Вернутся к фанфику
19. Вода живая, вода мёртва
22 сентября 2026, 15:41 — Взываю к тебе, явись, – еле дыша, Змей поднял руку и на последнем волевом усилии произнёс заклинание.
Блядь, лучше не становилось. Ещё херовее, чем вчера. Сил нет. Злиться сил тоже нет. Даже злиться на неспособность злиться не получалось.
— Хреново выглядишь, – Дверь, хоть и явилась на зов, решила не церемониться.
Похуй. На всё уже похуй. Одна вещь только реально волновала Змея:
— Как там Он?
— Разбежался, всё тебе скажи.
В спину ударила бетонная плита. По крайней мере, ощущалось именно так. Змей невольно вскрикнул и пошатнулся, схватившись за грудь.
— Ох ты ж дочь моя, Троянские ворота, вот это тебе прилетело, – Дверь звучала счастливее экспериментатора, чья гипотеза подтвердилась. – Ладно-ладно, не переживай ты так, придурок близко. Иди к озеру, я открою дорогу. Может, успеешь поймать.
— Сегодня?! – Змей окрылённый, на лёгких ногах подлетел к Двери. – Ты не шутишь?
— Я когда-нибудь вообще шутила?
Змей не удержался и закатил глаза, Дверь обиделась:
— Ой, да разве я могла…
Змея хватило лишь на жалобный вздох. Сегодня Дверь изображала косые ворота заброшенного сарая. Больше, чем вчерашняя полуразвалившаяся калитка, но в сути своей не более функциональная.
— Пусти меня. Пожалуйста. – Змей погладил трухлявое полотно. – Обещаю, я возьму на себя роль экскурсовода и освобожу тебя от общения с Ним.
— Другой разговор.
Дверь без предупреждения распахнулась, и Змей кубарем провалился внутрь. Знакомая брусчатка Такамагахары заботливо смягчила удар, но легче от этого не стало. Кряхтя, Змей поднялся на ноги. Спина заныла пуще прежнего. Вот она — старость.
Дверь выбросила Змея на самом краю города, ближе к Сандзу. Оставалось пробежать незамеченным мимо Шалаша — и дело в шляпе. Пункт «пробежать», правда, давался с трудом. Передвигался Змей со скоростью забытой на краю космоса реликтовой галактики. Очень медленно, короче. Очень.
— Змей-са-ан!
На этот раз Змею увернуться не удалось. Тыковка влетела прямо в живот, одним махом выбив дух, последние мысли и волю к жизни. Майку Тайсону есть чему поучиться у гиперактивных арбузов. А Змею бы порадоваться, что стены Такамагахары опять резиново проснулись во имя спасения его костей.
— Здравствуй… – прохрипел Змей, когда Тыковка слезла с него и принялась скакать-летать вокруг.
— Пойдём приключаться! Я хочу в поезд! Я починю его сегодня, обещаю! Пойдём!
Змей очень медленно, пошатываясь, встал и отряхнулся.
— Ой, что это у тебя? – Тыковка залетела за спину и что-то тронула. Змей чуть не зарыдал от боли. Точнее от идеи боли. Как таковых физических ощущений во снах не существовало. Нет тела — нет рецепторов — нет объективной реальности. Поэтому любое телесное чувство превращалось в монстра — в пожирающее нутро неостановимое чудовище. Не важно: боль, вкус или простое касание — здесь всё ощущалось вторжением в, Змей не побоится этого определения, саму суть человека.
И вот только что из сути Змея вырвали кусок.
— Т-тк-вка, с-ст-й… – Змей согнулся пополам, процедив мольбу сквозь зубы.
— Ой-ой! Ты ранен? – Тыковка испугалась и виновато присела рядом. – Кто в тебя выстрелил?
— Выстрелил?
— У тебя из спины торчит стрела! – Стрела? Серьёзно? – Вот такая стрела! Настоящая!
Змей не улавливал, Тыковка переживает или в восторге от находки?
— Кто-то на тебя напал? Кто это был? Ты его знаешь? Давай найдём его! Детектив С̴у̴й̸к҈а̸ всех вычислит!
— Тш-ш, – Змей нахмурился и быстро приложил палец к губам, – что мы с тобой обсуждали? Не называй своё имя здесь так громко, кто-нибудь чужой услышит и позовёт тебя. Это опасно.
— Ой, – Тыковка широко раскрыла глаза, прикрыла рот и подлетела от испуга, заозиравшись. – Но мама и папа меня здесь иногда так зовут…
— Им можно, они тебя и назвали. И зовут они тебя, когда теряют. – Змей смягчился. – А если твои мама и папа хотят дать тебе погулять, то как называют?
— Тыковкой.
— Вот именно. Я даже в мыслях не называю тебя по родному имени, даже это может повлиять на тебя.
Тыковка кивнула и медленно приземлилась на землю обратно к Змею.
— Но кто же всё-таки в тебя выстрелил?
— Не знаю. Скорее всего, никто. Один человек сказал, что это просто «ментальная зараза».
— Ты заболел?
— Видимо.
— Но чем? Это лечится?
— Без понятия, – обречённо простонал Змей. – Скорее всего, да.
Тыковка сочувствующе аккуратно погладила Змея и горько вздохнула.
— Значит, сегодня приключения не будет?
— Прости, но даже если бы я был здоров, сегодня я иду к Сандзу.
Тыковка снова округлила глаза и взмыла в воздух, рассыпая вокруг себя звёзды и конфетти.
— Ты же говорил, что это страшное место!
Змей цокнул. Оно не страшное. Оно просто… Неприятное. И вообще, какой извращенец любит ходить к Сандзу? Сам Змей заходил туда один раз встречать отца и один раз ради интереса сам нос засунул. Вот с тех пор он туда больше не ходил. Усвоил урок. Из Сандзу лучше выходить, чем входить.
Но сегодня ночь-исключение.
— Я кое-кого жду, – чтобы не терять время, Змей, кряхтя, выпрямился и медленно направил тяжёлые стопы в сторону Сандзу. – Один человек скоро должен пройти инициацию, хочу его встретить.
— Ух-ты, инициация! – Тыковка ещё не проходила инициацию, она только слышала о ней от старших, поэтому ей, как и любому ребёнку, хотелось знать все детали «взрослых» приключений. Она захлопала в ладоши и запрыгала. – Это твой друг?
— Да… Друг. Можно и так сказать. – Пока Змей делал три шага, Тыковка нагоняла его за один долгий прыжок.
— Кто он? Расскажи о нём! Он давно в инициации? Откуда ты узнал, что он скоро придёт?
Змей улыбнулся и зашагал быстрее.
— Мне сказала Дверь. А с момента начала инициации прошло… Дней пять?
— Так быстро!
— Очень.
— Ну, кто же он?
— Ты, может быть, даже слышала о нём в реальности, ещё немного, и тебе можно будет почитать его книги.
— Он пишет, как и ты?
— Да, он своего рода… коллега.
— Круто! Круто! – Тыковка несколько раз облетела вокруг Змея. И откуда у детей столько энергии? – Он тоже учёный?
— Не совсем, он скорее… Волшебник. На самом деле он филолог. Работает с тонкими вещами, знаешь, со словами и смыслами. Он странный, но… – Змей запнулся. «Но…» что? Что он пытался выразить этим сухим, слабым, противопоставляющим «но»? Он странный, но всё равно интересный? Бесспорно, интересный, но как будто это не то, что хотел сказать Змей.
С ним хочется общаться? С ним весело проводить время?
«Он странный, но он мне нравится?»
У него очаровательная улыбка, искрящиеся глаза и спрятанная в них же тьма? Глубокая и тёплая. Тьма, в которую хочется окунуться и остаться там навсегда?
Тыковка не заметила заминки Змея и ускакала к следующим вопросам:
— А зачем ты его встречаешь? Он же взрослый.
— Взрослый. Но гораздо приятнее, когда тебя кто-то встречает. И ещё, представляешь, он не умеет плавать.
— Ха-ха, – Тыковка засветилась от смеха, – а я умею плавать! Меня папа научил!
«И меня», — грустно подумал Змей. – «И меня тоже научил плавать отец».
— Ура! Пришли!
Действительно, путь занял даже меньше времени, чем Змей предполагал. Видимо, сегодня сны решили ему не мешать и не искажать пути. Надо будет сказать Двери отдельное спасибо.
Перед ними выросла большая каменная стена, больше похожая на гору, чем на что-то сделанное цивилизацией, но проход в гору явно был делом рук человеческих. Как это видела Тыковка, Змей не спрашивал, скорее всего, она тоже видела какую-то преграду и проход. Суть, в целом, у всех сохранялась одинаковая.
— Можно мне пойти с тобой?
— Не надо. Там не очень безопасно.
Глаза Тыковки загорелись огнём авантюриста. Чёрт. Змею следовало бы прикусить язык. Знал же, что ей только подавай адреналиновую встряску.
— Точнее, тебя туда не пустят, пока сама не пройдёшь инициацию.
Тыковка заметно погрустнела.
— Но почему?..
— Не переживай, однажды ты окажешься внутри. И тогда я тоже пойду тебя встречать.
— Обещаешь?!
Змей не любил давать обещания. Кто знает, может Тыковка уже и забудет о существовании Змея к концу инициации, может, он наскучит ей даже раньше. Невозможно предсказать, как долго человек будет рядом. Лучше не привязываться.
— Обещай, ну, обещай!
— Конечно, обещаю.
Что-то Змей зачастил с глупыми импульсивными обещаниями.
— Хочу скорее стать как ты! Как все взрослые! – Тыковка хлопала в ладоши и воодушевлённо смотрела на гору. – Интересно, что там?
— Просто очень много воды.
И очень много отражений.
В итоге, Змею кое-как удалось уговорить Тыковку не торопить события и не лезть на изнанку снов. Всему своё время. Он включил всё своё умершее красноречие и откупился новым словом для Шалаша. Сегодня над их дымоходом будет висеть «мормышка».
Как дети её напишут — проблемы самой мормышки.
Змей проводил улетевшую Тыковку взглядом, выдохнул и наконец вошёл в нутро горы. Журчание воды, тихие всплески капель, приятная влажность и пробивающиеся из щелей лучи солнца окутали голову приятным спокойствием. Ходить к Сандзу, Нилу, Гьёлли, Стиксу — называйте воды жизни и смерти как хотите — не запрещалось. Некоторые даже проводили у вод годы. И сходили у вод с ума. Но таких людей почему-то называли мудрецами.
А Змей не то чтобы считал себя в своём уме, чтобы переживать о нём.
В последнее время, уж точно.
Пещерная дорожка ушла вглубь горы. Солнечный свет исчез, но растущие из пород большие зеркальные кристаллы источали свет. Змей опустил голову и прикрыл боковое зрение ладонями, лишь бы не задеть взглядом какой-нибудь кристалл. В прошлый раз это плохо кончилось. Некоторые кристаллы росли прямо под ногами, тогда Змей закрывал неморгающие глаза руками и быстро перешагивал препятствие.
Наконец путь привёл к гроту невероятных размеров. Дорога терялась в мягком песке, а песок рассыпался пляжем перед огромным озером. В само озеро поместилось бы несколько современных круизных лайнеров, не меньше, но, главное, вдалеке, на той стороне, питаясь могучими корнями и уходя кроной на поверхность росло и светилось оно — Первое дерево. Самое древнее и большое дерево во снах. Говорили, не существует других деревьев — все леса были иллюзией, а их корни жили здесь. В Сандзу.
На берегу стояла лодка. Змею опять повезло. Застать лодку, говорил отец — редкая удача. Змей правда не помнил, когда сны в последний раз упрощали ему жизнь. Обычно, ровно наоборот.
Так что расслабляться не стоило.
Змей подошёл к краю воды, но тут же отвернулся. Ему просто нужно сесть в лодку и отчалить. Дальше останется только ждать. Сидеть внутри и не выглядывать, пока что-нибудь не произойдёт. Очень простая задача.
С ней справилась бы даже Тыковка.
Лодка упруго покачнулась, когда Змей запрыгнул в неё. На дне лежали вёсла. Змей приладил их к бортам и тихо, стараясь не создавать лишнего шума, направился к центру озера.
Главное, никуда больше не смотреть.
Чем дальше Змей отплавал от берега, тем сильнее хотелось вернуться. И тем крепче Змей держался за вёсла.
Между ним и бездонным озером оставалась тонкая прослойка дерева. И это нихрена не успокаивало. По легенде, в Сандзу жили чудища. А корм для чудищ плыл в лодке, запертый в оковах собственного страха.
Там не было дна. Там не было света.
Блядь, вот нахуя Змей полез в Сандзу? Ну мало ли людей, не умеющих плавать? Выплывают же как-то после инициации. И нормально. Змей сам как-то же в первый раз выплыл. Наглотался воды, сдох лишние раза три. И ничего. И никто его не встречал.
А хотелось бы.
Отец встречал после второй инициации. До этого они просто не были знакомы. Зато Змей встречал отца потом, когда он, как дурной подросток, провалился в кризис перед признанием Мадонне. Отец тогда быстро справился, всего месяц искал выход. Мадонна тоже пришла его вылавливать.
Честно говоря, она ждала его у воды каждую ночь.
Почему же Мадонна сейчас не ходит к нему? Почему отец постоянно в Шалаше, а не с ней? Почему он не говорит, где находится? Почему они оба ведут себя как придурки? Объяснились бы!
Змей сжался калачиком на сидении лодки и отпустил весла.
Как же бесит.
Посидев так немного, Змей всё же решился выглянуть и осмотреться. Прямо за борт он смотреть не собирался, не дай бог зацепится взглядом за отражение, а вот изучить обстановку вокруг вполне безопасно.
Тишина.
Может, сегодня не получится? Или Змей, наоборот, уже всё пропустил? Демоны, зря он потратил время этим вечером, пытаясь доказать идиоту-ретриверу, что морское дно изучено хуже Марса. И ворочался потом долго на каких-то тупых нервах, перебирая события дня… Блядь, вот зачем он украл черновики, зачем устроил глупые детские догонялки и раскрутил Его на эмоции? Надо было сразу во всём признаться. И про то, что он — Змей — в смысле, тот-самый Змей-сан. А теперь он повязан и пишет книгу как бы против себя самого. Абсурд!
Нет, Змей, конечно, давно думал попробовать длинный формат, но не таким же извращённым образом!
Когда Ге… Когда Он узнает, Змею хана.
— Пиздец разнылся, слушать тебя не могу.
Змей подскочил и чуть не перевернул лодку.
— Спокойней, чего такой нервный?
— Ты кто?!
Странное, почти прозрачное человекоподобное существо лениво закинуло длинные руки на борт лодки. Лодка опасно накренилась. Змей отполз к другой стороне, еле удерживая её равновесие.
— Да так, живу тут, подслушиваю мысли тех, кто заходит. Но чё-т от твоих вскрыться захотелось. Ты не мог бы заткнуться, пожалуйста?
Змей потерялся. Что ответить? В башке пустота. Его сердце колотилось как бешеное. А прозрачное существо смотрело огромными, вертикальными глазами и не отводило взгляд.
— О, когда ты не думаешь, гораздо лучше, спасибо.
Змей всё ещё не знал, что делать. И что думать, видимо, тоже.
— Классная стрела купидона, кстати. Кто всадил?
— Э-э… Стрела… кого?
— Купидона. Камы. Бальдра. Сатет. Не важно кого. Давай, соображай. У вас, людей, миллион мифов таких было. Про любовь и всё такое.
— Про… Любовь?
— Слушай, пацан, ты вот только что мне всё озеро своим непрекращающимся потоком нытья залил, ты точно умеешь слова складывать. Так сложно ответить на вопрос, в кого ты втюрился?
Змея перемкнуло. А когда Змея перемыкало, он терял чувство меры:
— Да какая тебе в жопу разница, в кого я втюрился?!
— Воу-воу, а грубить-то зачем? – Вдруг поднялся ветер, а лодку отбросило поднявшейся волной. Змей упал на дно, готовясь к худшему. – Надо быть вежливым со своим собеседником, тебя родители не учили? – Голос существа стал громче и ниже. – Змей сначала увидел длинный чешуйчатый хвост обхватом в несколько метров, а потом… Потом его прижало страхом. Перед ним был уже не прозрачный человек, а настоящий наг. И наг склонился над Змеем, как кобра над кроликом. – Ну и зачем злиться? Я задал обычный вопрос, по-хорошему же.
— Да кто ты?.. – голос почти пропал.
— А какая тебе в жопу разница? – наг передразнил интонации Змея. – Я же сказал, живу тут, слушаю пришедших, иногда выползаю поболтать.
То, что перед ним местное божество, до Змея дошло со скрипом. Но дошло. И даже дошло, что это не просто какой-то там метафорический ёкай. Нет, блядь. Это настоящий ками из озера жизни и смерти.
А в озере жизни и смерти, говорят, жил только один ками.
— Ты же…
— Не утруждайся называть моё имя, пацан, я его и без тебя знаю. Твоё, кстати, теперь тоже. – Наг прищурился и приблизился к Змею совсем близко, как будто изучая его изнутри. – Это что получается? Мы с тобой отчасти тёзки? Ха-ха! Круто! Редко встречаю своих образных детей.
Капец. Спасите. Теперь точно сомнений быть не может. Змей облажался перед… Перед Мировым Змеем! Как будто младенец на руках у прапрадеда обосрался.
— Ну вот про прапрадеда и младенца ты, конечно, загнул.
— Э-э… прости… простите… наверное… Я… Не был к такому готов.
— Не кипишуй, – Мировой Змей оскалился несчётным количеством зубов, наверно думая, что выдал добрую улыбку, – извинения приняты. – Он снова уменьшился до человеческих размеров и вернулся в ту же позу, что и раньше: повис на борту и принялся неотрывно смотреть на Змея. – Так в кого, говоришь, ты втюрился?
Змей сглотнул, сцепил пальцы в замок и отвёл взгляд.
— Ни в кого…
— Конечно. Стрела торчит просто так.
— Вы уверены, что не ошиблись? Я просто… Я не знаю…
— Ой, во-первых, давай на ты. Если хочешь добавить уважения, зови меня аники.
— Но…
— Без но. Ненавижу в большой форме приходить к людям, сразу пресмыкаются, на «вы» переходят… Короче! Во-вторых, поверь, я достаточно пожил, чтобы отличить стрелу в сердце от неудачного образа.
Змей судорожно подавил вопросы в стиле: «Вот правда, нахуя человеческая суета хтоническому существу из великого озера?»
— Да скучно мне!
Ладно. Предположим. С хтонью лучше не спорить.
— А как… понять в кого я влюбился?
— Ты впервые что ли? Никогда стрелу не ловил?
Змей неуверенно кивнул.
— Эй, малёк, сколько же тебе лет?
— Двадцать шесть… Через неделю двадцать семь.
Мировой Змей задумчиво почесал щёку:
— Ну ладно, я тоже впервые влюбился на второй сотне лет, видимо, это у нас родственное. – Он подмигнул. – Ах, Лорелея моя, Лорелея…
— А где она сейчас?
— Умерла давно. Иногда вспоминаю о ней, но не переживай, это как встречаться с девочкой в детском саду. Подержались за ручки, поцеловались в щёчку, и вот уже её выдают за другого, считай, перевели в старшую группу, а тебя оставили на второй год.
В который раз, Змей не знал, что на это отвечать.
— Да не отвечай, это дело давно минувшее. Значится, ты пока не знаешь, в кого влюбился?
— Похоже на то.
— А сюда ты пришёл за?..
— Другом. – Змей сам поразился, как легко присвоил Ему статус друга. Они знакомы меньше месяца! Меньше месяца! Какого демона! – Он должен пройти испытание сегодня. Или… Может, уже прошёл? – Вдруг, Змей зря столько ждёт? – Ты не видел, никто не выходил?
— Нет, сегодня ещё никто не выходил.
Змей очень примерно понимал, как работают сны, но давно усвоил фундаментальное правило: если хочешь кого-то встретить в ноосфере — встреть его в реальности. Иначе синхронизация не случится. Миллион фанаток хотели бы попасть в сны своего кумира, как маленький Змей мечтал попасть в сны Хокинга, но они не были знакомы… Это значило, что у Хокинга был свой уровень снов, своя Стабильность, свой проход к воде жизни и смерти…
И, может быть, прямо сейчас Мировой Змей одновременно разговаривал с тысячей других спящих.
И, может быть, Он просто не считал Змея другом, поэтому вышел в другую реальность?
Синхронизация не произошла?
Боль.
В груди укололо до слёз.
— Кто этот Он?
— Друг мой, – прохрипел Змей, – я же сказал.
— Нет, пацан, походу это тот, в кого ты влюблён.
Змей вскинул голову и испуганно замер.
— С чего ты?..
— Стрела, – Мировой Змей показал за спину. – Когда ты думаешь, что Друг тебя бросил, вгрызается сильнее. Осторожнее, такими темпами она проткнёт тебя насквозь и улетит к хозяину.
— И что тогда будет?
— Ничего приятного.
До Змея начало доходить. В который раз за сегодняшнюю ночь. Очень медленно и очень чётко.
Влюбился.
В Него.
Влюбился.
Змей обхватил голову руками и тихо взвыл:
— Это ошибка…
— Вот любите вы, люди, отрицать очевидное.
Блядь.
— Как это вылечить?
— Не относись к этому как к болезни. Смотри позитивнее, это опыт!
Хуёпыт.
— Вот же вредный. – Мировой Змей засмеялся. – Ну, смотри, стрелу можно вытащить взаимными чувствами или чётким отказом. Во втором случае тоже будет больно, но потом рассосётся, любые безответные чувства увядают. Хотя знал я придурков, у которых стрелы торчали годами.
— А попросить кого-нибудь другого вытащить можно?
— Зря потратишь время. Максимум получишь ненадолго анестезию, а в худшем случае навредишь товарищу.
— Значит, мне просто надо признаться?
— Да, но в реальности. Здесь тоже можешь, только… Как бы так сказать, для вас, телесных тварей, сны вторичны — события бодрствования весомее.
Задача из сложной превратилась в невыполнимую. Сколько раз Змей решал неподъёмные уравнения во снах, а утром просыпался, не помня ни капли подробностей? Не отвечайте. Это риторический вопрос. Много. Очень много раз. Змей мог весь сон провести с Иксом за обсуждением важных вопросов, а утром думать, что ему снились динозавры. Мир снов и реальность настолько не пересекались, что шанс вспомнить об осознании влюблённости… Меньше нуля. Ушёл в минус бесконечность.
Значит, надо проснуться и осознать всё самому, но как бы не так. Змей же днём ещё больший идиот, чем ночью. Во снах эмоциональные ощущения хотя бы имели визуализации, какие-то метафорические корреляты: злящиеся горят, радостные светятся — не всегда именно так, эффекты варьировались в зависимости от личности и характера, но, блядь, здесь хотя бы понятно, что с человеком что-то происходит.
Сука. А что делать теперь?
— А теперь, иди встречай Его.
И Мировой Змей перевернул лодку.
***
После выстрела пришла тьма. Тёплая и мягкая, как пушистый плед. Не осталось ничего, ни боли, ни страха, ни волнений. Когда в последний раз было так хорошо и спокойно? В утробе матери разве что. Да и там трясло. А здесь… Остаться бы здесь. Никогда бы не просыпаться. Упоминание о снах потревожило тихий омут сознания. Внезапно обретённое тело дёрнулось и потребовало кислорода. Почему не удаётся вдохнуть? Почему руки так медленно двигаются? Почему ноги не чувствуют пола? Где верх? Где низ? Это что? Почему вокруг… Вода? Какого чёрта?! Барахтанья ни к чему не привели, тело только сильнее забилось в конвульсиях. Где-то там, вдалеке, кажется, сияли свет и свобода, но дурацкая смертная плоть могла только тонуть и неумолимо умирать. Несколько хаотичных рывков не принесли результата. Поверхность не приблизилась ни на сантиметр. Может, оно и к лучшему? Сейчас бы начать о чём-нибудь сожалеть и рваться к жизни, но ни сожалений, ни воли к свободе угасающее сознание не подкинуло. Ну и ладно. Жил бесполезно и умер бесполезно. Из небытия пришёл в небытие и уйдёт. Переродится в бабочку, будет порхать от цветка к цветку и спать под листом гусеницей. Вот такой план. Всё. Отлично. Пусть так и будет. Кто-то схватил за грудки и потянул вверх. А через несколько мгновений голова уже была над водой. — Дыши! Давай, дыши! – знакомый запыхавшийся голос на мгновение вернул в чувства. – Не сдавайся! Держись за меня! Я вытащу! Сначала Ген вспомнил своё имя. Закашлялся. Сделал сиплый вдох. Прозрел. Потом вспомнил как дышать. И наконец вспомнил имя спасителя. — С-сен.. – Но, прежде чем Ген успел договорить, его схватили за волосы и снова окунули в воду. Ген вцепился в С͔енк͗у, вынырнул и сипло заорал: — Ты что творишь?! — Не называй имена, придурок! — Сам придурок! – Ген замахнулся, но потерял опору и опять провалился под воду. С͔енк͗у в который раз потянул наружу. — Заткнись! И держись за меня! Молча! Через неисчислимое количество ругани и сорванных вздохов С͔енк͗у дотащил их обоих до какой-то перевёрнутой хлипкой лодки. Они оба ухватились за неё, громко дыша и кашляя. — Пиздец, – выплюнул Ген. — Это мои слова, – С͔енк͗у прислонился к лодке и несколько раз побился об неё лбом. — Где мы вообще? — Лично я — в жопе, а ты — в озере жизни и смерти. Ген округлил глаза и присвистнул: — Вау. — Угу, – С͔енк͗у явно не разделял восторга. – Так, ладно, лодку я не переверну. Будем плыть так. Помогай толкать. Кое-как они справились. Гену пришлось экстренно научиться грести ногами, но оказалось, что если у рук есть опора, ноги сами сделают остальную работу. Ген бы даже сказал, что гордится собой. Не ожидал он, конечно, внезапного урока плавания, но, эй, С͔енк͗у же как раз грозился научить. Приятно иметь дело с людьми, выполняющими обещания. — Спасибо, что вытащил меня, – радостно улыбнулся Ген, когда они выбрались на берег. С͔енк͗у же лежал на каменном полу и не мог отдышаться. Он с ужасом смотрел в потолок, похожий на контуженного — на того, кто сам еле спасся от смерти. Вообще-то так должен выглядеть Ген! Но Ген почему-то чувствовал себя великолепно. Даже не запыхался. — Ты жив? – Ген склонился над С͔енк͗у, капая на него водой с одежды и волос. — Не очень, – С͔енк͗у прикрыл лицо ладонями. – Отойди. Ген мог бы обидеться, но он предпочёл послушаться своего спасителя и дать ему время. А сам огляделся. И поразился. — Какая… красота… Оказывается, всё это время они были в колоссальном восточном храме. В центре плескалось грандиозное озеро, а по бокам, сталагнатами, поднимались резные каменные колонны. Наверху, высоко-высоко, в несколько этажей высились пагоды, а в центре светился нехарактерный архитектуре стеклянный купол. Солнечный свет проникал сквозь него, фокусируясь на зеркально неподвижной водной глади. А вдалеке, за озером, Ген увидел могучие корни, оплетающие статую безликого Будды. — Невероятно, – Ген коснулся одной из колонн и тут же ощутил энергию на кончиках пальцев. Здесь всё дышало силой. — Что ты видишь? – С͔енк͗у уже встал. Он подошёл, отряхиваясь от чего-то. — Гармонию, – Ген погладил барельеф со сказочным узором. – Мне кажется, я вижу ответы на все вопросы. С͔енк͗у усмехнулся: — Пойдём. Это только начало. Выходили они странным образом. С͔енк͗у закрыл себе глаза руками и чертыхался каждый раз, когда спотыкался о ступени. А Ген жадно смотрел вокруг и спотыкался, потому что не мог оторваться от царящей вокруг красоты. — Хватит глазеть, – иначе мы никогда не выйдем. — Да я никуда не тороплюсь… — Я тороплюсь! — Почему? Здесь же так красиво… — Здесь повсюду отражения, – С͔енк͗у споткнулся кажется уже в сотый раз, – как ты их терпишь? — Отражения? – Ген видел резные камни и бесчисленные статуи безликих божеств, видел широкую лестницу и свет солнца, слышал порхание крыльев и пение птиц. Но никаких зеркал… – Я не вижу. С͔енк͗у остановился и как-то нервно-неверяще выдохнул: — Ты не мог бы тогда… вывести меня? — Мне кажется, я не совсем понимаю. — Ты знаешь, где глобально ты сейчас находишься? Ген повертел головой, прокрутил последние воспоминания, осмотрел С͔енк͗у и его странные одеяния… — Ну, я бы сказал, что мне снится очень интересный сон. — В целом, ты прав, но что если он снится нам одновременно? Ген подумал-подумал и выдал единственное, что родил его бесспорно прекрасно соображающий разум: — Вау. — Ты мне не веришь? — Дорогой, меня только что убило собственное тёмное эго, а потом я вылез здесь. Сейчас я поверю во что угодно. — Справедливо. – С͔енк͗у так и стоял, пряча глаза, – в общем, мы видим один и тот же сон, но немного по-разному. Это нормально для снов — являться в изменённой форме для всех, просто почему-то прямо сейчас меня окружают одни зеркала, а я… Не люблю смотреть в них, когда сплю. Ген вспомнил пустое и безмолвное зеркало в гримёрной цирка. Стало жутко. — Понимаю. — Меняются только декорации, но не суть места, поэтому ты можешь вывести меня отсюда. – С͔енк͗у замялся, видимо поняв, что завуалированная просьба прозвучала как приказ. – Помоги мне, э-э… пожалуйста. А я взамен расскажу тебе правила снов. — Я бы вывел тебя и без награды, – улыбнулся Ген, – ты вообще-то вытащил меня из воды. — В этих водах технически нельзя утонуть, – Ген не мог разглядеть спрятанное лицо, но, кажется, у С͔енк͗у покраснели уши? Да и весь он как будто немного загорелся? Гена позабавила эта деталь. Смешные, почти невидимые язычки пламени забегали по напряжённым плечам. – Ты бы либо экстренно научился плавать, либо наглотался воды и очнулся бы уже на берегу. Вода святилища не держит в себе живых. Ген просто кивнул и принял информацию к сведению. — Но, поверь, – в голосе С͔енк͗у проскочила улыбка, – ты и шагу без моих наставлений не сделаешь. — Да понял я, понял, давай руку и пошли уже, заинтриговал! – Ген схватил С͔енк͗у и повёл куда-то, где ему казалось должен быть выход, но С͔енк͗у резко выдернул руку и затормозил. – Что такое? — Мне… Э… нужно плотнее закрыть глаза, подожди, – С͔енк͗у прижал ладонь к лицу и не сразу, робко протянул вторую руку. — Я… готов. — Да просто зажмурься, зачем такие сложности? — Я не могу здесь моргать, я же сплю. С такой же интонаций Гену сообщали таблицу умножения и почему его отец — худшее существо на планете. Очевидно же. — Ла-адно… На волю они выбрались быстро. Ген, конечно, порывался рассмотреть каждый уголок по пути, но когда С͔енк͗у сказал, что сюда в любой момент можно будет вернуться, дело пошло живее. На поверхности сияло Солнце. Все фазы Луны, связанные нитями созвездия и знакомые девять (девять, не восемь!) планет тоже занимали небо. Прямо как в первый раз. Чудеса. — Что ты видишь теперь? – С͔енк͗у терпеливо дал Гену время зависнуть с открытым ртом. — Надругательство над логикой. — Лучше и не скажешь. — Что за сумасшедшее место… Ген подставил руки солнечным лучам, ловя потоки света, как воду. Тёплая светящаяся лужа собралась в ладонях, стекая меж пальцев. Ген засмеялся и подкинул водяной свет, обрызгав им и себя, и С͔енк͗у и само небо. — Я не верю! Это лучше, чем любой сон! Это так красиво… – Ген чуть ли не плакал. С͔енк͗у смотрел на Гена неотрывно и странно улыбался. — Чего? – смутился Ген. – Я совсем придурком выгляжу, да? — Нет! – С͔енк͗у вздрогнул и отвернулся. – Ты… Забей. — Да ладно, говори уже. — Забудь, – С͔енк͗у накинул капюшон и зашагал вперёд. – Пойдём, это только начало.***
Итак, записывайте: из терпеливых объяснений Сенку следовало, что за скучным привычным физическим миром с пандемиями и четвёртой мировой скрывался сказочный радужный мир идей и снов. Кто-то называл его ноосферой, кто-то коллективным бессознательным, кто-то информационным полем, ионосферой, когито-планом, мировой душой — всё одно — потому что никто на самом деле не знал, что это за место и почему люди в нём оказываются во время сна. Как в него попасть? Очень просто! Закрой глаза, отключись и наслаждайся. Можно ещё ширнуться чем-то повеселее, но тогда экспириенс будет не полный. Откуда мир снов взялся? Теорий так же много, как и названий. Либо этот мир существовал ещё до образования человечества и является прото-свойством физики, либо это вступившая в неизвестную реакцию информационная туча эволюционировавших до психики и сознания гомо сапиенсов. И вот они тут. Ген понял, что ничего не понял. — Подожди-подожди-подожди… – Ген сел на неприлично мягкую траву и комично обхватил голову руками. – Я не успеваю! Здесь правда собраны все сознания людей? — И даже больше. Не просто сознания, а продукты сознания. Здесь есть слепки важных для культуры вещей, образы умерших знаменитостей, даже Хатико. – С͔енк͗у махнул куда-то рукой, будто там за углом и правда Хатико. – Ты можешь пойти в ту зону, где он обитает, и погладить его. А потом свернуть в сторону и встретить мираж адронного коллайдера. Хочу сказать, мировая общественность представляет его до неприличия глупо. — В зону обитания? Свернуть? — Да. Ты привыкнешь ходить по снам: если тебе куда-то очень надо, дорога сама приведёт. — Хочу к Хатико! — Ты действительно собираешься начать знакомство с миром в самой проходной и безвкусной точке? — Да! И знаете что? Ген добился своего! С͔енк͗у громко вздохнул, закатил глаза, но поманил за собой. Ген подорвался как ребёнок. — А Диснейленд тут есть? А Парк юрского периода? А Атлантида? — Тут есть всё. С͔енк͗у не соврал. Несколько шагов «в сторону», мимолётное ощущение потери равновесия и вот — Хатико — живой и счастливый — прыгает на Гена, будто это не Ген пришёл, а сам профессор Уэно вернулся из мёртвых. Ген прослезился и упал на старую мостовую Шибуи, обнимая пса. — Давай его заберём, – рыдал Ген в мягкую шерсть, – он не должен страдать! — Отвали от собаки, это её смысл — сидеть здесь и грустно существовать. Ты не спасёшь символ одиночества от него самого. — Бесчувственный чурбан! Хатико лизнул мокрые щёки Гена, заставив того зарыдать ещё пуще. — Я не бесчувственный, – С͔енк͗у почесал ухо. – Просто прошёл эту стадию в одиннадцать. — Изверг! Вредина! У тебя нет сердца! Нарыдавшись вдоволь и пообещав Хатико приходить почаще, Ген мужественно собрал волю в кулак и так же мужественно попросил С͔енк͗у оттащить его уже отсюда подальше, сил моих нет, давай, пока я держусь, пока я не передумал. С͔енк͗у воспринял просьбу «оттащить» буквально, схватил Гена за шиворот кимоно и реально куда-то потащил. — Так, – сменилось несколько локаций, Гена бросили на вершине какой-то заснеженной горы прямо в сугроб, кимоно тёплым котом обняло тело, защищая от снега, – а теперь давай серьёзно, слушай внимательно. – С͔енк͗у сел на мёрзлый камень рядом и показал рукой вдаль. – То, что ты видишь сейчас — это Стабильность. И здесь ты всегда в безопасности. Ген пытался проморгаться, но неизбежно обжигался об слепящий снег. Пришлось вспомнить заветы С͔енк͗у из пещеры и закрыть глаза руками. С͔енк͗у понимающе усмехнулся. — Сейчас привыкнешь. — Где мы? – Ген аккуратно посмотрел сквозь пальцы и, кажется, немного задохнулся. — На Эвересте. Расправленным листом оригами под ними раскрывался мир. Ген видел складки-холмы, ровности-поля, скомканные очертания странного города с небоскрёбами один выше другого, дыру-пещеру, из которой они с С͔енк͗у вышли, миллионы звёзд в чёрном небе и такое же неисчислимое количество сгибов-дорог, бегущих по телу земли бледными венами. И всё в мельчайших подробностях. Стоило Гену присмотреться, как местность сама увеличивалась и позволяла изучить себя подробнее, хотя Ген не делал ни шагу. — Это чудо… — Да… – С͔енк͗у вдохнул морозный воздух полной грудью и жарко выдохнул. И почему они здесь не мёрзли? На Эвересте же должен быть невыносимый бескислородный дубак! – Я бывал здесь сотни раз с самого детства, но до сих пор возвращаюсь снова и снова. Вдохновенная и безмятежная улыбка С͔енк͗у говорила сама за себя. Но кое-что Гену не давало покоя. — С самого детства? — Да, лет с пяти, я думаю. Ген призадумался. Пять лет — такой ранний возраст. Вот Гену двадцать девять, ещё немного и тридцатник стукнет — всё, пенсия, а он впервые ходит по местам, которые были доступны С͔енк͗у ещё до школы. Что случилось? Может, это С͔енк͗у особенный, а Ген как раз обычный человек, которому посчастливилось узнать на одну тайну мироздания больше? Сколько вообще людей вхожи во сны? Они открываются избранным? А что Ген такого сделал? И почему С͔енк͗у так долго спорил с противной скрипучей дверью в их первую встречу здесь? Чёрт, слишком много не ясного. На Гена тут же посыпались маленькие знаки вопросов. — Ой! С͔енк͗у с хохотом поймал несколько штук и поднёс к уху, прислушиваясь. — Ха-ха, ты зря думаешь, что я особенный. Это, скорее, ты исключение. – С͔енк͗у прищурился. – М-да, ис-клю-че-ни-е. Очень странное и непонятное. Ген побледнел. — А что не так? — Я бы сказал… Всё? Ноосфера доступна каждому, даже если у тебя мозги едут и тебя выкидывает из Стабильности, ты всё равно попадаешь в Нестабильность. Правило есть правило — всем снятся сны и все оказываются здесь со младенчества. Но ты как-то умудрился нарушить закон. Ген напряжённо нахмурился, силясь вспомнить хоть что-нибудь, но… — Я правда не помню, чтобы мне снились сны. — И это странно вдвойне. — Почему? Люди же обычно и не помнят свои сны, это нормально. Вдруг у меня просто немного нейроны не так срослись, и утром отшибает память начисто? — Пока мы в физическом мире — да, такое возможно, но когда мы засыпаем и оказываемся здесь, память о прошлых снах возвращается. Я помню, что делал во сне вчера, и что неделю назад, я даже могу посмотреть в дневнике памяти, какое приключение было у меня на день рождения в девять лет. Сны помнят всё. А ты, почему-то… нет. С Гена посыпалась новая куча вопросов. Это порядком начинало раздражать! — Да прекратите вы! – Ген махнул рукой на чёртовы знаки препинания, но они, разъярёнными осами, принялись нападать на своего растерянного хозяина. – Ай! Предатели! — А ну, брысь! На Гена налетел мощный поток ветра и снега, сметая сумасшедшие знаки вопроса. Когда буря улеглась, Ген увидел ржущего С͔енк͗у со странным механизмом в руке. То ли измерительным прибором, то ли запутанной металлической головоломкой Мёбиуса. Весь механизм состоял из мелких подвижных переплетающихся деталей и вёл себя как ожившие часы. Словно кто-то вдохнул в них разум. — Что это? — Это? – С͔енк͗у посмотрел на вещицу в руке, как будто она есть у каждого и вообще является очевидным аксессуаром типа телефона. – Просто рабочий инструмент. — Э-э… — Символ силы — проводник. – С͔енк͗у даже протянул Гену ладонь с механизмом, давая рассмотреть подробнее. – У тебя же тоже должна была появиться какая-то личная вещь после испытания. Гену пришлось в который раз напрячь извилины. Он с усилием зачесал растрепавшиеся волосы и наморщил нос. Что-то, что выдали после испытания? Уникальный артефакт за победу над страшным драконом? Логичный сценарный приём, но… Серьёзно, а что Ген приобрёл? Дырку в затылке? Нервный срыв? Сомнительный сексуальный опыт с собственным подсознанием? Ну, живот разрезали и кишки ещё показали… Кимоно зашуршало рукавами. А, что если?.. Ген сунул руку в потайной карман и, влекомый неведомым инстинктом, материализовал колоду карт. Демоны преисподней, какое потрясающее чувство! Не было предмета — и вот — он здесь! Идеальная колода, идеальной жёсткости, великолепно размята, но не потаскана. Гену казалось, он может предсказать каждую карту внутри. Конечно, это же он их создал. Ощущалось, будто Ген держал не куски картона, а своих детей. Он посмотрел на С͔енк͗у. Тот неотрывно наблюдал за представлением. Как тогда, в фойе дома, когда Ген развлекал детишек. Конечно, Ген заметил заинтересованный взгляд, конечно, Гену льстило внимание циничного и вредного доктора физики. Самое дорогое внимание, между прочим! Дети раздают восторги каждому встречному, а вот попробуй впечатлить человека, который сам занимается легальной магией. Задача со звёздочкой. Ген подкинул карты гармошкой, собрал, перетасовал и развернул веером, протягивая С͔енк͗у. — Возьми одну. — Ну ты даёшь, – С͔енк͗у неуверенно протянул руку. – Это какой-то фокус? Я должен загадать масть? — Нет-нет, – хитро улыбнулся Ген, – просто бери. С͔енк͗у поводил по картам, выбирая. Наконец, он решился: взял, посмотрел и удивлённо замер. — Что это значит? – Он развернул карту лицом. — Твоя суть, дорогой — вся здесь, не находишь? — Оу… – С͔енк͗у неуверенно повертел карту. – Спасибо, наверное? – Он попытался вернуть её, но Ген уже спрятал колоду, оставив С͔енк͗у в замешательстве. — Она твоя. — Но это же кусок твоего инструмента-проводника? Как я могу его забрать? Ген об этом даже и не задумался. С тех пор, как С͔енк͗у выбрал карту, она перестала ощущаться своей. — Всё в порядке. Теперь она принадлежит тебе. Я чувствую это. С͔енк͗у явно пришлось совершить внутреннюю работу, чтобы признать реальность. — Впервые вижу отчуждаемый проводник силы, – заключил он, пряча карту под плащом. — А я впервые сижу на Эвересте. И кому здесь надо удивляться? — Резонно. Остаток ночи С͔енк͗у водил Гена по самым необычным местам. И, что необычно вдвойне, им ни разу не встретился никто по пути. Они прыгали от локации к локации, от Эвереста к Диснейленду, от Диснейленда к водопаду Виктории — египетские пирамиды, Эйфелева башня, храм Будды — в реальной жизни по этим достопримечательностям ходили толпы, Ген не преувеличивал, толпы, он бывал там, но где же все? Разве С͔енк͗у не сказал, что в ноосферу вхож каждый? — Почему мы одни? — А зачем тебе другие? Вопрос-то, конечно, правильный, но в реальности же обычно твоего мнения не спрашивают. Вышел на улицу — и давай, познавай прелести социальных взаимодействий. С чего это здесь должно быть иначе? Примерно эти соображения Ген и озвучил. С͔енк͗у одарил Гена очередным взглядом «ну и идиот». — Здесь никто не сможет встретиться с тобой без твоего желания. Они сидели на голове Будды Весеннего Храма. В руках Ген держал стащенный у Эйфелевой башни круассан и как раз собирался откусить от него. Но не успел. Он подавился и поражённо вытаращился на С͔енк͗у. — В смысле не могут?! – Ген закашлялся и просипел сквозь слёзы. — Это что, рай?! — Практически, – С͔енк͗у похлопал кашляющего Гена по спине. – Рафинированный рай, пока не вышел за пределы Стабильности. — А как ты тогда… э-э… кх… Нашёл меня? — Повезло. Дверь была достаточна добра, чтобы вывести на твой след. – С͔енк͗у отвёл взгляд. – Ну и я надеялся, что после встречи в Нестабильности ты ещё не оборвал нашу связь. — Нихрена не понял. С͔енк͗у устало помассировал лицо: — Вот поэтому она и не хотела с тобой возиться, – простонал он. — Кто? — Дверь. Ген вспомнил первую ночь здесь и первую неловкую встречу с какой-то удивительной сущностью без шуток похожей на дверь. Она выглядела как дверь, звучала как дверь, и даже читала нотации как дверь! Ген не сошёл с ума, правда! И, кажется, эта Дверь всем тут заправляла. — Расскажешь о ней? О Двери, в смысле. Что она такое? — Трудно объяснить… – С͔енк͗у взъерошил затылок. — Ты уж постарайся, – заёрзал Ген. — Да блин… Как бы начать… Она типа самый главный портал. Такой универсальный проход. Старик говорил, что Дверь — первое неосознанное создание человека. У любого жилища же есть вход. – Ген задумчиво кивнул, соглашаясь. – Вот. А раз мы в мире идей, где у всего есть выраженный символ, то почему бы такой вещи как Дверь и не… Ну ты понял. — Честно говоря, не очень. С͔енк͗у уже не стал размениваться на уничижающие взгляды, а просто выругался и взял паузу, подбирая слова. — Короче, представь, что триста тысяч лет назад какой-то хомо-почти-сапиенс облюбовал пещеру, назвал её «дом» и начал там жить. А раз это «дом», то в нём должен был быть и проход. – С͔енк͗у посмотрел в золотое небо. – Может быть, сначала проход выглядел как дыра в пещере, но потом кто-то догадался её заткнуть. Вот так Дверь и стала образом, разделяющим защищённую территорию и нестабильный мир. — Но почему она разговаривает? — А почему нет? – С͔енк͗у пожал плечами. – Она стара как всё человечество, через неё ходили люди, начиная с первобытных времён, а людям свойственно разговаривать. Очевидно же. — А, ну да, конечно, очевидно! – Ген не сдержал сарказм. – И что? У всех предметов, сделанных человеком, есть сознание? — У многих — да, но они предпочитают молчать, пока человек сам с ними не заговорит. А Дверь просто самая древняя и самая… мудрая, если ты понял о чём я. — Самая борзая, хотел ты сказать. Сенку насмешливо фыркнул: — Она может себе позволить, без неё ты не войдёшь в Стабильность, так что на твоём месте я бы с ней дружил. Ген тоже фыркнул и сложил руки с видом «ой, да больно надо», но потом всё-таки спросил: — А что она любит? — Вежливость. И чтобы к ней относились как к очень важной персоне. — Ну-у, могу понять. С͔енк͗у со смешком ткнул сидящего рядом Гена локтем: — Просто больше не лезь в её замóк. — Я был не в себе! — Это тебя не оправдывает. Не то чтобы Ген и сейчас был в себе. Его состояние лежало в одной плоскости с Грегором Замзой, который проснулся и стал тараканом, и Люси Певенси, залезшей в шкаф и открывшей Нарнию. А рядом с Геном, видимо, сидел мудрый Аслан. Наконец у Гена появилось время рассмотреть самого С͔енк͗у. Как и в первый день встречи, он носил белую мантию с капюшоном, а на его бёдрах висели цветные склянки и подсумки, видимо, с инструментами. Его предплечья, плотно перевязанные тканью, выделялись на фоне мешковатой одежды. Удобно и практично. А сама мантия больше походила то ли на потасканный лабораторный халат, то ли на рваный плащ ассасина. Торчащие волосы сегодня удерживались большими лабораторными очками, а сами волосы, зелёные на концах, еле заметно двигались как у Медузы Горгоны. Движения С͔енк͗у сквозили уверенной молниеносной чёткостью. Просчитанные и точные. По-змеиному красивые. — Что? – С͔енк͗у настороженно поднял бровь, прекрасно понимая, что Ген его рассматривает. — Ты… круто выглядишь. — Круто? – что-что, а скрывать смущение С͔енк͗у точно не умел. — Да. Круто. В смысле, в жизни ты выглядишь немного… иначе? Знаешь, как будто ты тут дышишь свободнее, двигаешься раскованнее… И то, что на тебе надето, оно словно сделано для тебя и только для тебя. Не знаю, как описать лучше… С͔енк͗у покраснел и потупил взгляд. Кажется, он немного засветился. — Спасибо. — Ха-ха, да не за что, это тебе спасибо, Се… Ген опять хотел сказать «С͔енк͗у-чан», но сам вовремя заткнул себя рукой. У него уже выработался рефлекс. — Бля, слушай, это неудобно! Вы же должны как-то друг к другу здесь обращаться! — Ну… У нас есть типа прозвища? Как бы вторые имена. Точнее, их называют истинными. — И как мне тебя звать? С͔енк͗у почему-то замялся и перенаправил стрелки: — Ты сам мне своё ещё не сказал. — Своё второе имя? — Да, тебе его разве не выдали на инициации? Да что б Ген вообще понимал, что ему там на сраной инициации выдали. Пиздюлей и направление к психиатру. Он, сука, самоубийство себе устроил. Сразу после, прости нирвана, прелюдии с собственной тенью. Кошмар при температуре тридцать девять! — Я не помню, – признался Ген. – Мне было не до того, чтобы что-то запоминать. Я хотел сдохнуть и свалить оттуда быстрее. Но С͔енк͗у покачал головой. — Тебя не могли оставить без истинного имени. Оно даже важнее проводника силы. — Почему? С͔енк͗у прикусил губу, задумавшись. Бедняга, из-за Гена ему сегодня вместо комфортной ночной прогулки приходилось работать экскурсоводом, учителем и толмачом одновременно. — В общем, смотри, – С͔енк͗у нервно поправил очки, – идея такая: у каждой вещи есть своя суть и своё имя. Не только у человека. Попробуй сказать, например… – С͔енк͗у повертел головой, что-то высматривая, – О, скажи, например, «облако». Вон там летит, – он показал пальцем. – Мы знаем, что это облако. И облако знает, что оно облако. Позови его. — В смысле, позвать? Оно же не живое. — Не спорь. Просто посмотри на него, сосредоточься и позови. — Э… – Ген сделал вид, что пытается отсесть от сумасшедшего, но С͔енк͗у пнул его с серьёзным лицом. — Я учу тебя базовым вещам, делай, что велено. Оке-ей… Хорошо-о… Ген скептично посмотрел на маленькое далёкое облако, как ему и приказали. Облако и облако. Летит и летит. Пусть дальше летит. — Давай-давай, старайся, это умеют даже дети. Ген обиженно выдохнул, но всё-таки сосредоточился на облаке. Выделил его среди остального неба, обвёл взглядом контур. Сконцентрировался. И что-то уловил. Какую-то маленькую тонкую нить… — Ну? Чувствуешь что-нибудь? — Кажется… Вроде бы, да. — Отлично. Используй это ощущение. Позови голосом, не стесняйся. — Э-э… Уважаемое облако, не соизволите спуститься ко мне? — Увереннее. Ген вдохнул: — Облако, вниз. Нить вдруг обмоталась натянулась. Ген дёрнул — облако бодро спустилось с неба прямо в руки. Естественно и беспрекословно. — Вау! Мягкое, пушистое — облако село на колени Гена толстым псом. Удивительно тёплым и совсем не мокрым! — Хорошее облако, – С͔енк͗у почесал облако за ушком. И не важно, что у облаков нет ушей. Нормальные облака и на колени не прыгают. И уж тем более не гавкают маленькими молниями. — Охренеть! — Как легко тебя впечатлить. — Охренеть! Охренеть! Немыслимо! Ген, спрятанный от всех, недосягаемый, сидел на голове самой высокой статуи мира, гладил облако и наслаждался космосом мыслеобразов. Платон был прав! Всё это время Платон был чертовски прав! За нашим планом скрывалась вселенная реальной сути. Целая вселенная! Из настоящих замыслов вещей, а не из их жалких теней! — Неужели я могу позвать что угодно? — В принципе, да. Некоторые вещи тяжело сдвинуть с места, горы, например, очень вредные ребята. И всякие масштабные стихии и общественно значимые вещи типа статуй тоже плохо подчиняются, но при должном упорстве… – С͔енк͗у усмехнулся, а Гену показалось, что за этой недосказанностью ну точно скрывается несколько интересных историй. – Так, ладно, а теперь представь, что ты зовёшь какого-то человека. – Ген открыл было рот, но С͔енк͗у тут же замахал руками. – Нет-нет! Не делай этого, просто представь. Кого-то из своих хороших знакомых. Мадонну, например. — Мадонну? – Ген соображал несколько долгих секунд. – А, дошло! Это же!.. — Да-да, это она. — А, ведь, реально — Мадонна! Ей подходит! — Истинные имена всегда подходят своим хозяевам. Всё, давай, попробуй почувствовать связь. Ген ушёл внутренним зрением в себя и представил. Но вместо Мадонны он решил взять кого-то поближе. Кого-то, кого легче «увидеть». Поэтому он подумал о С͔енк͗у. О его смешных живых волосах, забавной привычке чесать ухо и удивительно крепком теле, спрятанном в обманчивой беззащитности лабораторного халата. Не прошло и минуты, как на тонком плане между ними тоже натянулась нить. Похожая на облачную, но ярче. Она переливалась радугой и с двух концов билась в ритме их сердец. — Представил? – Кажется, С͔енк͗у не видел нить и не знал, о ком думает Ген. – Чувствуешь связь? — Чувствую. Оставалось только сказать «С͔енк͗у» и потянуть. Легко и просто. Ген усмехнулся внутренним мыслям. На мгновение ему даже захотелось пошутить. Дёрнуть и посмотреть, что будет. Но от чего-то не стал. — И что дальше? — А дальше отпусти связь и больше никогда её не ищи. Запомни, никогда никого не пытайся звать тут по имени. — Почему? — Сам подумай. Человек родился немощным комком, ему тут же дали имя, оно впиталось в его суть с самого рождения… И если ты позовёшь человека здесь, то обратишься к его сути. К самому сердцу. К периоду, когда человек был больше здесь, чем там. — И он придёт, как облако? — Да. Или ты придёшь к нему, если окажешься слабее. На статую Будды опустился мягкий вечер, но Ген не придал этому значения. — В смысле, слабее? — Звать другого по имени — опасно. – С͔енк͗у сверкнул глазами в сумраке. – Не только потому, что ты подавляешь волю другого, а потому что ты сам себя подвергаешь чужой воле. А что, если ты проиграешь? Ген напряжённо сглотнул: — И что тогда будет? — С тобой смогут сделать всё, что захотят. Смогут даже войти в твои личные покои и переворошить дневники прошлого. Даже убить тебя. — Прямо в реальном мире? – Ген похолодел. Покрылся тонкой ледяной коркой. — Нет. Но, поверь, когда ты проснёшься, тебе будет очень херово. — И ночью всё повториться? — Если ублюдок снова тебя позовёт и сломает — да. Ген подумал о тысячах жертвах. О людях, порабощённых ментально, а не физически. О людях, не понимающих, как вырваться из цикла подчинения и страдания. О людях «без воли» и «без сил». О жёнах алкоголиков, об избитых детях, о затюканных менеджерах среднего звена. Неужели, это всё происходило изначально здесь? — А если меня подчинят, я смогу освободиться? — Сам — вряд ли. Кто-то должен сначала перехватить волю твоего насильника. — Ох. Ген стыдливо отпустил нить облака. Вместе с вечером сменилась и атмосфера. Несмотря на свободу, облако осталось, оно продолжало ластиться и забавно вибрировать от удовольствия, а ревнивое кимоно лезло под руки, требуя свою долю внимания. С͔енк͗у засмеялся, когда облако не выдержало и сбежало к нему на колени. — Держи вкусности, – он протянул ему несколько натянутых меж пальцами электрических дуг. Облако накинулось на них, как на лучшее лакомство. — Да ты прямо Райдзин! Сенку снова засмеялся, на мгновение за его спиной возникли миражи древних барабанов. — Нет, мне до богов далеко. Скорее, я Райдзю или Хэби. – Теперь в сгущающейся темноте Ген еле-еле различил рептилий хвост и рога. Но они тут же исчезли, как будто Гену показалось или привиделось. Хотя, почему как будто? Так оно и было. — Ой, я только сейчас понял, здесь разве можно называть имена богов и мифических сущностей? С͔енк͗у кивнул, мол, хороший вопрос. Да-да, Ген способный ученик! Иногда он умеет не пропускать информацию мимо ушей. — В Стабильности безопасно. Боги сильны и их власть непоколебима, но в этом куске ноосферы им тесно. Грубо говоря, человек здесь больше бог, чем кто-либо другой. Технически, боги же наши создания — не будь нас, не было бы и богов. А вот в Нестабильности звать богов — дело рисковое. — Может, уже расскажешь об этой Нестабильности? — Да, пора бы. А то скоро наступит ночь. — Здесь бывает ночь? С͔енк͗у усмехнулся: — Если здесь бывает день, то почему бы и не быть остальным временам? Сумрак действительно потихоньку набирал силу. Но заката не было, Солнце не двигалось. Вместо него сначала гасли планеты, звёзды, фазы луны… Медленно, звезда за звездой, небо пустело. — А что произойдёт, когда наступит ночь? — Мы проснёмся. — О, нет! — Да, поэтому слушай внимательно. Ген подобрался. — Я готов! — Следующей ночью ты сначала окажешься не здесь, а, скорее всего, в бесконечном поле или лесу. Бывает и иначе, но в нашем случае поле или лес вероятнее. — Почему поле или лес? — Долго объяснять, нет времени. – С͔енк͗у раздражённо отмахнулся. – Твоя задача, как сегодня с облаком, тут же сосредоточиться на Двери. Ты почувствуешь связь. — Не-ет! – захныкал Ген. – Только не говори, что мне надо будет опять с ней взаимодействовать! Мне стыдно! — Я предупреждал, Дверь — твой путь в Стабильность. Так что веди себя хорошо. — Она придёт ко мне? — Да, но только если ты её позовешь. — Позвать Дверь?! – Ген схватился за сердце. – Это же ужасно! Я не хочу её порабощать! — Нет-нет, вежливо, не приказом, а с уважением. Подумай о Двери и скажи: «Взываю к тебе». — Взываю к тебе, – повторил Ген, смакуя странное заклинание. — Отлично. Иногда связь слабая, тогда нужно идти туда, где она сильнее, ты поймёшь о чём речь, это как компас. Но будь внимательнее, ходи только туда, где связь набирает силу. Если начнёшь беспечно гулять, напорешься на монстра. — Именно это и случилось тогда, да? – Гена передёрнуло от воспоминаний о страшной твари, по вине Гена, сожравшей какого-то беднягу. — Да. Это был Немезис. Но я расскажу тебе о местном бестиарии потом, сейчас мне нужно, чтобы ты повторил инструкцию. Ген сгорал от любопытства, но всё-таки изобразил послушного студента: — Мне не стоит ходить в злачные места и нужно очень вежливо попросить Дверь явиться, – Ген сложил руки в молящем жесте аки ангел. – А потом? — А потом включай всё своё красноречие, чтобы она быстро пустила тебя внутрь. — А если я не смогу её уговорить? — О, – С͔енк͗у мрачно усмехнулся. – Тогда тебя догонит собственная тень. Как много Ген не понимал об этом мире, и как много тонкостей он не улавливал. Стабильность-нестабильность, потусторонний план, мир образов, мир кровожадных монстров. Мир, где за тобой ходит твоя же тень, но встретить другого человека получится только по обоюдному согласию. Мир, где у людей не имена, а прозвища. Мир, где позволено сидеть на вершине Эвереста и на голове статуи Будды, но запрещено моргать. Мир, доступный каждому. Мир, в который Гена не пускали тридцать лет. — Спасибо. Правда, спасибо. – Ген надеялся, что С͔енк͗у не заметит его слёзы в почти накрывшей мир тьме. — За что? — За твоё терпение. За то, что привёл сюда. За то, что не бросил… Дальше Ген не смог говорить, он всхлипнул и уронил лицо в ладони. Впервые в жизни Ген ощутил острое желание кому-то довериться. Точнее, не кому-то, а именно С͔енк͗у. С С͔енк͗у было спокойно. С С͔енк͗у было безопасно.***
Ген снова проснулся в слезах, но на этот раз с улыбкой. В груди дышала лёгкость, а в голове тихим эхом звучала странная фраза. «Не переживай, я обязательно найду тебя». Невероятно. Сегодня ночью Ген опять видел сны.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!