Вернутся к фанфику

20. За тридевять земель

11 октября 2026, 23:23
      Икс не успел. Подставить меч, отскочить, выставить барьер… У него было много вариантов. Но острые сгустки тьмы ворвались в голову и сердце раньше. Проткнули насквозь. Просочились внутрь. Заменили собой кровь.              И разорвали.              Ксено проснулся.              Он давно уже не вскакивал от кошмаров. Этой ночью он тоже просто резко открыл глаза и несколько секунд смотрел в одну точку, смиренно выжидая, когда сердце успокоится. Ну и муть.              Ему надоело умирать во снах.              Часы на телефоне показывали безрадостные четыре-двадцать-три. Вот так, в одну строчку с маленькой буквы. В двадцать три минуты пятого по-другому время не воспринимается. Резкий жар после пробуждения сменился ощущением медленно остывающего тела. Трупное окоченение рядом. Ксено укутался в одеяло сильнее и сжался калачиком.              Холодно. Чёрт побери, как же холодно.              А он, ведь, даже не в Токио. В ночь перед штормом ему позвонил Броуди и сказал, что сраный-сука-Шнайдер где-то проебался. «Его не могут найти уже неделю, поэтому приезжай-ка ты лучше сразу к нам». Что бы это ни значило.              Ксено приехал. Сел на первый же прямой рейс.              Но ни кресло бизнес класса за восемь тысяч евро, ни виски со снотворным, ни даже ортопедический матрас в их доме — ничего не помогало Ксено нормально спать уже три грёбаных дня. Или четыре? Или всё-таки пять? Блядь. Джетлаг, часовые пояса и недосып окончательно стёрли границы времени. Последнее чёткое воспоминание о каком-то конкретном событии кончалось через сутки после перелёта.              В штаб Ксено пустили сразу. Не то чтобы его надо было специально пропускать, может, даже, некоторые мечтали, чтобы Ксено заходил на территорию чуть чаще, чем никогда. Но извините. Просто у него был пропуск.              Броуди показал последний чекпоинт, с которого Стенли выходил на связь, и дал понять, что шансы получить второй сигнал меньше, чем отправить новую Артемиду в этом году.              Ксено молча кивнул и ушёл.              Когда Ксено вернулся домой, на него посыпались новости о Токийском массовом отключении. Сенку трубку не взял, зато взял Хром и сказал, что как раз недавно проводил ревизию генераторов. Холодильники точно проработают минимум восемь дней — «так что пока всё в порядке, доктор Уингфилд».              Нихуя не в порядке, Хром. Нихуя. Не. В порядке.              Вот на этой точке здоровое сознание заканчивалось. Дальше начинались какие-то отрывочные воспоминания. То ли Ксено смотрел наивные детские документалки Хокинга, чтобы отвлечься, то ли с пустой головой читал проверочный отчёт из Беркли, тот самый, который запорол выводы Сенку… То ли делал это одновременно. Вроде бы иногда он вспоминал о еде. Раз на десятый из всех тех, что он заходил на кухню ради кофе. Иногда ещё Ксено вспоминал о том, что надо мыться и спать. Несколько раз он засыпал прямо в ванной. Один раз проснулся под водой.              Это было близко.              Кажется, в какой-то из этих дней прошло Рождество.              Рождество, которое Ксено не просил, но, возможно, заслужил.              Стенли обожал всю эту праздничную чушню с имбирным печеньем, индейкой, ёлкой, носками у камина и глупой омелой над входом в спальню. Он первый выбегал играть в снежки, и первый же влетал обратно в дом, когда по NBC начинали крутить «Эту замечательную жизнь». Придурок. Он переехал в Америку уже после колледжа и тащился от местных традиций больше, чем сами американцы. Даже спустя десятилетия Рождество оставалось для него самобытным аттракционом. Символом новой жизни и возможностей.              А Ксено бурчал и старался не вспоминать о том, как мать и отец чопорно зачитывали отрывки из книги Мормона у статуэтки Иисуса. А день рождения Смита и акции милосердия и вовсе вызывали нервный тик.              Не любил Ксено Рождество, короче.              Но остаться в эти дни без Стенли оказалось больнее, чем Ксено мог выдержать. Грешным делом он даже подумал написать Лиллиан. Но от одной мысли, что он покинет дом и полетит в Лос-Анджелес — буквально на другой конец страны — когда в любой момент могут появиться новости… Ксено не знал, хотел бы он узнать худшее в их доме или, наоборот, подальше от их дома?              Ещё Ксено хотел вернуться в Токио. В моменты проблесков сознания, когда отчаяние выдыхалось и уходило на пятиминутный перекур, Ксено злился на себя за слабохарактерность. Он, между прочим, взрослый самодостаточный мужик. Нобелевский лауреат и самый известный космолог всея Земли. Вот нахрена он подорвался тревожной жёнушкой по первому звонку Броуди? Надо было сразу сказать: пока не найдёте труп — не отвлекайте от работы. Так нет, блядь, посмотрите на Ксено, припёрся первым же рейсом. И вообще, если Стенли сдох — домой может не возвращаться. Ксено брал в мужья победителя, а не проигравшего. Ксено нужен щит, а не тот, кто на щите. Всё. Решено. Пора возвращаться к делам.              Но все рейсы до Токио отменили. Кризисная сводка японских новостей демонстрировала сугробы в несколько метров и неутешительный счётчик погибших. Поэтому Ксено, как заключённый, продолжал сидеть в Хьюстоне и заваривать кофе в коньяке. За Сенку и Хрома он не волновался, эти двое выживали неделями в заснеженных горах, они и в каменном веке будут себя отлично чувствовать. А вот образцы… Ну ладно, раз Хром сказал, что генераторы выдержат, значит, выдержат. Хром никогда не ошибался в технических вопросах.              И Стенли никогда не ошибался.              Холод добрался до колен. Ксено уже не чувствовал пальцев. Нет, так он снова не заснёт.              Пришлось отбросить одеяло, выкарабкаться из кровати и, ёжась от внутреннего холода, поползти в сторону ванной. Горячая вода помогла не сразу. Ксено сидел под обжигающим душем дрожа и обнимая колени неприлично долго. Кажется, он снова заснул. Но лучше так, чем набирать ванную, а потом откашливать воду из лёгких. Ксено этот опыт запомнил. Учёл. Больше он так делать не будет.              После душа Ксено медленно, но верно поплёлся сразу к кофемашине. Время почти дошло до шести утра. Это уже даже что-то приличное. Нормальные люди примерно сейчас начинали просыпаться и готовиться к новому дню.              А к чему готовился Ксено?              Он сидел в халате у барной стойки и бездумно вертел чашку в руках. Кофе пах кофе. Выглядел тоже как кофе. Чистая арабика. Дорогой сорт. Лучший из лучших.              Глоток не лез.              Сердце трепыхалось у горла, но Ксено предпочитал не замечать позорной для его молодых и полных сил лет тахикардии. Надо будет когда-нибудь зайти к кардиологу. Потом. Лет через десять. Когда пятьдесят стукнет.              Ксено насильно впихнул в себя половину кружки. Другую половину не рискнул. Руки задрожали, норовя разлить всё мимо. Блядь. Ладно. Сходит он к кардиологу, сходит!              Но пока что Ксено сходил с ума. Он умудрился добраться до гостиной, зажечь искусственный камин, залезть на диван и укутаться в плед. Вы только посмотрите, как он успешен. Четыре действия, которые высосали все оставшиеся силы, но зато он смог! Сам! Теперь он смотрел на отвратительно безопасную симуляцию огня и думал лишь о хаотичном беге мелких подсвеченных капелек воды. Ксено подбирал коэффициенты в формуле, которая предсказывала положение каждой частички. Любой из сотен миллионов, что генерирует камин.              Ксено хотел бы написать формулу, которая найдёт ему Стенли.              Чёртов Шнайдер. Он не может вот так взять и исчезнуть! Не после того, что Ксено перенёс ради него. Будь проклят день, когда они вообще встретились. Будь проклят день, когда эти насмешливые золотые глаза врезались в душу. Ксено тогда ещё думал, что у него есть душа. И, демоны его побери, из-за Стенли Ксено до сих пор и не мог избавиться от остатков человечности. Только ради Стенли он держался в рамках приличия и ещё никого не убил.              «Не бросай меня, не бросай, умоляю, не бросай…»              Ксено в сомнамбулическом трансе шептал отчаянную молитву. Позорно просил невозможного у глухого творца. Бред. Презирать всю концепцию религии, отрицать мифическое существо, созданное человеческими слабостями, прекрасно понимать, что его не существует… И так истошно просить. Это последнее, что ему оставалось. Это последнее, что он мог.              Огонь занял сознание. Непредсказуемые языки искусственного пламени пожирали мозг. Плавили нейроны. Где-то там, в полубреду Ксено снова видел острые сгустки тьмы, желающие поглотить и порвать. Почему Ксено с ними борется? Почему голове так тяжело, будто кто-то сжал виски металлическим обручем?              Почему Ксено уверен, что ему постоянно снится Стенли?              — Хватит являться ко мне во снах! – наигранно жаловался Ксено каждый раз, когда вспоминал об этом.       — Если снюсь, значит жив, – беспечно смеялся Стенли. – Вот помру — выспишься.       — Разве обычно людям наоборот не снятся мертвецы?       — О, не переживай, я постараюсь избавить тебя от своей компании после смерти.              Сегодня Ксено точно видел Стенли во снах. Значит, Стенли жив.              Он точно жив.              Ксено тошнило. От самого себя же. И горькая ментальная желчь разъедала извилины, принося реальную боль.              Чёрт, Ксено правда сейчас стошнит.              В дверной замок вставили ключ.              Ксено замер, прислушиваясь.              Ключ провернулся положенные три раза, затем дверь отворилась. Ксено не видел, но слышал характерный топот армированных сапог, тихо закрывшуюся дверь, приглушённый звон догтагов на тяжело упавшей сумке… И знакомый тихий вздох облегчения. Стенли всегда так выдыхал после долгой дороги.              Ксено примчался в коридор быстрее, чем осмыслил. Кажется, часть его сознания ещё сидела на диване и гипнотизировала камин, но тело…              — Ах, ты — тварь!              …но тело влетело в Стенли притянутым магнитом.              — Сволочь! Подонок! Мразь последняя! Ублюдок!       — Я тоже скучал.              Ох, голос Стенли, тёплый, улыбающийся и обнявшие такие родные сильные руки — мир перевернулся, с болезненным щелчком встал на место. Ноги подкосились, Ксено инстинктивно попытался ухватиться за Стенли, но не устоял. Стенли подхватил Ксено и сел с ним на пол, прижимая к груди. Мягкие поглаживания, тихий счастливый смех… Сука. Так только хуже. Касания резали страшнее скальпеля.              — Ублюдок-ублюдок-ублюдок, – всхлипнул Ксено в пыльный китель.       — Тш-ш, тише, милый, всё хорошо, я здесь. Я здесь. Я вернулся. Всё в порядке. Прости меня, тише-тише…              Холод, с которым проснулся Ксено, капитулировал, сменившись неестественным жаром. Ксено прижался к Стенли ближе. Ближе. Ещё ближе. Пожалуйста, ближе! Недостаточно! Ещё, прошу, ещё! Ксено вцепился в Стенли как в спасителя. Потому что так оно и было. Потому что только Стенли действительно мог спасти Ксено.              — Мразь. Сука. Ненавижу тебя. Ненавижу! Ты слышишь?!       — Слышу, милый, слышу.       — Как ты посмел так поступить со мной?! – Ксено капризным ребёнком бил Стенли по груди и до чёртиков унизительно рыдал.       — Прости меня.       — Засунь в жопу свои извинения! Пидарас!              Стенли отвечал смехом и порхающими поцелуями в шею, плечо, ухо… Блядь. Да поцелуй уже в губы!              — Ты такой податливый, – Стенли вдруг отстранился и посмотрел Ксено в глаза. Так же насмешливо как в первый день их знакомства. Ксено плавился от золотого яда его взгляда. – Может, мне стоит чаще пропадать, чтобы ты был так рад меня видеть?       — Не смей! – Ксено вцепился в Стенли ногтями. – Иначе я сам убью тебя! Лично!       — Конечно, милый, конечно, – Стенли взял лицо Ксено в ладони и стёр с щёк позорные слезы.              А затем поцеловал.              Отчаянно. Дорвавшись. Непререкаемо и мощно. Всем телом. Всем своим существом. Так мог целоваться только Стенли. Полностью и без остатка вверяя себя Ксено.              А Ксено до бездумного сумасшествия отвечал взаимностью.              Он судорожно расстёгивал бесконечные пуговицы кителя, стаскивал ремень с брюк и всё это, не отрываясь от горячих сладких губ человека, которого любил и ненавидел в равных пропорциях. Ксено кусался, зализывал и снова кусался. Рычал, стонал и плакал. Умирал, воскресал и готов был повторять этот цикл бесконечно.              Обжигающие ладони Стенли забрались под халат — развязали пояс и схватили за талию. Прикосновение кожа к коже ощутилось клеймом. Самым сладким. Исцеляющим.              — Бля, Стенли, пожалуйста…              Стенли не заставил ждать. Он легко подхватил Ксено и понёс в спальню. А дальше…              А дальше сознание окончательно покинуло Ксено. Он помнил, как кричал от наслаждения, как не прекращал рыдать и звать Стенли, как тело само выгибалось навстречу губам и рукам. Кажется, Ксено умолял его трахнуть поскорее и жёстче. Так, чтобы удостовериться, что Стенли правда здесь, правда жив и правда может сделать с Ксено всё, что заблагорассудится.              Но Стенли был нежен. Он причинял боль иначе. Изощрённо и самым ужасным способом. Он не трахал Ксено — он обстоятельно любил его, разбирал на части как винтовку. Винтик за винтиком он очищал Ксено от страхов, тоски, отчаяния… И наполнял теплом и светом. Отвратительно. Он убивал Ксено худшим способом из худших.              — Я люблю тебя, Ксе, люблю тебя, боже, как я люблю тебя, прости меня… – Стенли шептал признание как заклинание, вжимая дрожащего Ксено в матрас. – Только ради тебя я выживаю, только ты — причина моего бессмертия, это ты — мой ангел-хранитель, люблю тебя, люблю…              И Ксено любил. И Ксено хотел сказать то же самое.              Но вместо этого он мог только хрипеть, расцарапывать Стенли спину и непозволительно сладко кончать.              — Ещё, Стен, ещё!..              Кажется, Стенли не останавливался даже когда Ксено отрубался. Несколько раз Ксено приходил в себя на очередном оргазме и снова уходил в горячее, тягучее и притягательное как патока небытие. Тело жило своей жизнью — голова отдельно. Не было больше у Ксено головы. Он её выкинул. Отвинтил и выбросил нахуй.              Зачем ему думать, когда Стенли здесь? Обнимает, говорит слова любви и покорно извиняется?              Когда Стенли рядом, Ксено не надо создавать предсказывающие мир формулы. Когда Стенли рядом, Ксено не боится.              Пусть это длится вечно. Пусть ему всегда снятся такие сны.              

***

             Стенли тихо прикрыл дверь в спальню и так же тихо вышел из дома. Хотя, судя по всему, зря он осторожничал, Ксено выглядел человеком, не спавшим неделю. Значит, у Стенли есть целый день, чтобы всё-таки явиться в штаб и доложить о финале миссии. По-хорошему, надо было бы сразу бежать к командованию, но, если бы Стенли всегда действовал по-хорошему, его гроб уже успел бы сгнить, а плита на могиле покоситься.              Давно он бы сдох, короче.              Стенли улыбнулся зимнему техасскому солнцу. Прекрасная погода. Прекрасный мир. Прекрасное время, полное войн и международных конфликтов.              Как хорошо, что Ксено запретил Стенли умирать. Даже во снах.              

***

             Утро встретило радостными новостями. В Токио жара — минус пять. Прогноз поменялся и через день обещали оттепель. Даже небо засияло космической синевой, отмывшись от облаков.              Укутанный Ген сидел в качающемся кресле на лоджии Рюсуя, дышал морозом, пялился в пустое небо и грел ладонь о выданную Франсуа кружку с какао. Загипсованная рука впервые за неделю перестала ныть, что заметно прибавило удовольствия от жизни.              Роман продвигался, дело спорилось, снились красочные сны.              Все налаживалось.              Рюсуй явно устал сидеть в четырёх стенах, поэтому решил устроить маленький пикник в честь окончания заморозков. Сенку добровольно вызвался помогать Франсуа на кухне, но почему-то с самого утра и словом с Геном не обмолвился. Ген внимательно за ним наблюдал. Что-то с ним не так. Он постоянно останавливался посреди дела, ронял вещи, спотыкался и выглядел рассеянным. Странно, вроде вчера всё хорошо было… Или так показалось только Гену? Чёрт. Ген опять все испортил? Был слишком навязчивым? Он так и знал, не надо было заставлять человека работать. Это, между прочим, колоссальный интеллектуальный труд! Редакторам платят сотни тысяч!              Когда все уселись, Ген попытался начать разговор:              — Сенку-чан, передай онигири, пожалуйста. – он постарался улыбнуться, но Сенку тут же споткнулся на ровном месте и выронил коробок с бенто.              Если бы не Франсуа, жрали бы онигири местные голуби. Реакция, конечно, что надо.              — Вы в порядке, Ишигами-сама?       — Д-да, я… я в порядке. Задумался.       — Над чем? – Ген всё ещё хотел уцепиться за разговор.       — Над… Над устройством планеты, откуда один из твоих героев родом… Я не могу понять, с учётом особенностей строения его органических цепочек, у них должно быть в среднем жарче или холоднее, чем у нас? А были ли у них климатические периоды?..       — Ха-ха! – Рюсуй щёлкнул пальцами, – я смотрю, у вас готовится совместный шедевр? И мне не сказали? Неужели я не ослышался? Планета? Это будет научная фантастика?!              Но Ген просто отмахнулся.              Фух, слава богам, просто у Сенку загружен процессор. На душе отлегло. Вслед за рассосавшейся тревогой пришло теплое и приятное чувство — Сенку думает о сюжете книги. О сюжете их с Геном общей книги.              У-у, держись, Змей-сан, в этом году тебе придётся посторониться!              — Ну скажи, ну скажи, ну скажи-и! – Рюсуй не унимался.       — Тихо. Это секрет.       — В смысле, секрет! Подтверди хотя бы жанр! Я начну искать продакшн для съёмок!       — Угомонись!              Рюсуй раздухарился и пустился в долгие рассуждения о важности планирования в бизнесе. Момент был потерян. Сенку снова ушёл в себя.              Ген дал ему время.              

***

             Мысли двигались со скоростью черепахи, а Сенку не мог их разогнать ни чаем, ни кофе, ни углеводным зарядом. Из рук падали вещи, сам он с утра поскользнулся в ванной так ещё и рубашку задом-наперёд надел.              Причём, не то, чтобы ему было плохо или как-то не так… Ему было ровно. Спокойно и тихо. Примерно так же ему было на следующий день после защиты диссертации. Хотелось сесть в углу и смотреть в одну точку.              Желательно, подальше от всех.              Но не от Гена.              Сенку казалось, он что-то понял. Что-то важное.              Что-то, на чём стоит мироздание.              Но что?              

***

             За размеренной работой Ген не заметил, как явилась госпожа ночь. Сам день прошёл мирно. Р̈юсуͦй болтал весь пикник, а Ген невольно взял огонь гиперактивного Р̈юсуͦя на себя. С͔енк͗у молча думал о своём, а когда пикник закончился, послушно пошёл за Геном в кабинет. Там он продолжил чертить планы планет и галактик, считать какие-то формулы вручную и наотрез отказывался доставать даже калькулятор. В какой-то момент он устал сидеть и перешёл на пол.              Похоже, его всё устраивало.              А Гена устраивало, что под боком усердно корпит человек, которому не всё равно на созданный Геном воображаемый мир. Вообще, поразительно, почему людям так патологически нужно жить в придуманных мирах? Почему глупенькие фэнтези книги Гена мгновенно расходились миллионными тиражами? Почему сам Ген провёл годы в чужих сюжетах? Он решал эту загадку десятилетиями, из раза в раз не понимая, от чего же его так тянет окунуться в очередной несуществующий мир? Можно было бы остановиться на идее эскапизма, но это как будто бы был симптом. Следствие, а не причина.              И вот, кажется, эту причину Ген наконец-то познал.              Он шагал под больным небом ноосферы, разбрасывал цветы и снова смеялся.              Люди искали другие миры в реальности, потому что во снах они жили здесь. Это был не эскапизм, это была тоска по дому. По потерянному раю. Это место было важнее и сильнее, чем телесный мир с его материальными ограничениями. Здесь человек обретал свободу.              Здесь человек становился человеком.              Вдалеке грянул гром. Туч и молний Ген не увидел, но ясно одно — такие звуки добром не кончаются и, скорее всего, они исходят от очередного монстра. Поэтому Ген, вспомнив заветы С͔енк͗у, расправил плечи, выдохнул, ушёл внутренним зрением в себя и сосредоточился.              Ладно. Что там надо сделать? Почувствовать связь? Просто подумать о Двери? Ну почему нельзя сразу в Стабильности очнуться? Неужели, обязательно нужно проходить эту стадию?              Связь уловилась не сразу. Она выглядела скорее одолжением, чем чем-то чётким и стабильным. Ген пошёл за ней, в глубине души прикидывая, а не направиться ли в сторону грома. Может, лучше туда — в зубы монстров, чем к местному богу, от которого зависит твоя судьба и в которого ты по глупости ткнул пальцем?              В одной из точек нестабильности связь усилилась. Ай, к демонам, была не была.              — Взываю к Вам, дорогая уважаемая дверь, – Ген сложил руки в молящем жесте, оставив в воздухе несколько лепестков, – не могли бы Вы, пожалуйста, явиться к неугодному рабу вашему и дозволить ему войти в недра Стабильности. – Ген горестно вздохнул. – Нижайше Вас прошу.       — Ты издеваешься? – Дверь, о чудо, явилась. И даже не пришлось на колени становиться. Ген этот вариант тоже рассматривал.       — Ваше Дверейшество, я абсолютно серьёзен!       — Не верю ни единому твоему слову.              Ген нарочито стыдливо отвёл взгляд и шкодливо шаркнул ногой.              — Ну, я совершенно искренне осознаю, что мне не стоило тыкать пальцами в столь уважаемую и древнюю сущность, и незнание правил мира меня совершенно не оправдывает. – Ген поклонился. – Я прошу прощения, приношу свою голову на покаяние и обещаю впредь уважать Вас до конца своих коротких дней.              Дверь замолчала. Впечатлилась ли она, Ген понять не мог. Но он правда был искренним! Он умел признавать свои ошибки вообще-то!              — Не нравишься ты мне, парень.       — Я исправлюсь.       — Не исправишься.              Не соглашаться — навязывать конфликт и подтверждать предсказание, согласиться — в любом случае признать свою неизменную порочность. Гена поймали в ловушку по его собственной же вине. Гену мстили. Мелочно и неприятно.              — Тяжело Вам, наверное, с людьми якшаться? – Ген спрятал руки в длинных рукавах кимоно и виновато улыбнулся. В рукавах нервные пальцы нащупали карты. Их округлые отшлифованные края немного успокоили.       — Зависит от человека.       — О, то есть, бывают и хорошие люди?       — Так, ты на что на намекаешь, наглец?       — Нет-нет, просто спрашиваю, интересуюсь, как устроен мир, какими категориями Вы оперируете… – Ген прикрыл улыбку. – Никогда не было возможности пообщаться с живой границей между космосом и хаосом. Ваше восприятие мира, я уверен, отражает саму суть и лишено человеческих глупых страстей.              Ген понимал, что опять лезет на рожон, но вот такой он человек, не может смириться и заткнуться. Так что давай, дорогая дверь, либо тоже признавай, что ты мелочное существо — переменчивый ревнивый доисторический божок со своими любимчиками — или всё-таки древняя, мудрая, всезнающая сущность вселенского масштаба, которой насрать на всяких мимолётных наглецов.              Ну, что будем делать?              Но дверь молчала. Она предпочла просто не играть в человеческие игры. Могла себе позволить. Ей-то что? Она просто не откроется.              Ген вздохнул и снова начал теребить карты в рукавах.              — Ладно, я понял, я неисправим. Так Вы меня пропустите?       — А куда ты торопишься?       — Я обещал другу встретиться в Стабильности.              Дверь скрипуче усмехнулась:              — Знаю я, кому ты обещал.       — Всё-то Вы знаете.       — Я всё знаю.              Неловкие паузы уже стали чем-то вроде традиции.              — Но можешь не торопиться, – скрипуче-лениво протянула Дверь. – Змей пока не заснул.       — Змей?       — О, он так и не сказал тебе своё истинное имя?              И как на это реагировать? Это вообще, что такое? Ну, не представился. Ну, не до этого было. Забыл. Наверное…              Нет, правда, а почему за всю прошлую ночь Сенку ни разу не сказал, как его звать? Потому что Ген сам не представился? Или потому, что не такие уж они и друзья? Не хотел, чтобы Ген мог его вызвать? А что ожидать, они знакомы меньше месяца. Пережили несколько странных событий и апокалипсис, но это мелочи. Настоящая дружба раскрывается же спустя время. А никто Гену время не давал.              Он никогда не брал.              В груди сжалось, в горле как камней насыпали. Следом проснулся маленький неприятный обжигающий жар гнева. Ген знал это чувство. Он злился на самого себя.              Но очень хотелось вымещать гнев на других.              — Говорили, что всё знаете, но не знали, что Он не сказал мне своё имя? – Ген обиженно фыркнул. – Значит, Вы не всё знаете.       — Менталист, ты сейчас ходишь по охуенно тонкому льду. – Услышать свой же голос за спиной походило на дешёвый кошмар. Ген резко обернулся и увидел того, кто так здорово сыграл палача прошлой ночью. Если подумать, Сенку же предупреждал, что входить в Стабильность надо быстро, иначе…              «Тебя догонит собственная тень».              И, самое удивительное, Ген даже был рад встрече.              — Ты, наверное, не поверишь, но я рад тебя видеть.       — Уже соскучился? – Тень поравнялась с Геном и вежливо поклонилась Двери.       — А что, если да?       — Хочешь повторить вчерашнюю встречу? – Тень игриво изобразила пистолет пальцами. – Я-то не против, но тебе сейчас и без меня голову оторвут.       — О, спасибо, что озвучил ему это. – Дверь почему-то не уходила, ей, видимо, было интересно узнать, чем всё закончится.       — Да я же извинился!       — И тут же снова нагрубил. – Тень покачала головой отчитывающим воспитателем. – Тебя провоцируют, проверяют, а ты ведёшься как ребёнок. Стыдно.              Ген зажмурился. Чёрт. А что, если Дверь прекрасно знала кто кому что сказал и кто кому какое имя не назвал. Тогда Ген не прошёл проверку.              Ой, да в жопу это всё!              Пора признать поражение и отдаться в руки судьбе. Смирение-смирение и ещё раз смирение. Борьба рождает только гнев. Гнев — удел страдающих, а страдание — это выбор. Будда фигни не скажет.              — Я сдаюсь, – Ген поднял руки. – Разбит и раздавлен. «Берите! Ваше все. Я тоже — ваш».       — Шекспир тебе не поможет, – усмехнулась Тень. Ген показал ей язык, но она не осталась в долгу и показала свой. Капец. Спасите. Гена поставило на место собственное зеркало.       — Да понял я, понял. Хватит. Я уничтожен и пристыжен. Не будет моей заблудшей душе покоя. Пустите внутрь, а?       — Не пущу, – со смешком скрипнула Дверь.       — Тебе следует просить лучше, Менталист, – поддакнула Тень.              Да они издеваются!              Особенно Гена бесило, что Тень, будучи другой стороной самого Гена, что-то знала. Откуда-то обладала недостающими знаниями. Или успешно делала вид, что обладала ими. То есть, мир работал по каким-то очевидным законам. Очевидным, но недоступным маленькому глухому Гену.              Ну и что делать?              — Слушай, – обратился он к Тени, – вот ты терпишь меня всю жизнь и явно знаешь больше меня, ну помоги разок, чего тебе стоит?       — Обойдёшься.       — Почему нет?       — А нахуя мне в Стабильность?              Вопрос, конечно, серьёзный. Ген о нём не подумал.              — То есть, ты внутрь не хочешь, – Ген наконец догадался.       — Не хочу.              Наверное, было что-то логичное в нежелании самой нестабильной части сознания не хотеть в, ну, буквально в стабильность. Какая-то логика прослеживалась. Не, ну что-то в этом было…              Но Ген-то хотел к С͔енк͗у.              И как, спрашивается, эту проблему решать?              Задачка.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!