Вернутся к фанфику
13. Выживание
24 декабря 2024, 23:00 — Взываю к тебе, явись, – тысячу раз отработанным движением Змей прочертил в воздухе заклинание.
— О, дорогой, ты сегодня рано, совсем режим сбил? – Дверь возникла незамедлительно, гостеприимно открывая нутро. Но Змей не торопился. Есть разговор.
— Кто-нибудь приходил?
Дверь зависла на пару мгновений.
— Икс здесь, Мадонна в покоях, некоторые непоседы в Шалаше, остальные пока бодрствуют.
— А… А он? – Змей попытался скрыть интерес картонной небрежностью.
— Падшего найдёшь, где обычно.
— Нет, я не о нём.
Дверь снова зависла, но теперь Змей понял, что застал её врасплох. И от того ощутил, что врасплох на самом деле застали его.
— А он, – интонацией всё осознавшего сарказма протянула Дверь, – вертится в своём блядском цирке. Пусть в нём и остаётся до апокалипсиса.
— Всё никак не может пройти инициацию?
— О, поверь, он там надолго.
Действительно глупый вопрос. Змей помнил, сколько у него самого заняли попытки выйти из цикла. Незабываемый год страданий.
— Он взрослый, должен справиться быстро, – и почему это звучало, как самоуспокоение?
— Я бы не рассчитывала. Дети гибче, эмоциональнее и честнее, в отличие от упёртых взрослых.
— Он плакал сегодня, когда проснулся.
— Ах, бедный, как же мне его не жаль.
Змей усмехнулся. Продолжать диалог смысла нет. Нужная информация получена.
Он шагнул внутрь, не забыв мягко погладить Дверь по косяку в благодарность. Он знал, что ей приятно. И знал, что она ценит чужое внимание. Где бы ты ни был, не стоит ссориться с проводниками и порталами. Змей сам проводник. Он в курсе.
Шаг за порог — солнечные лучи вперемешку с оживлённым шумом окутали голову. Змей сделал глубокий вдох в надежде впитать тепло. На контрасте с холодным физическим миром, выморочное солнце ощущалось особенно ласково. Змей довольно прищурился и, наконец, приземлился на каменную брусчатку. Кто-то, завидев его, приветственно замахал.
Змей помахал в ответ.
Ну здравствуй, Такамагахара.
Он же Сион, он же Земля Обетованная, он же Вавилон, Иерусалим, Рим, Авалон, Елисейские поля, хоть Асгардом назовите — суть не изменится. Здесь, а точнее нигде, стояло сосредоточение стабильности внутри хаоса. Причём стабильность эта была у каждого своя. Сколько Змей ни спрашивал, каждый видел Такамагахару в собственном свете. В итоге, он даже перестал искать общее. Икс вообще уверял, что не видит никакого солнца, а сияние исходит от ламп в потолке.
Приколист старый.
Змей подставил лицо синему-синему небу. Ни облачка. Вопреки внешним катаклизмам, стояла прекрасная погода. Хороший знак.
Путь пролегал по каменным улицам. Вычурное позднее европейское средневековье эклектично смешивалось с современной восточной планировкой: то в соседнем доме глухо зашуршат бумажные сёдзи, то из-за поворота возникнет каменный собор, то рядом проедет всадник, то вдалеке затарахтит мотор. Ту разнохарактерную Такамагахару, какой её видел Змей, склеивала лишь неуловимая поволока индустриального прогресса: когда технологии уже продвинулись, а темп жизни ещё не рванул с третьей космической в дебри невероятного. Здесь правили чёткая размеренность и атмосфера цеховой работы. Здесь, казалось, не Змей ходит по земле, а земля проворачивается под Змеем. Хотя некоторые предпочитали игнорировать землю, как факт.
— Змей-са-ан!
В живот влетел увесистый арбуз. Не будь Змей готов, всей Такамагахарой бы потом отскребали с соседней стены. Бывало. Плавали.
— Ну здравствуй, Тыковка, – Змей приобнял арбуз, а через мгновение в объятиях оказалась крошечная девочка. Половину её лица закрывал гибридный шлем-очки, как у авиаторов, только в форме полосатой корки с хвостиком на макушке. – Ты чего спишь? Рано же.
— А что ещё делать? Мама заставила игрушки убирать, ску-учно!
— Отлыниваешь от работы, значит? – Змей беззлобно потрепал Тыковку за щёку.
— Не хочу сидеть дома! А в школу не пустили!
Змей разочарованно вздохнул. Кстати, об отменённой школе.
— Как у вас там? Не холодно?
— Не-а! Мама тепло одела! Колючий свитер, фу!
— У вас есть еда и вода? Вы связались с родственниками?
Конечно, Змей понимал, что спрашивать об этом бесполезно. А смысл, если утром он забудет всё подчистую. Он забудет даже о существовании целого человека, чья жизнь прямо здесь и сейчас ему важнее собственной. Но оставаться безразличным всё равно не мог.
Тыковка же беззаботно щебетала о вонючих старых шерстяных свитерах, волнующейся бабушке, которой повезло жить южнее, дурацкой математике и строгой маме, не давшей сделать снеговика, потому что: «А как тебя на таком холоде потом сушить?!» Тыковка передразнила строгую интонацию мамы, Змей выдал непедагогический смешок.
— Ты же знаешь, что мама права.
— У меня больше никогда не будет шанса слепить снеговика!
Прям вот никогда. Змея трогала детская категоричность. Если жил всего десят лет, снегопад воспринимается важнейшим событием. Может, способность видеть в простых вещах особенное и есть тот шаткий водораздел между детьми и взрослыми? Кто сейчас умеет получать удовольствие от жизни? Не боится брать от момента всё?
— Как проснёшься, слепи маленького снеговика на подоконнике.
— Идея!
За разговорами они оставили центральную площадь, нырнули в переулок и в один шаг оказались у Шалаша. Шалаш, как и всегда, пестрил всеми цветами радуги. Эпилептикам вход воспрещён.
— Ты сегодня возьмёшь меня с собой? – Тыковка летала вокруг, выписывая финтиля. Кажется, опускалась она лишь потому, что ей нравилось издеваться над законами физики: отталкиваться и снова взмывать в воздух. Змей так легко парить уже давно не мог, только если с разбегу и в три прыжка.
— А хочешь?
— Да!
— Тогда дай мне обсудить несколько дел с Иксом, и я весь твой. Раз уж заснули одновременно, пойдём вдвоём.
— Правда?! Только ты и я? – Тыковка на радостях перевернулась в воздухе, рассыпав вокруг маленькие звёзды.
— Да, – Змей поймал несколько звёздочек, они приятно пощекотали ладонь колючими искрами, – только ты и я, сделаю тебе эксклюзивное приключение.
— Э-эксклюв-зивное? – язык Тыковки запутался в зубах. Змей поспешил вернуть гармонию в мир.
— Экс-клю-зив. Что-то особенное, уникальное, редкое.
— Какое крутое слово! Ребята! Ребята! У меня новое слово! Новое слово! Эксклювзив! – Тыковка упорхала в Шалаш до того, как Змей успел поправить её второй раз. Ладно, утром родители разберутся. Потом ещё будут удивляться, откуда у десятилетки столь обширные лингвистические познания.
В Шалаше раздался взрыв — из дымовой трубы вылетел фейерверк, складывающийся в исковерканное слово. Как же дети обожали слова. Больше, чем их суть. В прошлом месяце, если Змею не изменяла память, над Шалашом горели «пепедастр» и «мавитон». Не спрашивайте. За орфографию ответственного не назначали.
— Подкармливаешь карапузов? – Икс, в извечной манере, возник чёртом из табакерки, делая вид, что ему этот мир абсолютно понятен. Тонкая высокая фигура, чёрный, застёгнутый под горло, плащ, металлические когти — весь его образ источал практически религиозную стать, а вышедший из-под контроля инициационный шрам, перечеркивающий британским флагом его бесконечно уставшую от жизни морду, только усиливали эффект. Змей так и не выпытал у Икса, в каком истерическом припадке надо проходить испытание, чтобы в итоге оно вылилось вот в это. – Ну что, малёк, ты там живой?
— Живой. Даже сплю сейчас в тепле. А ты как?
— М, – Икс нахально проигнорировал вопрос, – нашёл тело, об которое можно согреться?
Змей очень, он надеялся, очень, доходчиво закатил глаза.
— Не ёрничай, – отмахнулся Икс, – услышал, как ты меня звал, вот я и пришёл.
— Я просто хотел узнать, что с твоей задницей всё в порядке, и спросить, есть ли новости из лаборатории.
— Образцы в порядке.
У Змея отлегло на душе. Ему настолько полегчало, что он аж потерял контакт с землёй. Пришлось силой мысли опускать подошвы обратно.
— Да, я тоже рад, что генераторы заработали.
— Надеюсь, ничего не сломается и дизеля хватит, – Змей не зря думал о худшем исходе, он славился феноменальной неудачей. В его случае шанс, что что-то пойдёт по одному месту, всегда близился к единице.
— Запасов минимум на семь дней. – А вот у Икса, наоборот, даже безнадёжное чинилось и работало чётко. Так они со Змеем и жили. Один — тестировщик-катастрофа, другой — внебрачный сын скотча и изоленты. Первый разрушит то, что физически не могло сломаться, второй склеит и заставит работать, даже если оно умерло и не собиралось воскресать. Идиллия. – Ну и кстати, где же твоё «тёплое тело»? – Икс слишком резко сменил тему. Змей не понял, о ком речь.
— А?
— Ой, не делай вид, что после всего, что у вас было, вы не синхронизировались в ноосфере. Давай, я хочу уже познакомиться с Тем-кому-ты-сломал-руку и с Тем-чьи-книги-ты-не-читаешь-одинокими-ночами, – Икс изобразил пишущего человека. – Извини, не знаю Его истинного имени.
Змей, задумчиво посмотрел в сторону, выбирая между послать Икса на край света или рассказать правду.
— И как мне это понимать?
Ладно. Хуй его пошлёшь. И хуй ему правду не расскажешь.
— Тот-кому-я-сломал-руку проходит инициацию.
Рафинированный скепсис на лице Икса годился в эталонные театральные маски.
— Посреди жизни? У него писательский кризис что ли?
— Ты не понимаешь, – Змей замотал головой, – Он проходит инициацию впервые. Я лично нашёл Его в нестабильности и привёл к Двери. А она не хотела его пускать!
— Ему десять лет что ли, впервые инициацию проходить?
— Примерно тот же вопрос я Двери и задал, – Змей отстранённо почесал ухо, – но она уверяет, что Его нога не ступала сюда в сознательном возрасте. По крайней мере до вчерашнего дня.
— Я, конечно, слышал о людях, которые никогда не бывали в ноосфере, но обычно это касалось клинических идиотов, застрявших в интеллектуальном развитии на уровне амёб.
— Очень может быть Он один из них.
— Как ты нежно отзываешься о человеке, умудрившемся вытащить тебя на несколько свиданий подряд. По мне, так он гений.
Змей даже не успел возмутиться. Вот откуда он всё знает.
— Расслабься, я просто видел Мадонну сегодня, – Икс небрежно махнул когтистой рукой. – Свежие сплетни.
— Она в Шалаш заходила?
— Нет, зачем?
Змей опять попытался возмутиться, но Икс продолжил давать непрошеные комментарии:
— Энивей, я очень смутно представляю, как надо провиниться перед мирозданием, чтобы тебя отлучили от ноосферы, но, кажется, в жизни господина-А произошло нечто, что кардинально пошатнуло давно устоявшийся баланс. И интуиция мне подсказывает, что это нечто стоит прямо передо мной, – Икс с непроницаемым лицом уставился на Змея. Учитывая, что здесь никто не моргал, ощущение липкой жути коснулось почти физически.
— Вот не надо сваливать на меня ответственность за то, к чему я не имею никакого отношения, – через плечи по шее вверх к корням волос потёк жар смущения. Херово. – Мы просто общались.
— Ты уверен? Вы не заключали какие-нибудь контракты? Не обещали друг другу чего-нибудь безрассудного? Ходить каждый вторник в кино на ретроспективу Бергмана, например? Ну или жить вместе, пока смерть не разлучит вас? Вот что-то из этого бреда.
— Абсолютно точно нет, – Змей в прямом смысле сгорал.
— Насколько «абсолютно точно»?
Непоколебимая уверенность таяла в пламени сомнений. Они не заключали контрактов. Они не подписывали договоров. Они ничего друг другу не обещали. Никто. Никому. Ничего. Не должен. Ни Змей Ему, ни Он Змею. Особенно после того, как Змей умудрился сломать Ему руку. Ведущую. Без которой теперь Он не может ни есть, ни работать, ни пакет сока открыть. И они совершенно точно не совершали никаких сделок, потому что всё, что Змею надо, это просто удостовериться, что в ближайший месяц у Него не будет проблем с выживанием. Он должен хорошо есть, высыпаться и вовремя принимать лекарства, поэтому Змей обещал быть рядом, чтобы когда Он выздоровеет, с чистой душой…
О, нет.
Обещал.
Отрицание смешалось с паническим осознанием катастрофы. Щёки горели. В груди горело. Сердце горело. Всё горело. Змея закружило в огненном торнадо.
— Остынь.
Сначала Змей захлебнулся от ударившего в лицо холодного водяного потока.
— Какого чёрта! – злобно пробулькал он.
Потом тело охватили онемение и слабость.
— Ох, чёрт…
И только когда до ушей дошло инфернальное шипение испаряющейся с кожи воды, Змей, наконец, выдохнул и проморгался. Стало чуть легче. Ровно настолько, чтобы вылезти из бешеного тайфуна и ухватиться за иллюзию внешней стабильности.
Стабильность имела образ Икса с серебряной флягой в руке. На фляге красноречиво покоился символ христианского креста.
Вот он, пидор мормонский.
— Ты что, – просипел Змей, – использовал «святую воду»?
— Да, – невозмутимо ответил Икс.
И снова плеснул из фляги. Для профилактики, видимо.
— Спасибо, – нехотя выдавил Змей, безуспешно пытаясь пригладить лезущие в глаза мокрые волосы.
Вот теперь отпустило окончательно.
— Экзорцизм прошёл успешно, – Икс смотрел с несвойственным ему сочувствием. Ну, дожили.
— Псину свою будешь изгонять.
— Как раз шёл этим заниматься.
— Очень смешно.
— Смотреть, как ты пытаешься соврать сам себе — обхохочешься.
Фундаментальное правило субъективной истинны работало вопреки любым попыткам его избежать. Верти фактами, как хочешь, но сны знают правду.
И окружающие, как следствие, тоже.
— Он тебе нравится. – Не вопрос — утверждение.
Змей опять вспыхнул.
— Да он мне!..
— Конечно.
Очередная пощёчина водой воспринялась почти как должное.
Делать нечего. Время признавать очевидное.
— Да, нравится. С ним интересно. Не больше.
Нового самовозгорания не возникло. Змей выдохнул и тут же снова напрягся. Почему ему вообще показалось, что сон мог отреагировать на какое-то там «больше»? Форменная глупость! Нет-нет-нет. Нафиг. Лучше выбросить идею подальше. Опасно.
— «Не больше»? – Икс плевал, чего там Змей «выбросил».
— Умоляю, заткнись.
— Ну, что ж, судя по тому, что Он всё ещё готов тебя терпеть, у вас взаимно. Хотя я начинаю подозревать Его в некой доле мазохизма. Он уже в курсе, что вы одного писательского поля ягоды?
— Нет.
— Боишься признаться?
Нет.
В груди кольнуло жгучими искрами.
Икс назидательно потряс флягой.
— Да.
— Плохое решение.
— Я знаю. Я пытался сказать.
Икс воздел взгляд к небу и развёл руками, вопрошая у бога, в которого даже не верил, за что ему достался сей сложный экземпляр в ученики, а затем горько выдохнул и жестом заправского алкоголика опрокинул в себя остатки святой воды.
Богохульник.
— Не понимаю, как тебя твой упырь выносит?
— А ему тоже не чужда доля мазохиста, – подмигнул Икс. – О, кстати, к вопросу о твоих псевдолитературных похождениях, я всё узнать хотел, ты прошлогоднюю премию так и не забрал?
Змей сбился со счёта, сколько раз за последние несколько минут думал развернуться и уйти.
— Если ты про деньги, то я уже пожертвовал всё на корм пандам в зоопарке.
Икс горестно всхлипнул:
— Больной.
За сим и расстались. Икс призвал Дверь, послал Змея вместо прощания и уверенным шагом вышел за границы стабильности, а Змей тем временем направился в Шалаш, проклиная день, когда демоны дёрнули его докопаться до какого-то умного дядьки из папиных почтовых контактов. Роковое решение. Потому что дядька сам оказался тем ещё демоном. Дьяволом в сутане. Сначала спрашиваешь о соотношении селитры и сахара для домашней ракеты, а потом обнаруживаешь себя по уши в лунном грунте. Нет-нет, Змей не жаловался, проблема крылась в другом: в физическом мире кое-как удавалось держать дистанцию, но во снах Змей и шагу не мог сделать, не обнажив мысли. А Иксу только дай волю — он запустит руки в голову каждого и попытается навести там свой порядок. Справедливости ради, половина писательской премии точно должна была уйти Иксу в карман, он подарил Змею тонну сумасшедших сюжетов… И это бесило особенно сильно. Куда ни плюнь, везде его очень даже зримое присутствие.
Не хотелось признавать, но, похоже, синхронизация с Иксом во снах много лет назад и запустила машину творчества. Они пережили уйму совместных приключений.
А теперь Змей сам проводник.
Конченный случай. С такими, как он, сразу всё ясно.
— Змей-сан! Змей-сан! Возьмите нас с собой!
— Нет! Он мой! Не дам! Он обещал мне! – Тыковка телохранителем отгоняла набросившуюся на Змея свору, стоило только сунуть в Шалаш нос.
— Ну, Змей-сан!
— Простите, ребята, – Змей улыбнулся, потрепав кого-то по волосам, – но я правда обещал Тыковке сходить вдвоём.
— Да! Мне обещали! Обещали! Эксклювзив!
— Эксклюзив.
— Вот!
Цветастая шпана заныла вибрациями пчелиного улья. Если вовремя не сбежать, обглодают знатно. Змей оглянулся в поисках поддержки.
— А ну, дети, тихо, ведите себя прилично.
Голос отца умудрялся звучать мягко даже в строгости. Но это не значит, что эффекта не последовало. Мелкие вытянулись по струнке.
— Спасибо, старик, ты вовремя.
Отец, как всегда облепленный детьми, органично вписывался в их пестреющую какофонией цветов компанию. Сразу видно, кто тут взрослый, на которого можно положиться. Он даже не носил ничего помпезного или примечательного. Ни вычурных плащей, ни странных костюмов — самые стандартные штаны и футболка из дженерик магазина соседнего ТЦ. Он выглядел домашним, уютным, бесконечно понимающим и готовым к любым детским шалостям.
Он был живым.
— Бегите, глупцы! – отец изобразил Гендальфа, сдерживающего Балрога. Даже материализовал посох и нацепил искусственную бороду.
— Отец, – Змей хотел подойти, но позволил себе лишь полный благодарности взгляд.
— Ну, чего вы медлите, я их задержу! – Дети радостно приняли новую игру и полезли на него всей гурьбой.
— Пойдём? – Тыковка потянула за рукав.
— Пойдём, – поддался Змей. Осталась последняя деталь. – Куда на этот раз?
— Давай в поезд, который остановился посреди поля!
— Неужели у великого детектива есть идеи, что там произошло? Там же было очень стра-а-ашно, – Змей тянул с издёвкой. Великолепный визг Тыковки с их прошлого раза до сих пор стоял в ушах.
— А вот и не правда! Там не страшно! Я раскрою тайну сегодня!
— Сколько уверенности. Может всё-таки что-нибудь попроще?
— Нет! Хочу туда! Я справлюсь!
— Ловлю на слове.
Змей возвёл заклинание, шепнул Двери код и галантно открыл её перед Тыковкой.
— Бравые детективы вперёд.
— Ура! – Тыковка влетела внутрь торпедой.
Змей шагнул следом не оглядываясь.
Есть особый сорт людей, любящих низкие температуры больше, чем тепло. Сенку считал себя первым их представителем.
Пробуждение с холодным носом отозвалось в душе чем-то забытым, из детства, так похожим на время, когда морозные звёздные ночи становились единственными друзьями.
Пока остальные кучковались в жарких душных бетонных коробках, Сенку выживал и с каждым отвоёванным мгновением находил силы двигаться дальше. Он знал, что ему придётся вернуться. Знал, что его найдут и отправят обратно. Но ещё он знал, что единственное место, где ему хорошо, это там, где никого нет.
В холодной темноте.
Где-то неровно стучал карандаш.
Сенку вернулся в реальность. Несмотря на холодный нос, его телу почему-то тепло. Странно. Электрическое одеяло? Дома у него такой роскоши нет.
Дома.
А, ну да.
Сенку открыл глаза и осмотрелся. Высокий потолок, оранжевый сумрак маленьких свеч и сотни книг. Он на диване в библиотеке Гена.
Сенку привстал, сминая одеяло. Судя по всему, отрубился он знатно, он даже не помнил, как это произошло. Вроде они вместе с Геном грелись на диване после выигранной войны с батарейками из монет… А что было потом?
Взгляд упал на Гена.
Он сидел в куртке, обмотанный шарфом и сгорбившись за столом. Рядом стояла еле дающая свет свеча, так что Гену приходилось писать чуть ли не носом. Чертил иероглифы он вполне бодро, похоже, уже наловчился.
— Работаешь?
Ген подскочил, выронив карандаш.
— Сенку-чан, какого хрена?! Не делай так больше! Я чуть не окочурился!
Сенку подумал, что обязательно сделает так ещё раз.
— Извини, – без доли раскаяния усмехнулся он, – я долго спал?
— Не знаю. Я тоже заснул. По ощущениям прошло часа два, но я решил тебя не будить. – Ген почему-то смотрел куда угодно, но только не на Сенку. Чудак.
Сенку уже выполз из-под одеяла, нашёл ботинки, поправил пальто и принялся разъединять контакты, в надежде сохранить остаток заряда в «батарейках». Чудо, что их в принципе хватило больше, чем на час. Ген же встал из-за стола и пошёл искать потерянный карандаш в темноте.
— Вот он, – Сенку увидел его рядом с собой, поднял, но вместо того, чтобы отдать, подошёл ко столу, где валялась небольшая стопка исчириканных листов. – Смотрю, ты приноровился писать правой рукой?
— Я не уверен, что потом смогу расшифровать результат.
— Давай, я попробую.
Сенку даже не успел взять листы, как Ген накрыл их ладонью.
— Не надо.
— Почему?
— Просто. Не надо, – он нервно улыбнулся. – Я боюсь потерять последнее уважение с твоей стороны.
— Да не прибедняйся, ты хорошо пишешь.
Ген тем временем собрал стопку и опасливо спрятал её под курткой, прижав загипсованной рукой у сердца.
— Я пишу от руки и не могу исправить то, что удалил бы в цифровом тексте, приходится зачёркивать, приписывать слова сверху, где-то переставлять части предложений местами, двигать абзацы… Там грязь, честно, не лезь туда. К тому же сырые тексты ужасны сами по себе, я вычитываю их по три раза и то потом редактор находит тупейшие ошибки.
— Да насрать мне на орфографию.
— Я не про орфографию.
— Ну, пунктуация мне тоже не нужна, – Сенку раздражённо повёл плечами. Возможно, впервые ему появилось дело до чужого творчества, а творец вместо того, чтобы великодушно выдать черновики, внезапно кокетничает. Сенку же похвалить его пытается! Это твой шанс быть поглаженным по головке, Асагири, какого чёрта?
— Помимо орфографии и пунктуации есть ошибки пострашнее.
Подождите, а о чём они говорят?
— Ты про что? – включился Сенку.
— Про редактуру. Там много нюансов. С точки зрения орфографии и пунктуации пишу я достаточно чисто, но пока я в процессе, могу где-то неправильно использовать слова, испоганить метафору, напутать с логикой, вставить лишнее местоимение… Это сложно, Сенку-чан, не забивай голову. Просто поверь, – Ген потряс черновиками, – без вычитки эти тексты не работают. Я же не Змей-сан, чтобы слать всех в задницу и делать, что хочется.
Сенку напрягся.
— А что не так со Змей-саном?
Ген почему-то засмеялся.
— С точки зрения правил редактуры он пишет, объективно говоря, херово.
— Ч-что? – Кровь внезапно ухнула в пятки. – Но разве ты не говорил, что он… Гениален? – последнее слово далась с огромным трудом.
— А одно не противоречит другому.
— Я не понимаю.
Ген вернул черновики на стол, накрыл их книгой и задумчиво вздохнул, выпустив облачко пара. Он молчал почти минуту, барабаня по дереву и подбирая слова. Сенку раздражённо вертел карандаш в пальцах.
— Змей совершает кучу редакторских ошибок. Просто гору. Его редактору надо поставить памятник, потому что целиком текст исправить невозможно и даже не нужно, иногда я прямо вижу, как кипели мозги у того, кто готовил текст к выкладке.
— Например? – Сенку не узнавал родной голос. – Какие ошибки он совершает?
— Ну, например, у него непостоянное время повествования. Это серьёзная проблема, за которую отрывают руки на первых курсах издательского дела…
Да, Сайонджи что-то такое говорил…
— …Ещё у него плодятся слова-паразиты, это такие странные ребята, которых так сразу не видно, но если приглядеться, оказывается, что их миллион на страницу.
Сенку не помнил, чтобы его речь содержала каких-то там паразитов.
— Ты вообще о чём?
— О тех же самых временных глаголах, о возвратных местоимениях, о сравнениях…
— Подожди, если всё так плохо, почему тогда редактор просто не заставил его переделывать или не отказал в публикации?
— Потому что это убьёт всю суть? – покачал головой Ген. – Я уверен, Змей-сан точно знает все эти правила, просто плюёт на них.
— Э… Нет?
— Да, – Ген отрезал так, что Сенку сам усомнился в собственных действиях. – Понимаешь, в этом и смысл: послать учебники нахер и дать свободу словам.
Сенку вдруг охватил странный, жутко похожий на стыд, жар. Он сжал губы, и отвёл взгляд, надеясь, что сумрак скроет смущение.
— А если представить, что он на самом деле никогда об этих правилах не слышал?
— Невозможно! – уверенность Гена била поддых. – Среди толпы его читателей обязательно появился бы завидующий умник, желающий прилюдно унизить известного автора своими знаниями из книжечки «Сто советов начинающему писателю».
— А если Змей не читает комментарии и не контактирует с аудиторией?
— Так не бывает, автор, как преступник, всегда приходит на место убийства или в отзывы к своему произведению.
Сожалеет ли мясник о заколотой скотине? — промелькнуло в мыслях Сенку.
— Хорошо. Окей. – Попытка расставить точки над «i». – Тогда давай так: вот если гипотетически представить, что Змей правда ничего об этом не знает, – Сенку поднял ладонь, останавливая желающего возразить Гена, – и, предположим, что ему бы эти правила, наконец, рассказали… Он бы стал писать лучше?
Ген задумчиво уставился в потолок и тихо прошептал:
— Я бы убил того, кто ему эти правила рассказал.
В душе что-то болезненно щёлкнуло и с облегчением встало на место. Затвор ловушки? Взведённый курок? Или, может, вправленная кость? Как Сенку решит, так и будет.
Он с вызовом усмехнулся.
— Это не ответ на мой вопрос. Я хочу знать: если бы Змею-сану рассказали правила, стал бы он писать лучше?
— Нет.
— Откуда такая уверенность?
Ген опёрся бедром на стол и положил здоровую руку на гипс. Попытка скрестить руки. Его раздражение просачивалось сквозь закрытую позу так явно, что Сенку не мог отказать себе в удовольствии подразнить его сильнее.
— Ну? Аргументы будут?
Ген прикрыл глаза и глубоко вдохнул.
— Я люблю ту свободу, которую Змей-сан отстаивает в тексте. Я люблю его ритм, люблю непосредственность, люблю, как он плюёт на законы. Он встаёт на стол с ногами и говорит: я бессмертный, а вы ничего мне не сделаете. Никто так не нарушает правила, как он. Он чувствует суть, ему не нужны ограничения. Поэтому, если он правда не знает, что такое редактура, пусть всё остаётся на своих местах. Талант нельзя засовывать в клетку.
Желание втиснуться в самые тесные рамки, сломать их и бросить обломки к ногам Гена накрыло здравый смысл лавиной.
Сенку насрать на писательство. Сенку похуй на премии, признание и искусство.
Но Ген не смел решать за него, как ему можно творить, а как нельзя.
Библиотека погрузилась в неприятную тишину.
— Так что, говоришь, за правило про постоянство времени?
Холод, жажда и голод вышли на первый план очень быстро. Уже хотелось простого человеческого умыться, тёплого стульчака и горячего чая. Сенку вспомнил, что на кухне вообще-то ждут несколько кастрюль грязнейшего токийского бульона, который надо снова превратить в чистую воду, но Ген признался, что уже поставил растопленную воду обратно на мороз. Сенку оценил расторопность человека, буквально несколько часов назад искренне не понимающего, как ему выживать. Способный ученик. Запомнил инструкцию с первого раза. Неужели правда слушал?
В любом случае, оставалось лишь два шага. Они близки к успеху, как никогда.
Как ни странно, но Ген воспринял вопрос о правилах редактуры своеобразным примирением. Он расслабился и неожиданно серьёзно принялся рассказывать о тонкостях пространственно-временного континуума в текстах, да так, что Сенку поймал себя на странном удовлетворении, так похожем на ощущение от детских разговоров с Ксено. Ген звучал профессионально. Он рассуждал, как человек, понимающий, о чём говорит. Поразительно.
Параллельно они озябшими пальцами доставали наполовину замороженную воду и сливали грязные остатки.
— Я всегда считал, что как мы думаем, так и пишем, – признался Сенку.
— Ты не представляешь, как прав и как ошибаешься одновременно. Когда я слушал лекции в Принстоне, первый же семинар по анализу литературы начинался с гипотезы Сепиро-Уорфа о лингвистической относительности.
— Прости, что ты сказал? – Сенку чуть не выронил кастрюлю.
— Лингвистическая относительность. Идея о том, что структура языка влияет на мировоззрение, когнитивные процессы и восприятие мира, например, если в твоём языке…
— Нет. Принстон. Ты учился в Принстоне?
Ген внезапно стушевался. Он аккуратно выложил кусок чистого льда из кастрюли в миску и только тогда разродился объяснениями:
— Это долгая история… Хотя нет. Короткая. Меня туда позвал коллега, он тоже писатель, сказал, что им на литературном нужен специалист по востоку со свежим взглядом и современной практикой… Ну и попросил меня. Я не хотел, я тогда даже языка особо не знал, – Ген оправдывался, а Сенку не понимал, зачем, – но в итоге решил, почему бы и да. За пять лет в Америке и сам там на пары походил. Смешно было, слушаешь лекции, а потом становишься за кафедру.
— Ты преподавал в Принстоне, – подытожил Сенку.
— Ну… В общем, да.
Ого.
Ого.
В памяти промелькнули их непринуждённый разговор с Луной в больнице, цитирование Шекспира в оригинале, чистая, нетипичная для японца английская речь…
Ген жил в Америке пять лет.
И преподавал в Принстоне. Ходил по кампусу, улыбался уважительно здоровающимся с ним студентам, читал классику под столетними дубами, а на выходных мотался в Нью-Йорк или Филадельфию на литературные вечера.
Вот он. Этот дурак.
— Сенку-чан, перестань так на меня смотреть.
Сенку закрыл рот, но так перестать смотреть не мог. В голове чехарда.
— Осталось дождаться, пока всё растает, и мы наконец хотя бы попьём чаю, верно? – радостно защебетал Ген, поджигая оставшиеся свечи под кастрюлями с чистым льдом.
Сенку тряхнул головой, поднимая осевшие мысли. Так. Вода. Выживание. Не тормози.
— Если расколоть лёд, площадь соприкосновения с воздухом увеличится, и это ускорит процесс, – родил он.
Лёд они кололи под общее усердное сопение и смех Гена, изображающего бессердечного однорукого убийцу с ножом, но Сенку внезапно стало не до забав.
Веселье кончилось.
Пока они набирали очередную порцию снега для нового цикла очистки, часть льда действительно растаяла. Несколько глотков холодной воды принесли облегчение и прочистили мозги.
— Какой кайф! – Ген выглядел ходячим гедонизмом. Счастливый и бесконечно довольный. Взъерошенный, нечёсаный, в свитере, куртке, шарфе, с зафиксированной сломанной рукой, красными линиями под опухшими глазами… Стоп. Откуда они тут? Ген опять плакал? Когда? Странная догадка родилась в сознании Сенку сама.
— Ты опять проснулся от кошмара?
Ген замер.
— Как ты узнал?
— Твои глаза… – то, как очевидно Ген испугался сказанных слов, заставило Сенку запнуться. Ему показалось, что, если он продолжит, случится убийство. – Забей. Давай лучше закончим здесь быстрее и вернёмся в библиотеку. Там теплее.
Ген подыграл.
В библиотеке всё осталось по-старому. Да и что могло измениться за полчаса? Сенку думал — всё. За полчаса его мир перевернулся на сто восемьдесят градусов и поменял плоскость. Возможно, даже вышел в другое измерение. Ген молчал. Сенку тоже молчал. И молчание это секунда за секундой соскребало слои души, успешнее алмазной крошки. Надо было что-то сказать, но Сенку уже один раз открыл рот, и вот к чему это привело. Можно аккуратно попросить рассказать о чём-нибудь ещё из Принстонских лекций, но Ген вернулся к черновикам и очень натурально прятал взгляд в бумагах. А Сенку делал вид, что изучает библиотечные стеллажи, на самом деле тайком следя за Геном. Он ловил себя на странном чувстве, ему казалось, что если перестать смотреть, то произойдёт нечто непоправимое. Ген казался таким слабым. Измученным. Почти на грани.
Да какого чёрта Сенку не похуй?!
В приступе внутреннего гнева он нарочно сосредоточился на книгах. И тогда понял, что тратит силы, вглядываясь в названия. Не потому что в сумраке сложно читать, точнее, не только поэтому, а потому что в основном книги были пожухлыми, блеклыми, а надписи на них потёрлись. Библиотека пахла подлинной старостью. Первое ощущение несколько недель назад оказалось не иллюзией.
Когда Сенку заходил в последний раз в книжный, его чуть не стошнило от глянца и красок, каждая книга орала яркой обложкой: «Купи меня, купи меня сейчас же, не важно, что во мне, посмотри на мою обёртку!» — но эти книги, с пожелтевшими страницами, в пастельных переплётах, благородно стояли рядком и знали себе цену.
Сенку взял одну. «Таинственный остров», Жуль Верн. На английском. Рядом стоял вариант на японском. И ещё один, кажется, на французском. Открытие поразило Сенку. Он тут же окинул ближайшие полки и осознал, что книг не просто много. Они ещё и повторяются. Значит, Ген отличал их не по историям внутри, он хотел от них чего-то ещё.
— Люблю Жуля Верна, – Сенку крупно вздрогнул от вкрадчивого голоса над ухом. Ген озорно засмеялся. – Один-один, Сенку-чан.
Мурашки на шее почему-то не спешили уходить.
— Мстишь?
— Мщу.
— Я думал, ты снова сядешь писать, – попытался уколоть Сенку.
— Вдохновение пока вышло на перекур. Но, знаешь, ты оказался прав, черновики не так уж и ужасны. Некоторые вещи я, пожалуй, сохраню.
Сенку поразился, как ловко Ген скрывал душу за улыбкой. Фасад доброжелательности возвышался непроницаемой стеной. Идеальная защита. Непререкаемая броня. Понял бы это Сенку, не попади они в снежный капкан? Заглянул бы Сенку в нутро Гена, не застрянь они в четырёх стенах? Удивительное, тайное знание покорилось ему. Бесценное сокровище.
Никогда ещё Сенку не испытывал столь острое раздражение при виде чужой улыбки.
Нелепо.
— Лжец.
— Что?
— Ты лжец, Ген.
Наверно, прозвучало грубо. Во взгляде Гена вновь разлился испуг.
Как же Сенку это нравилось.
— Ты знаешь не только английский.
Ген с заметным облегчением выдохнул.
— С чего ты решил?
— У тебя тут оригинал Жуля Верна, – Сенку тыкнул в корешок. – Это же французский, не так ли?
— Ха-ха, – Ген беспечно взъерошил затылок, – ты меня раскусил. Но я никогда не говорил, что знаю только английский.
— Ты сказал, что боялся уезжать в Принстон, потому что плохо знал язык.
— Разве это исключает знание других языков? – Ген лукаво приподнял бровь. – Ну и кто сказал, что я не учил разные языки в Принстоне? Лингвистическое отделение под боком, почему бы и не воспользовался обстановкой? Америка так-то многонациональная страна.
— Тогда, хочу услышать, как ты будешь читать это вслух, – Сенку протянул том Таинственного острова на французском.
Ген принял книгу и галантно поклонился.
— Avec plaisir, mon ami.
Знал ли Сенку французский? Ни капли. Остановило ли его это? Чёрта с два.
Сенку уселся на диван, Ген же вернулся за стол, поднёс свечу и открыл на первой странице.
А потом прочитал первое предложение.
Говорят, девяносто процентов информации мозг получает от зрения, остальные анализаторы просто подтверждают то, что видят глаза, поэтому лучший способ свести кого-то с ума — разъединить видимое и остальные чувства.
Сенку растерялся. Застыл и ослеп.
Ведь Ген не читал.
Ген рассказывал.
Та игра интонациями, те акценты, которые он расставлял, та плавная текучесть французского, о которой Сенку даже не подозревал — всё слилось в моменте и превратилось в образы реальнее действительности. Сенку не понимал слов, но видел людей на воздушном шаре, видел океан, видел бурю и крушение, видел остров, видел жизнь, которой у него никогда не было и быть не могло… Так чётко. И так ясно. Сенку читал «Таинственный остров» один раз в детстве и был уверен, что не вспомнит ничего подробного. По крайней мере, так ему казалось ранее.
— Заснул?
Течение прекратилось. Сенку почувствовал, что его спрашивают на японском, но родной язык воспринялся бесконечно чужим.
— Сенку? Эй, ну Сенку-чан! Неужели, я так плохо читал? Тебе не понравилось?
— Понравилось, – восторженно шепнул Сенку на языке, который забыл. – Очень.
Ген чуть склонил голову, вглядываясь в его лицо. Что он там искал?
— Я удовлетворил твоё любопытство?
Только сейчас слова вернули привычное звучание.
— Нет.
— Нет? – Ген смешно удивлялся. Сенку опять поймал себя на мысли, что ждёт эти непредсказуемые эмоции. Что угодно, лишь бы не дежурная улыбка.
— Нет. Ведь я всё ещё не понимаю, зачем тебе оригинал книги, которую ты мог прочитать просто на японском.
— Ох, это… – и ещё одна маленькая эмоция. Смущение? – Я просто считаю, что по-настоящему прочёл книгу только в том случае, если видел её в оригинале.
— Ты нормальный?
— Ха-ха. Нет, – Ген выглядел — сама серьёзность. – Я настолько болен, что готов выучить любой язык, лишь бы почувствовать натуральный текст. Я бы даже хотел выучить хинди или русский. Обещаю, однажды я прочту Пушкина в оригинале.
— Ты точно сумасшедший.
— Попрошу! Сумасшедшие те, кто пытаются сделать поэтический перевод Пушкина на другие языки.
— А что не так? – кажется, Сенку ждало очередное лингвистическое открытие.
— Всё не так! – Ген потряс томиком Жуля Верна, будто он был его свидетелем русского языкового беспредела. – Ты, вот, можешь представить себе синтаксис, в котором почти все смысловые единицы можно менять местами, и тебя всё равно поймут? Русский язык буквально создан для поэзии! У них возможных комбинаций на бесконечность больше, чем в том же французском с ударением на последнем слоге! Представляешь, сколько оттенков возникает, если правильно играть словами?
— Типа, они просто кидаются словами, а дальше разбирайся, как хочешь?
— Не совсем, они создали целую систему окончаний, приставок и суффиксов, помогающих определить к чему относится слово. Структура, конечно, есть, но представь, им даже не нужны тайгены, чтобы отличать подлежащее.
— В английском так же.
— Отчасти, поэтому английская поэзия не менее прекрасна, – Ген мечтательно вздохнул. – Но в отличие от английского они даже могут не использовать глаголы бытия после подлежащего.
— А как они тогда показывают время происходящего?
— Информация зашита в глагол сразу. Ох, эти русские глаголы. Говорят, ими жгут сердца людей, что бы это ни значило.
— А как показать специфику времени? – упёрся Сенку. – Если я, например, делал что-то, но ещё не закончил? Или делал и закончил давно?
— У каждого глагола есть две формы, для совершённых и несовершённых действий. Причём совершенный вид бывает только в прошедшем и будущем, что логично, ведь если ты делаешь что-то в настоящем времени, то…
— То оно явно не завершено, – подхватил Сенку. Он понял логику. Смущало другое: – Ген, ты звучишь, как человек, уже знающий русский.
Ген неловко засмеялся.
— Ты прав, какую-то базу я начал учить.
— О нет, ты что, собираешься пообщаться с каждым человеком на планете? Пожалей человечество!
Ген всё так же делал вид, что ни при чём. Он посмотрел на книгу в руках и мечтательно перелистнул несколько страниц.
— Честно говоря, моя главная сексуальная фантазия — это необитаемый остров.
Да-да, Ксено тоже каждый год утверждает, что уйдёт из науки в финансовые пирамиды. Сенку представил Ксено во главе денежной секты и прыснул.
— Эй, ты чего ржёшь? – Ген принял на свой счёт.
— Извини, – Сенку не мог спрятать смех, – но ты на десять миллиардов процентов не похож на человека, способного выжить без социума. Ты же лопнешь.
— Почему ты так решил? – Ген обиженно надулся.
— Потому что…
А действительно, откуда у Сенку взялось странное убеждение, что Гену только и надо: болтать, болтать да болтать? Причем, желательно, в больших компаниях? Откуда Сенку знает, что Гену хорошо в центре всеобщего внимания? Что он расцветает в толпе? Что он прирождённый оратор?
Самая яркая звезда.
Разве это не он прятался на заднем ряду кинотеатра под дурацкой шляпой? И не он сбежал с показа? Не он ли просил Сенку спасти его от навязчивых фанатов?
Он.
Точно, он.
Так почему же…
— Потому что ты, как собака, радостно улыбаешься каждому, кто к тебе подойдёт. Как бы ты ни устал, ты не отказываешь в общении, поддерживаешь разговор на любую тему, нравишься всем… Потому что ты вкладываешь всего себя. Ты талантлив в этом, и глупо это отрицать.
Если сначала в отсвете свечей глаза Гена полнились маленькой обидой, то пока Сенку говорил, обиду смыло непонимание, а непонимание потонуло в странной смеси от которой до боли защемило под рёбрами.
— Думаю, я должен поблагодарить тебя за комплимент, Сенку-чан, – тихо улыбнулся Ген. Не так, как обычно. Устало. Печально. – Хотя с улыбчивой псиной меня ещё не сравнивали.
— Я плох в сравнениях.
— Ну да, не Змей-сан.
— А он хорош?
— Нет, он ещё хуже.
Вопреки логике, журение из уст Гена походило на похвалу. Как противоречиво.
Впрочем, не один Сенку потерял последовательность.
— Если ты так хочешь сбежать от людей, что ты делаешь здесь? Мне кажется, ты можешь хоть прописаться на каких-нибудь Мальдивах. Там людей очевидно меньше, чем в Токио.
— Наверно, потому что я трус?
Вот чего Сенку не ожидал, так это пробивающей честности.
— Кто сказал, что ты трус?
Ген выдул уничижительное «пф-ф», мол, очнись, глупый мальчишка.
— Я же изнеженный сибарит.
— Разве? А кто уже больше суток прекрасно справляется с вопросами выживания, – Сенку обвёл рукой обустроенную библиотеку. – Ты даже умудряешься работать в таких условиях.
— Вместе с тобой, это важно, – Ген поднял палец. – Один бы я тут уже сдох.
— Ты бы просто вышел из дома или нашёл помощь у соседа, – Сенку начинал раздражать глупый спор. Помереть за два дня от холода и голода в центре столицы может только уникальный талант. – А вообще, судя по тому, что я видел, ты бы продолжал сидеть в футболке и писать, не замечая ничего. Если ты и изнеженный, то явно не в момент, когда вдохновение в задницу ужалит.
— Да я даже плавать не умею, о чём ты?
Вот тут Сенку не выдержал. Он громко самозабвенно заржал.
— А это тут при чём?
— Причем тут это? Ты правда спрашиваешь, причём?! – Ген подхватил хохот. – Да как я могу уехать на необитаемый остров, если утону при первой попытке искупаться?!
— А не лезть в воду не вариант?
— Не вариант! – В своих возмущениях Ген походил на растрёпанную скандальную ворону. Он хлопнул книгой по столу. – Это вообще где видано, жить на острове и не плавать в океане под полной луной? Мне что, куковать на берегу? Не нырять у рифа? Не играть наперегонки со стайками рыб? И вообще, как пели классики: «Я на море укачу, и хуй в море окуну!»
— Дай угадаю, опять Шекспир?
— А может и Шекспир. Вполне в его стиле.
Удивительно, как быстро Ген обращал любую ситуацию в фарс. Точно уникум, каких поискать. Пару броских фраз на грани абсурда, и Сенку опять вынужден утирать слёзы. Щёки и живот болели от смеха.
— Ладно, убедил, никаких необитаемых островов, пока не научишься плавать. Придётся тебя научить. Старика натаскал и с тобой справлюсь.
— Твой отец тоже не умел плавать? – отсмеявшись, Ген всё-таки отложил книгу, видимо, решив, что с чтением они на сегодня закончили. Сенку почувствовал сожаление.
— Говорил, что умел, но как понадобилось сдать норматив для отбора в космонавты, сел в лужу.
Ген громко и бесстыдно хрюкнул. Сенку попытался стереть жар с щёк. Ну вот, опять. Бесит.
— И как ты ему помог?
— О! Всё просто! Плавание это же циклический вид спорта, мне просто нужно было помочь старику развить те мышцы рук, спины и ног, которые отвечали за правильную технику. Так что я сделал ему костюм, иннервирующий определённые участки в чётком порядке, и сбросил в воду.
— Как он вообще на это согласился?
— Никак, я воспользовался помощью коллег папы. Один держал, я одевал, а другой просил потерпеть ради науки
— Удивительно, что он с вами жив остался.
— Выбора не было. Либо так, либо никаких полётов. Команда часто приземляется на воду, никто не знает, что может…
Сенку потерял голос за мгновение до осознания, что именно собирается сказать.
Команда. Приземление. Вода. Океан. Может. Случиться. Что. Угодно. Сантиметр. Метр. Пятьдесят. Двести. Отсечка. Света. Больше. Нет. Давление. Тьма.
Дно.
— Сенку-чан? Сенку-чан?
Сенку машинально развернулся на пятках, уцепился взглядом за дверь, бросил:
— Надо проверить воду.
И ровным шагом вышел из библиотеки.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!