Вернутся к фанфику

14. Инициация

25 декабря 2024, 23:32
      Сенку стоял у настежь распахнутого окна, опасно перевалившись через подоконник. Он упирался голыми ладонями в наметённый снег и смотрел вниз. Ген не сразу заметил, что он курит.       Сенку походил на того, кто нарочно пытается замёрзнуть.       Что делать? Уйти? Оставить один на один с отрицанием? Пошутить? Обесценить момент неуместной шуткой про сейшельские орехи? Что, блядь, придумать?!       Ген перелистывал тысячи воображаемых страниц в поисках ответа на вопрос:       Орфей спускается в Аид за Эвридикой? Близко. Но не то.       Воспоминания Марселя о мёртвой матери в антураже парижского содома? Увы, мимо.       Смерть Кэтрин на руках Фредерика? Ау, очнись! Ты вообще помнишь последние строки? «Немного погодя я вышел и спустился по лестнице и пошел к себе в отель под дождем». И всё. Чёрт побери, это всё.       Пруст. Хемингуэй. Чехов. Ремарк…       Гениально. Больно. Страшно. Но нет.       Нет, нет и ещё раз нет.       Не то.       Всё не то. Ген прочитал столько книг, пропустил через душу тысячи историй, в оригиналах, в адаптациях, в переводах, в критических разборах… Бестолку. Он не мог найти универсальный рецепт. А Сенку продолжал сжимать в зубах сигарету, ронять пепел на снег, смотреть в одну точку и не двигаться.       Бесполезный. Ген смехотворно бесполезный.       — Сенку-чан, позволь мне…       Ген, сам влекомый скорее инстинктом, невесомо прикоснулся к плечу и, не получив никакой реакции, аккуратно потянул Сенку назад.       Сенку поддался. Ген смог утянуть его обратно в комнату.       За прошедшие сутки тишина стала близким знакомым. Неловкая, уютная, острая, мягкая — разная. Тишина во время работы, тишина от смущения, тишина после пробуждения, когда находишь себя на груди своего спасителя и слушаешь его сильное сердце…       И только сейчас тишина стала воистину невыносима.       Ген видел, что Сенку не способен переступить через неё.       — Поделишься никотином?       Сенку вскинул потерянный взгляд, желая задать очевидный вопрос. Ген поднял здоровую руку, останавливая его. Не надо, Сенку-чан. Ген сам ответит.       — Я где-то слышал, что никотин расширяет сосуды, вдруг, поможет согреться?       — Вообще-то, он сужает сосуды, – фыркнул Сенку отстранённо, но этот маленький, такой привычный звук из его уст, вернул пару красочных тонов в застывший мир.       Это всё, чего Ген и желал. Отказ его не смутил.       — Хотя потом никотин может дать обратный эффект, – Сенку вдруг примирительно протянул пачку с зажигалкой.       Как неожиданно.       Ген принял подношение, и тут же понял, что ему не справиться одной рукой. Сигарету-то в рот засунул, а с зажигалкой начались проблемы.       — Эм, Сенку-чан, не мог бы ты…       Сенку молча забрал зажигалку и подсветил стужу между ними.       Ген прикурил.       — Спасибо.       Честно говоря, курить-то особо и не тянуло. Начнём с того, что Ген это не любил, а закончим тем, что если Ген и спрашивал у тела, чего оно хочет, то в ответ получал однозначное: пожрать, посрать, поспать. Вот в таком порядке. Причём, между вторым и третьим пунктом уже аккуратненько втискивалось неуверенное «написать пару строк». Вдохновение не терпело комфорта. Оно приходило к Рильке и Толкиену в окопах, к Джойсу на похоронах матери, к Данте в изгнании, а, значит, не было ни шанса, что оно обойдёт стороной очередную жертву.       Пронизывающий холод втекал на кухню грубыми лапами, лез под одежду и кусал до колючих мурашек. Ген поёжился, втягивая дым не умеющим курить школьником — одними щеками.       И посмотрел на Сенку.       Сенку же выглядел предельно далёким от мирских забот. Почти два дня суровых условий лишь немного добавили хаоса в его и без того скомканную попытку подвязать волосы. Он продолжал гипнотизировать мир за окном, выдыхая дым вперемешку с паром. Непокорный судьбе и фактам. Человек, твёрдо стоящий на земле, и совершенно оторванный от реальности в мыслях. Человек дихотомия. Ген чувствовал это на подкорке, но теперь видел ясно: Сенку полукровка. И как положено метису, красив. В его профиле проступала чёткость европейской породы вместе с волей и разумом. Каждый раз, когда он затягивался, Сенку чуть прикрывал глаза, а длинные светлые ресницы выделялись на фоне благородных синяков.       В японских легендах таких, как он, приносили боги. Оставляли в лесу и смотрели, сколько хаоса натворит их волшебное чадо в мире глупых людей.       Ген представил, как инопланетяне прилетают за Сенку и забирают его на Луну.       Ген усмехнулся.       — Чего ржёшь?       — Тебя в детстве не в бамбуке нашли?       — Я тебе вроде сигареты дал, а не дурь.       — А есть?       Перебрасывание словами очевидно возвращало Сенку в норму. Он знакомым Гену движением сжал старый бычок и принялся за вторую сигарету. Правильно, хоть так — двигайся, приходи в себя, только не сливайся с зимой. Ген позаботится об остальном.       Он оглядел кухню. Бардак. У них тут куча незаконченных дел: чистая вода, грязная вода, на столе мусор после батареек, банки, склянки, чашки… Упадничество откладывается. Ген вообще-то всё ещё хочет жрать.       Он взял кастрюлю, в которой болталась вся грязь токийского неба.       — Ты уходил ставить её на мороз, не так ли?       Сенку вперился в злосчастную кастрюлю. В холодную воду. В разбегающиеся от стенок концентрические круги. В блестящую поверхность. И кажется не верил, что ему дают шанс замять происходящее.       — Да, – Сенку в две глубокие затяжки расправился со второй сигаретой и перехватил кастрюлю, – да, я ставил её, просто… Открыл окно пошире, чтобы… Чтобы проверить. Посмотреть. Как там. И решил покурить заодно.       — Конечно, Сенку-чан.       — Ага. Да. Эм… Спасибо. За помощь.       — Не стоит.       Сенку поставил кастрюлю. Ген закрыл окно.       — Ты как хочешь, а я бы выпил чаю и пожрал. Сдаётся мне, эту воду, – он указал на другую кастрюлю, – уже можно использовать для чего-то приличного? Что теперь?       Чёткая задача запустила процессор Сенку. Сознания в глазах прибавилось. Всё. Очнись, дорогой. Не время раскисать.       — Хорошо. Пора разжигать огонь.       — Пришло время тумбочки? – Ген плутовато подмигнул.       — Мы можем просто сжечь бумагу из твоих запасов, – Сенку оглядел потолок, видимо в поисках детектора дыма. – Хотя было бы замечательно найти что-нибудь потолще. Картон. Или ДСП.       — Я хочу сжечь тумбу.       — А ты вообще уверен, что она из дерева?       Они реально пошли в коридор рассматривать тумбу. Если бы у тумбы была душа, она бы ушла в пятки. Точнее, в ножки. Потому что, когда два холодных и голодных человека видят в тебе препятствие на пути к теплу и еде, шансов договориться ноль. Тебе кранты, маленькая тварь. Молись тумбочному богу и надейся, что у тумбочек есть загробный мир. Хотя, ты была плохой тумбой. Тогда молись, чтобы загробного мира не было. Иначе тумбочный ад примет тебя в свои распростёртые объятия.       — Ты всегда придумываешь истории для предметов, перед тем, как избавиться от них? – Сенку пропустил короткую улыбку. Ну слава богам. Хоть тирада Гена о тумбочном «том свете» и пахла чудесным абсурдом, свою функцию она выполнила.       — Об неё спотыкались даже прекрасные ножки Вайнберг, время мстить.       Тумбе не повезло. Она действительно оказалась деревянной.       Ген быстро выпотрошил её, и вот они с Сенку уже несли несопротивляющуюся жертву на заклание. Она молчала, как ягнёнок.       — Тяжёлая, зараза. Ну ничего, я знаю, как избавляться от улик.       — И как же? – Ген тоже засмеялся от рассуждений Сенку вслух.       — Скормим останки свиньям, только сначала выдерем зубы и ногти.       — Приятно иметь дело с профессионалом.       На кухне Сенку технично выстелил многослойную защиту пола из фольги, порвал выданные Геном черновики, сложил пару штук комками, сверху домиком пристроил оторванные ножки тумбочки и, наконец, поджёг конструкцию зажигалкой. Разгорелось знатно.       — Открой окно, чтобы дым выходил, – приказал Сенку.       — Интересно, – Ген распахнул створки, поёжившись, – решит ли кто-нибудь вызвать пожарных?       — Удачи, к новому году доедут.       Дело спорилось. Из подручных средств Сенку соорудил жаровню, поставил на неё первую кастрюлю, и оба принялись ждать.       — Если повезёт, хватит даже на то, чтобы обтереться тёплым влажным полотенцем, – в походах помогало поддерживать чистоту.       Ген засиял:       — Ты ходил в походы?       — Да. В горы.       — Любишь горы?       Сенку посмотрел на Гена так, будто ответ очевиден.       — Однажды, мы с друзьями добрались до серных источников Сиретоко.       — Жопа мира!       — Я в курсе. В этом и смысл.       Под треск костра Сенку начал рассказ, как его друг Хром…       — Это не так же зовут мужа сестры Кохаку-куна?       — Да-да, он, этот дебил.       …Так вот, «этот дебил» умудрился упасть в сернистое облако и чуть там не задохнуться. Ген сам не дышал, пока Сенку делился подробностями спасения. Судя по тому, что Рури не вдова, Ген знал главный спойлер, но сидящий у живого огня Сенку умудрялся рассказывать так, что становилось действительно жутко. Образы безлюдных гор, крови на снегу и умирающего товарища ещё долго потом не выветривались из головы.       — И мы несли его, блюющего лёгочным эпителием, до лагеря. И если ты думаешь, что в горах расстояние измеряется километрами, то у меня плохие новости, – огненные блики плясали в красных глазах, – до точки в нескольких метрах иногда можно добираться час. Особенно с тяжёлой ношей. Всегда спрашивай у проводника время.       — И сколько вы его тащили? – Ген сглотнул.       — Не знаю. И никто уже не скажет. Это странно, я помню каждый камень, каждую неровность, об которую споткнулся, видимо, стресс так влияет на память, но я правда не могу вычислить, сколько времени мы добирались до лагеря. И Тайджу тоже. У Хрома тем более спрашивать бесполезно. Врачи потом сказали, промедли мы ещё немного, и от лёгких бы ничего не осталось.       — И как Хром-сан теперь?       — Проверяется каждые полгода, но живой. Он же бессмертный, потом снова хотел туда поехать за редкими образцами, но Рури не отпустила.       — Прекрасно её понимаю!       Дальше последовало красочное описание подъёма на Фудзи в самый не сезон, попытки взять пробу из жерла для исследований, внезапная лекция о теории узлов, потом резкий скачок в астрономические дебри, ведь, оказывается, половину подъёмов Сенку делал ради наблюдений неба… Он мешал истории, как маг в котле, вбрасывал туда новые подробности, кипятил сюжетные повороты и управлял процессом. Ген уставился в пожирающий его черновики огонь, вдыхал дым, который совершенно точно пропитает всю квартиру, и слушал сказки о жизни, которой у него никогда не было. И не будет. Жизнь, полная приключений, взаимопомощи и созидания. Прекрасная жизнь для тех, кому дано.       А Гену не дано.       Ничего, он смирился.       — Скоро всё будет, – Сенку решил, что Ген залип на кастрюле в нетерпении. – Сначала чай, потом еда, потом всё остальное, верно?       — Верно. – И погодя, Ген полушёпотом выдохнул: – Как же мне повезло, что ты оказался рядом.       — Повторяю, ты и без меня бы справился.       Сердце болезненно сжалось, его захватила неестественная обида. Нет. Не за себя. Гена ударило поддых от того, как пренебрежительно Сенку относился ко своим уникальнейшим навыкам. Жуткое неуважение! Вопиюще неправильно!       — Я знаю, что справился бы, но сделал бы это без удивительных монетных батареек, ледяных экспериментов, костра в квартире и интересных историй. То, как ты решаешь проблемы, поражает. Твой жизненный опыт ценнее всего, что я мог бы желать. И я благодарен тебе за возможность увидеть волшебника в действии. Ты настоящий маг нашего мира, Сенку.       Сенку заметно напрягся. Поджал плечи, как перед избиением, и строго нахмурил брови.       — Спасибо, – буркнул он.       — Тебе спасибо.       Ген продолжил наблюдать. На его памяти люди реагировали на похвалу немного иначе. Расцветали и улыбались, а не выпускали иголки.       Хочет ли Ген в это лезть?       Ну, вообще-то, да.       Надо ли это делать?       Сенку встал, подошёл к тумбочке и безжалостно выломал из неё дверцу, чтобы подбросить в костёр.       Пожалуй, нет.       Ну, не сейчас точно.       Вода вскипела быстрее, чем Ген ожидал. Он порывался помочь, но Сенку опять приказал не мешать. Максимум, разрешил подать чашку. Так что достаточно скоро Ген хлебнул ароматного чая.       — Я в раю!       — Это только начало.       Проницательность старины Маслоу поражала. Сколько Ген себя помнил, пожрать и поспать у него имелось всегда, с социальным уровнем, правда, промашка вышла, но ничего, и это тоже преодолел. Поэтому сутки без еды и тепла привнесли в его миропонимание чуть ли не терапевтический эффект. Экзистенциальный точно. Сытый, относительно чистый, в новом белье, укутанный под одеялом — Ген лежал на диване в библиотеке, потягивал чай и балдел. Ну да, со сломанной рукой, но не всё же сразу.       Ситуация поразительно напоминала один бородатый анекдот.       — Сенку-чан, знаешь анекдот про свинью?       «Сенку-чан», тоже значительно посвежевший и опять любопытствующий около книжных полок, с неохотой обернулся.       — Нет.       — Приходит к настоятелю храма крестьянин…       — Ген, я не просил рассказывать.       — …и говорит!       Сенку очень громко вздохнул. Очевидно, Гену позволяли продолжать исключительно по доброте душевной.       — «Жития мне нет! Теснюсь в маленькой хибаре: жена, тёща, трое детей, все по потолку носятся, жена по мозгам ездит, тёща пилит, дети орут, денег нет, что делать, сенсей?» А настоятель в ответ: «Заведи свинью». – Ген сделал паузу, ожидая от Сенку хоть какой-то реакции. Хрен там. Даже брови не повёл. – Тогда крестьянин взмолился: «Какую свинью?! У меня маленькая хибарка, места нет, жена, тёща и трое детей! Я сплю прижавшись к стенке!» – Ген изобразил беспокойный сон бедного крестьянина, но и это не проняло. Ген, копя в душе разочарование, продолжил: – И вот ноет крестьянин, ноет, а настоятель повторяет всё одно: заведи свинью, да заведи свинью. Делать нечего, негоже не слушать сенсея, завёл мужик свинью. Через неделю приходит и снова плачет: «Дети на свинье носятся, её дерьмо разбрасывают, жена со мной не разговаривает, тёща визжит похлеще свиньи, сама свинья всё выжрала, скоро меня сожрёт, сенсей, мир рушится, что делать?» И тогда настоятель говорит: «Продай свинью».       Уголки губ Сенку чуть дёрнулись. Ген бы списал эффект на игры теней, если бы не смешливое:       — И что дальше?       — А дальше приходит крестьянин к настоятелю через неделю снова, и говорит: «Спасибо, сенсей! Как продал свинью, так хорошо стало!»       — Пф-ф.       Сенку пренебрежительно фыркнул и отвернулся к книгам, но Ген заметил, как его глаза осветились лучистым весельем. Ему шло смеяться. Улыбка и азарт подчёркивали красоту стократ сильнее непрошеной печали.       — Ну и к чему анекдот? – Сенку подцепил корешок в секции английской литературы. Ген почти поверил в его незаинтересованность разговором.       — К тому, что я сейчас прямо, как тот крестьянин! Сидел пару дней назад в комфорте, в тепле, с полным холодильником и, представь себе, от чего-то страдал, а потом пожил сутки без удобств, выпил чаю и вдруг та-а-к хорошо стало!       Сенку опять бросил потеплевший взгляд.       — Станет ещё лучше, когда электричество и воду подключат, – и чуть погодя тихо добавил, – и когда рука заживёт.       — Ну тогда я вообще кончу.       В целом, не такими уж и большими потерями обошлось им собственное спасение от голодной и холодной смерти. Сенку просил не драматизировать и не называть это «спасением», мол, посреди Токио сдохнуть может либо безнадёжно больной, либо дебил, но, вот совпадение, Ген как раз причислял себя к последним, так что, да, Сенку-чан, Ген был близок к смерти, как никогда ранее. В любом случае, треть ублюдской тумбочки уже превратилась в угли на полу кухни, а дым прокоптил полквартиры, и это ровно та плата, которую Ген был готов отдать за собственное выживание.       Окажись Ген в каменном веке, он бы Сенку душу продал, лишь бы снова оказаться в приличных условиях.       — Нахуя ты мне в каменном веке понадобился бы? – Сенку очевидно не смущала привычка Гена размышлять вслух.       — А кто тебе политику партии будет выстраивать? Кто все переговоры вести? Вот так прилетят инопланетяне твои любимые, превратят нас всех в… Камень, во! Ты же каменный по своей фамилии, вот и скажут они тебе: «Полежи-ка булыжником несколько тысячелетий с остальным человечеством», — и всё. Откроешь глаза через много-много лет: вокруг одни аборигены, технологии на уровне неандертальцев и язык у них непонятный. Что делать будешь?       — Первый вопрос: откуда аборигены?       — Так инопланетяне людей на МКС окаменить забудут, они спустятся и расплодятся.       — Ага, отлично, а зачем всё это?       — Ну… Расу нашу проверить… На интеллектуальное развитие!       Сенку очень выразительно указал на чашку в руке Гена:       — Ты что там пьёшь? Это точно чай?       — Точно-точно! На десять миллиардов процентов! – передразнил Ген.       Сенку показал дружелюбный фак.       — Что-то не припомню, чтобы ты писал сай-фай, у тебя всё фентези да фентези.       Ну вот опять Сенку задаёт вопросы не в бровь, а в глаз. Давай, Асагири, признавайся в грехах.       — Потому что в фентези можно устроить любую фигню и спрятаться за условностями жанра. Ты просто накидываешь нужные характеристики мира, выдаёшь несколько аксиом и вперёд. Развлекайся. Конечно, будет неплохо, если ты свои же правила не нарушишь к концу книги, но это не обязательно. – Ген грустно поболтал чай в чашке. – Лёгкий жанр. Что у Толкиена дыры, что у, прости за упоминание всуе, Роулинг. Самое смешное, что девяносто девять процентов читателей даже не заметят косяк. Люди читают через во-от такое сито, – Ген прикрыл один глаз и посмотрел на Сенку сквозь ручку чашки. – Им не логика нужна, а субстрат в который можно сунуть голову и отключить мозг.       — Ну, – пожал плечами Сенку, – видимо, я тот самый один процент, которому даже в фентези нужна логика.       — Ну и зря! Очень-очень зря! Фентези — это просто умное название для сказки. Читатель приходит туда за эскапизмом. И ты себе удовольствие не порть. Ты не найдёшь фентези без ляпов.       — Вроде не замечал у тебя «ляпов».       — Ну конечно, – Ген с вызовом задрал подбородок, – а как же тот случай с героем, который умеет телепортироваться, но зачем-то искал ключ от двери?       Сенку поставил книгу обратно на полку и без шуток задумался, что-то выискивая в памяти. Наконец, он заключил:       — В книге этого не было.       Капец.       До Гена дошло.       — Ты прочитал?!       Сенку резко закашлялся и отвернулся, согнувшись пополам. Всё произошло так внезапно, что Ген подскочил с дивана, чуть не расплескав чай.       — Эй? С тобой всё в порядке?       — Да… В полном… – сипло раздалось из угла, – просто, э-э, пыль вдохнул. У тебя тут на книгах… Накопилось.       — Прости, я уберусь.       — Кха-кха... Забей.       Сенку упорно не разгибался. Издалека он напоминал Голлума, ищущего кольцо всевластия.       — С тобой точно всё в порядке?       Сенку наконец выпрямился и кивнул, лишь мельком посмотрев на Гена. Чудаки эти учёные.       — Короче, да, – пробубнил Сенку сторону. – Я прочитал, кхм, твои книги. Ну, не все, но… Мне чуть-чуть до конца второй трилогии осталось.       Ага.       Всё-таки прочитал.       Ген принял новый факт жизни, поставил кружку на пол, откинулся на диван и задрал одеяло до головы.       — А-а-а! – взвыл он. Катастрофа. Ка-та-стро-фа!       — Хватит орать.       Ген аккуратно вытащил нос из-под одеяла и громко с ужасом прошептал:       — Ты читал мой бред! Ты читал мой бред! Почему ты вообще ещё хочешь со мной общаться?!       — Да нормально написано, что ты заладил?       Ген бы растрактовал тон Сенку, как растерянный, если бы мозг не был занят созданием фатальных сценариев. Всё. Конец. Сворачиваемся. Гена точно уже записали в пациенты дурдома, теперь понятно, почему Сенку всё это время смотрел на него, как на имбецила. Всё сходится.       — Я правда не могу вспомнить у тебя с ходу ни одной сюжетной несостыковки, – продолжал тем временем Сенку, – не знаю, какими приёмами, но тебе удаётся создать ощущение реальности мира. Знаешь, как будто ты в нём правда жил. Мне… Понравилось. И ты не обижайся, но экранизация — гавно. Книга на десять миллиардов процентов лучше. Как ты вообще допустил, чтобы по хорошему сюжету создали такую халтуру?       Ген бы сказал, что сама идея — включиться в создание медийного продукта по его вселенным, тошнотворна. Много. Лишнего. Внимания. Потом придётся отстаивать мнение, спорить, делать вид, что всё это важно… Да нихуя оно не важно. Это просто вульгарный энтертеймент. Развлекуха для круговорота денег в природе. Пустая трата времени и сил. У них там что, экранизация Ричарда Третьего? Или Библии? Камон, Феллини воскрес, чтобы снять фильм по книге Гена? Смешно.       — Я никогда не контролирую то, что делают по моим книгам. Это принципиальная позиция.       — Почему?       — Не велика ценность. Как говорил Ницше, в стадах нет ничего хорошего, даже когда они бегут за тобой. Мои истории пусты и забудутся вместе со мной, даже стараться не хочу.       Сенку покачал головой. Ген почти пристыдился.       — Я впервые вижу человека, который тратит свою жизнь на то, что не ценит. Почему ты тогда не займёшься чем-нибудь другим?       — Я больше ничего не умею. – Ген готов повторять до бесконечности: письменность — простейший навык, доступный каждому. – Поверь, Сенку-чан, если дать тебе задачу написать рассказ, уверен, через несколько попыток ты выдашь нечто, что тоже сможет забрать литературную премию. Ты просто не занимаешься фигнёй, потому что у тебя есть человеческая работа.       Сенку коротко прыснул, вкладывая в смешок доходчивое «ну и кретин».       — Ты правда считаешь, что любое писательство, это глупость? Ты только что унизил всех, от… На кого там все молятся? На Толстого? Вот ты унизил всех от Толстого, до… Не знаю. До Конфуция? Он тоже много всего написал.       — У них у всех помимо книг были другие дела. Им было чем заняться по жизни.       — Ген, прекращай, – Сенку упёр руки в бока точь-в-точь «фи» из греческого алфавита. Гена всегда веселила эта буква. – Ты понимаешь о чём я.       Даже если Ген понимал, лично себя он считал позорным исключением.       — Как ты вообще стал публиковаться, с такими установками? И если не любишь фентези, то почему сам пишешь в нём?       — Я уже объяснял, – Ген решил проигнорировать первый вопрос, – фентези — лёгкий жанр.       — А что не «лёгкий»?       — Реализм, исторический роман, классика… Но не сказки точно.       — Ну так вперёд.       Гену критически не нравилось, куда катится весь разговор.       — Я не пишу о вещах, которые могут быть связаны с нашим миром.       — С чего это?       Сенку присел на другом краю дивана с какой-то книгой в руках. Ген решил зацепиться за неё, как за спасательный круг.       — Что ты взял?       — А, это? – Сенку неловко свёл плечи, пойманный с поличным, он показал обложку. «Приключения Оливера Твиста». – Увидел у тебя, вспомнил, как нам в детдоме читали.       — М-да, такое только в детдоме и читать, – Ген отставил чай подсел ближе, неловко опираясь на здоровую руку. – И часто вам скармливали сюжеты с сиротами?       — Постоянно, – Сенку раскрыл книгу, перелистнув несколько страниц. – Но только те, где в итоге побеждают «правильные» люди. Никакой антиморальщины. Добрые вознаграждены, злые побеждены, – он отстранённо вздохнул, его взгляд устремился сквозь текст.       — Тяжело было? – Ген аккуратно подвинулся ещё ближе. – Я имею в виду, в детдоме.       — Да нет, нормально. Еда, вода, тепло, всё как в анекдоте про свинью.       — Но сама свинья тоже была, да?       Сенку неуверенно пожевал губы. А потом выдал то, от чего у Гена перевернулось внутри.       — Всё это кажется таким неважным сейчас. Ты никогда не думал, что в конечном итоге только мы решаем, что может нас ранить?       Ген неуверенно кивнул, боясь спугнуть.       — Ты понял это в детдоме?       — Наверно… Да. Был момент, когда мне было очень… – Сенку явно не привык подбирать слова к чувствам. – Больно? Но однажды проснулся и понял: да пошёл он к чёрту! – Кто «он», Ген спросить не успел. – И всё устаканилось. А потом и отец забрал.       Загадка по имени «Сенку» усложнялась каждую минуту. Ген не успевал снимать слои, как там оказывались новые. И каждый неожиданнее предыдущего. Во взрослом, отрицающем чужое мнение Сенку оказывается прятался потерянный ребёнок с очень сильным сердцем.       — Тебе больше не больно? – бережно шепнул Ген.       Сенку покачал головой.       — Не больно. Я понял, что всё вокруг — результат моего же выбора, поэтому пусть лучше меня будут ограничивать реальные законы физики, чем дурацкие страхи из головы, – он пристально посмотрел на Гена, ища понимания. – Каждый сам король своего кошмара.       Сердце ёкнуло. Внутри тряхнуло, как в вагоне, потерявшем локомотив. За одно мгновение вечно полный слов рот Гена опустел. В мыслях застряла одна и та же фраза.       «Каждый сам король своего кошмара».       Кажется, нечто похожее Ген уже слышал. «Мы воспринимаем собственные ограничения, как ограничения мира, в котором живём». Но кто это сказал? Тоже Ницше? Нет. Кто-то, кто вдохновил самого Ницше. Старый, злой философ. Шопенгауэр? Да. Шопенгауэр. Похоже на него. Что-то такое и должен был родить неисправимый мизантроп, обожавший Канта и Будду одновременно.       Сенку, не ожидая ответа, окунулся в книгу, молча переворачивая страницы. От него исходило тепло и спокойствие.       Ген устало положил тяжёлую голову на спинку дивана. Он не выспался. Несколько часов отдыха не принесли бодрости. Облегчение, но не больше. Потому что случилось невероятное: Гену опять что-то приснилось! Двадцать девять лет мозг предпочитал просто отключаться раз в сутки, а теперь, неожиданно, врубил кинотеатр. Чудо. Это же реально…       — Сенку-чан, – Ген выпрямился, поражённый своей догадкой, – а какое сейчас число?       Сенку уставился в стену, что-то высчитывая.       — Двадцать четвёртое, или уже двадцать пятое.       Рождественское чудо! Так, значит, сны Гена — Рождественское чудо! Не иначе!       — Мы чуть не пропустили Рождество! С Рождеством, Сенку-чан!       — Да-да, – отмахнулся Сенку, хоть и не без улыбки, – и тебя. Не думал, что тебе есть дело до европейских праздников.       — А почему бы не присоединиться ко дню рождения хорошего человека? – Ген подмигнул. – Мне нравилось тусить в предновогоднюю неделю в Америке, столько вкусного готовят!       — День благодарения тоже празднуешь?       — Ну если кто-то запечёт индейку…       — Кажется, я понял, что тебе нужно от праздников.       Еда — безусловно важная часть, но важнее всего — общий ажиотаж. Что в Японии, что на западной стороне круглого мира — любой большой праздник превращался в момент объединения. Вы можете быть незнакомы, может вы, даже, родом из враждующих стран, но вот случается событие, и вы оба послушно цепляете его атрибуты, улыбаетесь после поздравления и чувствуете себя частью общего. Для Гена, не знающего, кому он принадлежит, праздники или огромные чемпионаты казались единственным способом почувствовать контакт. Заземлиться, прислушаться к миру и стать частью целого.       Хотя бы на день.       — Хочешь… Я тебе тоже почитаю? – Ген не поверил своим ушам. Сенку смущённо попытался объясниться.– Ну, ты же мне читал.       — Тебе не обязательно…       — Считай это моим подарком. Делать всё равно нечего. Что хочешь?       Сказку про кота, который жил миллион раз, — подумал Ген.       И тут же рассмеялся внутри себя. Какое глупое желание. Подобное просят читать родителей в детстве, но никак не взрослых людей. И почему Ген вообще об этом подумал?       — Раз уж ты взял Оливера Твиста, давай его. Диккенс классно писал. Ты, кстати, знал, что это первый роман, где главный герой от начала и до конца ребёнок?       — А как же всякие сказки, где герои дети?       — Не считается, – отрезал Ген, – сказки, это старый записанный фольклор без автора. До Диккенса существовали авторские произведения, где описывали детство героя, но основные события всё равно происходили уже во взрослом возрасте. Просто минутка литературных фактов. Пришлось к слову.       Сенку хмыкнул, удовлетворённый ответом.       — Начать сначала?       Какой правильный вопрос! Неужели не один Ген читает книги с середины?       — А ты бы с какого момента начал?       Сенку в извечной манере взял паузу подумать.       — С ограбления. Напряжённый момент. В детстве я его боялся.       Забавно, как некоторые пугающие вещи в детстве становятся любимыми во взрослом возрасте.       — Вот и решили, – подытожил Ген. – Давай тогда с ограбления.       Сенку отыскал момент и начал. Ген же сжался калачиком, сколько позволяли толстое пальто и загипсованная рука, и, расслабившись, вернул голову на спинку дивана. Только тогда Ген обратил внимание, что Сенку взял английский вариант, а не японский. Приятно.       И голос у Сенку тоже. Приятный.       Уже засыпая, Ген подумал, что возможно сны — не единственное чудо. Потому что впервые за неисчислимое количество лет Ген на Рождество у себя дома. Но самое удивительное: не один.

***

      Какой это раз? Третий должно быть. И всё то же самое: Ген тревожит лакированными туфлями песок, пытается подобрать слова, ищет правильную позу, но ничего не меняется. Труппа не выходит. Толпа не затыкается. Орёт, проклинает, кидается мусором. Сценария нет. Действительно, откуда он возьмётся, если сцены тоже нет? Манеж — не сцена. Здесь должна быть программа.       Крики нагоняли и били незримым хлыстом. Ген пытался зажмуриться, но не мог. Он так хотел помощи. Хотя бы подсказку, хотя бы маленький намёк, что он делает не так. Был бы тут Сенку, он бы наверняка что-нибудь придумал. Он говорил, что научился справляться с болью, что победил её однажды, и Ген верил. В мир — тот самый — особый, живой, не иллюзорный, без самообмана и анестезии. Мир, в котором Ген тоже что-то понял и изменил.       — Бу-у-у! – ревела толпа.       Ген мечтал вернуться обратно. Вырваться из кошмара. Домой. В спасительную библиотеку, туда, где вместо неуправляемых образов стройными рядами стоят обезвреженные бумагой и чернилами прирученные истории.       В реальность.       — Это сон, – наконец вспомнил Ген. Он попытался вглядеться в первые ряды, но никого не увидел, софиты слепили. – Это. Сон.       Зрители замолкли.       И тут же взорвались с новой силой. Прямо в лицо прилетел бумажный стаканчик.       Всколыхнувшийся в груди страх скрутил горло, Ген почти выпустил контроль, проваливаясь в панику, но удержался. Нет, не проведёшь. Как Ген вообще мог забыть, что оставил реальность позади? Уже третий раз он здесь, и третий раз чуть не попался в ту же ловушку. Он просто не понимал этого. Просто забыл, что во сне.       Что он тут главный.       И что он король своего кошмара.       У незримых зрителей сорвало крышу окончательно. На манеж гипертрофированно полетели тухлые помидоры, а внутренний голос, так похожий на свой собственный, кричал: «Смотри, что ты наделал?! Ты всё испортил! Это ты во всём виноват!»       — В чём я виноват?       На это голос не ответил.       — Скажите, в чём я виноват? – спросил Ген уже у разъярённой толпы.       Всё так же: без ответа.       Ему никогда не ответят.       Потому что это не зрители смотрят на Гена, это Ген смотрит на них.       Он расправил плечи, позволяя себе отсечь лишнее и сконцентрироваться на ощущениях. Он нырнул во внутренний океан, ища путь. Силу. Смысл. Пропитывающую сон идею. Он погрузился в самые глубины своего сердца.       И нашёл.       Ген уловил тепло, текущее из сердца в ладони. Он взмахнул рукой: легко и чётко, будто делал это всю свою жизнь.       Меж пальцев материализовалась карта.       Бубновый туз. Хороший знак.       — Пора менять жанр, – улыбнулся Ген шумящей толпе. По телу маршировал мандраж. – Вы мне надоели. – Он, как дирижёр, зажав карту, поднял руки, приказывая заткнуться. – Пиано пианиссимо. – Толпа покорно смолкла. Ген вытащил из воздуха ещё одну карту. Валет треф. То, что нужно. – Софиты в ложу, пожалуйста. – Зал покорно осветился.       И тогда Ген наконец увидел правду.       Насколько она была возможна во сне.       Бесчисленные, уходящие под купол сидения зрительного зала занимали манекены. Их деревянные болванистые головы прикрывали листы бумаги, а на бумаге небрежными кляксами, чернели точки-глаза с безобразными дугами-улыбками. Отвратительно безвкусные уродливые поделки. Тот, кто их создавал, даже не старался. Торопился, зная, что они не больше, чем массовка. Их не любили, в них не чувствовалось ни грамма души. Даже жалеть нечего.       Ген подошёл к полосатому борту и, колеблясь мгновение, встал на него. Пора валить из цирка на свободу.       Ген пересёк границу.       Он вышел на лестницу между рядами. Главный свет бежал следом. Ген поднимался и поднимался в кромешной тишине, но ряды всё не кончались. Тогда Ген обернулся.       Манекены смотрели на него.       Каждое наспех созданное лицо неотрывно следило за ним.       — Умолкли, и на том спасибо.       Манеж с высоты уменьшился. Как же, должно быть, жалко Ген смотрелся на том клочке пространства, пока пытался соответствовать роли. Бессмысленно. Незначительно. Как же он сам по сути своей незначителен. Мастерство избегать внимание Ген отточил в совершенстве. Ему не понадобится изображать из себя что-то, если он достаточно ловок, чтобы не попадаться на глаза.       Хорошая стратегия. Жаль, не работала.       Ген поднялся ещё выше. Манекены синхронно двинули головами.       С другой стороны, если всё вокруг лишь плод воображения, не свершается ли сейчас самосуд?       Ген подошёл к ближайшему манекену, снова взмахнул ладонью и показал ему карту.       — Что видишь?       Манекен молчал. Ну конечно, с чего бы бездушному уметь говорить.       — Там король пик, да, дорогой? Плохие новости для тебя.       Ген перехватил карту и рассёк краем лицо манекена. Перерезанный лист ещё не приземлился на пол, когда сам манекен громко рухнул, рассыпаясь по шарнирам.       — Минус один.       Десятки-сотни-тысячи, Ген и не представлял, сколько образов-болванок хранит в подсознании. Непроработанные оболочки. Без цели и смысла. Пустые изначально они становились сосудами для безосновательных страхов.       Ген это сам понимал.       — И как от вас избавиться?       Он сорвал по пути ещё несколько «лиц». За ним выстлалась дорога из рассыпающихся по ступеням деталей. Лестница не кончалась. Ген шёл и шёл, но купол оставался недосягаем подобно миражу.       — Меня не хотят отпускать, да?       Манеж превратился в далёкое пятно.       — Как же мне выбраться?       Ген чувствовал: за ним наблюдают. Наблюдают и насмехаются. И речь шла не о бессердечных манекенах. Здесь был кто-то другой. Злой. Опасный. И очень сильный.       Ген не представлял, кто это, но знал, что их встреча неизбежна.       Он сложил пальцы лисьим окном, прицелился и повёл по рядам.       — Кагомэ, Кагомэ, птичка в клетке, – Ген зашептал детскую считалку, выискивая сам не зная что. – Когда же, когда же ты её покинешь? – Болванки сидели стройными неподвижными рядами. Лисье окно молчало. – В рассвете заката сгинут журавль и черепаха. – Тишина. – Кто же притаился за моим лицом?       Сзади упало неколько деталей.       Ген резко повернулся.       За спиной стоял Он.       Сам Ген.       От испуга Ген расцепил лисье окно, вытащил карту и со всей дури зарядил дёрнувшейся рукой по копии, рассекая от глаза до отвратительной улыбки.       И взвыл от боли.       Через мгновение он смотрел на стену собственной библиотеки, держась за лицо.       Кажется, он только что сам себе влепил пощёчину.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!