Вернутся к фанфику

Эпилог "Рана, которая всегда кровоточит"

6 января 2026, 01:07
      Снежинки, каждая со своим уникальным узором, плавно падали на ели и сосны, создавая тонкий, изящный контраст зелёного и белого цветов. Снег тихо поскрипывал под ногами, а снежинки оседали на одежде, превращая чёрную шапку в белоснежное украшение.       Возле рыбацкой хижины стучали молотком по гвоздям, вбивая их в дерево. Река покрылась толстым слоем льда. Это хорошо, потому что ходячие могли поскользнуться на льду. Но плохо, потому что теперь нужно было делать лунки, чтобы ловить рыбу.       Зима пришла так же быстро, как ушли рейдеры и остальные неверморцы. Энид до сих пор помнит эти дни, которые преследуют её в кошмарах. Огонь, Мэрилин, ходячие, топор в её руках, запах кофе и леса после дождя...       Энид аккуратно выцарапывала букву "A" на надгробии, где были захоронены вещи. Лёгкий ветер холодил её руки, но она не замечала этого. Её пальцы продолжали двигаться, оставляя на дереве царапины, которые постепенно складывались в буквы.       — Энид, у тебя руки уже замёрзли, пойдём в хижину. — Послышался голос Тайлера, который выглянул из-за двери.       — Да... Сейчас. — Под нос проговорила Энид, сложив нож.       Отойдя, она посмотрела на проделанную работу. На надгробии было написано "Bianca Barclay".       Холодный ветер завывал в лесу, словно оплакивая ушедшие дни. Энид чувствовала этот ветер кожей, вспоминая, как раньше он согревал её лицо теплом надежды. Теперь же он только усиливал чувство утраты, разъедая сердце ледяной тоской. Она опустилась на колени и провела пальцами по вырезанным буквам, стараясь запомнить каждую шершавость. "Бьянка Барклай..." Имя казалось клятвой, обещанием, данным самой себе – никогда не забывать.       — Энид. — Тайлер коснулся её плеча. — У тебя руки уже красные, пойдём.       Энид вздрогнула от прикосновения, словно очнувшись от глубокого сна. Слёзы блеснули в её глазах, которые она быстро смахнула рукавом куртки. Поднявшись, она слегка улыбнулась ему, стараясь скрыть дрожь в голосе.       — Все в порядке, просто задумалась. Пойдем, наверное, и правда замёрзла.       В хижине было тепло: дрова трещали в камине, который растопил Тайлер, а по комнате развивался запах дыма. Энид подошла ближе, протянув руки к теплу.       Тепло быстро вернулось в закоченевшие пальцы, но лёд в душе, казалось, не таял. Энид села на деревянную скамью, наблюдая за игрой пламени в камине. Огонь яростно пожирал поленья, словно боролся с подступающей тьмой. В этом танце света и тени она видела отражение своей собственной борьбы – попытку сохранить надежду в мире, полном отчаяния.       Дрожь в руках постепенно утихла, уступая место навязчивой, ноющей боли в суставах. Достав из рюкзака ежедневник, который когда-то принадлежал Уэнсдей, она открыла его, взяв в руки карандаш. Полистав, она снова перечитывала записи Уэнсдей про её выживание до Невермора. Свои записи, где она делилась своими переживаниями и мыслями.       "Мне снится одна и та же ночь". — Вычерчивала она на пожелтевшем листе. — "Я снова и снова поднимаю топор. Но в кошмарах я никогда не отпускаю его. Я просто смотрю, как свет в её глазах гаснет".       — Уэнсдей права. — Сказала Энид, подняв взгляд на Тайлера, который разбирал вещи в коробках.       — Ты о чём?       — Обещания - это не про смерть. Это про то, чтобы жить после, а это оказывается самым сложным.       Тайлер замер, смотря на свой обрубленный палец на руке.       — Он мне снится, — Неожиданно проговорил Галпин, посмотрев в сторону фотографий, которые делала Энид. — Аякс. Не таким, как он стал там, на лодке. А таким, каким был в Неверморе. Громким, вспыльчивым... Он снится и что-то говорит, но это не его голос. Я просыпаюсь и пытаюсь вспомнить, но не могу... — Он сжал кулак, костяшки побелели. — И это самое страшное. Не кровь, не крики. А тишина, которую я ему оставил.       — Мы все заплатили, все отдали по чуть-чуть.       — Теперь наша очередь - жить. Выживать, ловить эту чёртову рыбу, делать решения, отдавая что-то взамен. Мы делаем это, потому что если мы не будем... то их смерти не будут иметь смысла. Просто ещё одни имена на дощечках в земле.       — Ты прав, — Тихо сказала Энид, прижав к груди дневник. — Просто иногда эта цена кажется... Слишком высокой. Как будто отдаёшь не "чуть-чуть", а по куску себя. И с каждым разом страшно, что отдавать уже будет нечего.       Она встала и подошла к маленькому окошку, которое покрылось инеем. Снаружи снегопад усиливался, заволакивал мир белой, беззвучной пеленой. Тайлер тушил огонь в камине.       — Бьянка всегда мечтала жить возле воды. — Проговорила Энид, смотря на могилу с выцарапанным именем. — Она любила эту хижину из-за реки.       — Здесь было красиво, пока не началась вся эта ситуация. — Сказал Тайлер, надевая утеплённый бафф на лицо. — Завтра нужно проверить ловушки у левого берега. Пойдём, Энид, снегопад усиливается.       Она кивнула, не отрываясь от окна. Снег, падающий за стеклом, казался таким же бесконечным, как и её чувство вины. Он засыпал следы, сглаживал неровности, превращал знакомый пейзаж в чужой, стерильно-чистый. Таким же холодным и пустым казался ей теперь собственный внутренний мир.             Они шли по протоптанной тропинке. Снежинки тяжёлыми хлопьями оседали на одежде, лезли как будто специально в лицо, особенно в глаза, а снег под ногами скрипел, хрустел и цеплялся за штаны, мешая идти дальше. Тишина леса была густой, прерываемая только этим хрустом и собственным дыханием, вырывавшимся клубами пара.       Тайлер шёл первым, его спина, затянутая в толстую куртку, была напряжённым щитом против белого мира, который давно пропитан кровью. Казалось, что пролитой крови хватило, чтобы вода в реке стала алой.       Энид всё ещё помнит свои руки в крови, как она засыхала, неприятно сковывала руки, запах железа. Она помнила крики, слёзы и обещания. Как дрожали её руки. Это была реальность, жестокая и беспощадная, которая является к ней в кошмарах.       Она посмотрела на свои руки, которые замерзали. Они сейчас чистые, без единого намёка на кровь. Но воспоминания никуда не уходили, они жили с ней, пока она дышала, выпуская пар изо рта на холоде. Они жили, дышали, двигались в унисон с ней, таились тёмным, пульсирующим пятном, готовым в любой момент напомнить о себе.       Не заметив, что Тайлер остановился, Энид врубилась в его спину. Вдруг тишину разорвал хриплый крик в небе.       — Вон, смотри. — Указал на чёрное пятно в небе. — Наш летает.       В небе одиноко летел чёрный ворон, его крик отдавался эхом, оставаясь между деревьев. Заметив их, ворон подлетел к Энид, усевшись на её предплечье.       — Что-то ему не нравится. — Пробормотал Тайлер, внимательно наблюдая за птицей.       — Не нравится, что у нас рыбы мало. — Сказала Энид, погладив птицу, который очень даже был не против тактильности.       — Это твой друг, я здесь ни при чём. — С улыбкой проговорил Тайлер.       — Эй! — Энид стукнула его в бок. — Ты тоже его любишь!       — Обязательно. — Тайлер пошёл дальше, наблюдая, как за ними следом летит ворон.       Замёрзшие, покрывшиеся коррозией ворота Невермора встречали их. Внутри кипела жизнь: Аякс топором колол дрова, а Кент относил их в подвал, чтобы было чем топить котельную; Юджин крутился возле котелка, готовя обед; Йоко лопатами чистила снег, то и дело умудряясь в кого-нибудь, особенно в Кента, "случайно" попасть снегом. Тайлер подошёл к Юджину, сказав ему что-то невнятное, что не смогла разобрать Энид, и поставил возле него ведро с рыбой.              — Где Дивина? — Спросила она у Юджина.       — Кормит лошадей. — Ответил Оттингер, помешивая рагу в котелке. — Обед ещё не скоро.        — Йоко, тебе нормально убирать снег, когда идёт снегопад.       — Тайлер, — Йоко зачерпнула чуть-чуть снега. — Иди сюда!       — Я тебе вторую Хиросиму устрою, если ты попадёшь снегом в Юджина! — Тайлер ловко уворачивался от неё, бегая по территории двора.       Наблюдая за этим, Энид улыбнулась, ощущая лёгкость на душе от таких искренних моментов. Аякс, заметив Энид, приветливо ей помахал. Энид ответила ему тем же, с грустью понимая, что это единственное, что у Петрополуса осталось со связью с людьми - жесты.       — Эни. — Послышался голос, от которого по телу у Синклер побежали мурашки.       Повернувшись, она увидела эти карие глаза. В руках она держала костыли. Левая нога была ампутирована до колена, а место обруба было тщательно перебинтовано. Она была без куртки, в тёплой тёмном свитере: снежинки падали и оседали на её плечах и чёлке.       — Уэнс, — Энид расстегнула свою куртку, подойдя к ней. — Дурочка, замёрзнешь.       Аддамс отпустила рукоятки костылей, упираясь на подмышечные перекладины, утонув в объятиях Синклер, обхватив её талию руками. Энид же укутала её курткой, чтобы темноволосая не замёрзла.       — Я просто хотела тебя увидеть.              — Я тоже скучала. — Энид крепче прижала Уэнсдей к себе, прошептав эти слова на ухо.       В объятиях Энид чувствовала, что именно она сохранила жизнь этой девушке, которую полюбила всей своей частичкой души и сердца. В ту ночь, переходящую в утро осеннего дня, Энид отпустила топор и обрубила ногу Аддамс. Действовать нужно было быстро. Она наложила жгут, чтобы остановить кровотечение и не дать кареглазой умереть от потери крови. Затем, крепко прижав к себе, Энид бегом понесла её в Невермор.       Она помнила каждый шаг, как тело становилось всё тяжелее. Её одежда была пропитана кровью, а собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот и разорвёт рёбра. Как она кричала, ворвавшись в ворота, как её хриплый голос, не похожий на её собственный, вырывался из пересохшего горла.       А потом - хаос. Йоко и Тайлер помогали, рвали бинты, марлю, ненужные тряпки, пытались сделать всё, что поможет сохранить жизнь брюнетке. Юджин метался, пытаясь найти медикаменты, которых почти не было. А Энид сжимала холодную ладонь в своих окровавленных руках, безостановочно шептала:       — Держись, пожалуйста, держись. Ты со всем справишься. Не бросай меня, просто держись. — Слёзы катились с новой волной по щекам.       А когда это всё закончилось, Энид вернулась в их комнату, рыдая в кофту темноволосой, переживая, что Уэнсдей обратиться в ходячего. Тайлер нашёл её возле кровати, всю в крови, сгорбленную и плачущую навзрыд в тёмную кофту.       — Она выживет. — Сказал он, положив руку на её плечо. — Ты спасла её.       — А вдруг она обратиться. — Выдавила из себя Энид. — Я её искалечила.       — Живая искалеченная - лучше, чем мёртвая целая.       — Но это жестоко, — Прошептала Энид, сжимая в руках мягкую ткань. — Жестоко по отношению к ней.       — Мир жесток, — Ответил Тайлер, его голос был усталым, но твёрдым. — Мы все делаем жестокий выбор. Иногда это выбор между двумя ужасами. Ты выбрала тот, что оставляет шанс.       Сейчас, в снежном дворе Невермора, Энид чувствовала ту же дрожь, что и тогда. Но теперь к ней примешивалось тепло. Потому что Уэнсдей дышала. Говорила. Смотрела на неё своим острым взглядом.       Услышав карканье, они обратили внимание, как ворон летит к ним. Он ловко спикировал на поручни лестницы рядом с ними. Это был тот ворон, который сопровождал Тайлера и Энид.       — Привет, Вещь. — Сказала Уэнсдей, погладив его рукой. — Весь в снегу извалялся.       Вещь каркнул, будто понимая, что говорит Уэнсдей. Он потряс перьями, сбрасывая с них снег. Этот ворон появился в жизни неверморцев также внезапно, как Уэнсдей, став частью их коллектива. Он прилетел, когда снег только покрыл землю белой пеленой. Синклер впервые его увидела на воротах интерната. Он сидел неподвижно, будто являясь частью этих ворот, и смотрел. Не так, как смотрят животные - с пустым любопытством или голодом. Он смотрел понимающе. Его чёрные глаза казались слишком умными для птицы. Но как только Энид хотела подойти к нему, он улетел.       Вторая встреча с ним произошла, когда Уэнсдей, всё ещё бледная, пыталась учиться ходить на костылях. Она вышла во двор: погода тогда была солнечная, снег блестел, а морозная свежесть витала в воздухе. Двор был пуст, все были заняты своими делами внутри, а Энид и Тайлер отправились в рыбацкую хижину. Уэнсдей, стиснув зубы до боли, пыталась привыкать к костылям, передвигаясь по территории Невермора и обратно. Уэнсдей было больно каждый раз от своего бессилия.       Присев за стол, Уэнсдей пыталась отдышаться, всё ещё чувствуя некую злобу на себя, что её тело отказывается её слушаться. И тогда появился Вещь. Не с громким карканьем, а тихо, почти бесшумно присев на край деревянного стола, и уставился на неё.       — Чего уставился? — Прошептала она, больше от бессилия, чем от гнева. — Прилетел посмотреть на калеку?       Вещь лишь наклонил голову набок. Он не испугался, не улетел. Вместо этого он медленно приблизился к брюнетке. В этой тишине, под холодным зимним солнцем, между ней и вороном установилась хрупкая, немая связь.       Она медленно протянула руку ладонью вверх к ворону. Вещь не шелохнулся. Уэнсдей почувствовала, как легкий сквозняк коснулся ее кожи, но ворон продолжал сидеть неподвижно. Наконец, она коснулась его перьев. Они были гладкими и холодными на ощупь. Уэнсдей ощутила легкий трепет, пробежавший по её телу.       И в этом молчании Уэнсдей вдруг осознала абсурдность своей злости. Она злилась на себя, на мир, на ходячих. А эта птица... Она просто приняла реальность. Она приспособилась. Летала, ходила, выживала. Без жалоб, без саморазрушительной ярости. В его чёрных глазах не было вопроса "почему?". Был лишь факт "так нужно".       Потом он сделал нечто удивительное. Он медленно, с преувеличенной осторожностью наклонил голову и коснулся её ладони кончиком клюва. Не клевок. Не исследование на съедобность. Это был чёткий, почти церемонный жест.       Затем он отступил, взмахнул мощными крыльями и взмыл вверх, описав над ней широкий круг. Его тень скользнула по снегу, на миг накрыв Уэнсдей. А потом он улетел, растворившись в ослепительной белизне неба, оставив её одну с внезапной, странной пустотой в груди и... облегчением. Злость ушла, уступив место холодной, ясной решимости двигаться дальше.       С этого дня он часто появлялся в жизни неверморцев, особенно Уэнсдей. Он словно избрал её своим личным наблюдателем, своим безмолвным компаньоном. Сначала она не придавала этому значения, полагая, что это просто совпадение, случайное стечение обстоятельств. Но со временем закономерность стала очевидной. Он любил составлять компанию неверморцам, защищал их на вылазках от ходячих, нападая на них.       — Почему именно "Вещь"? — Спросила Энид.              — Странная тайна семейки Аддамс. — С лёгкостью ответила Уэнсдей.       — Пойдём в тепло. — С улыбкой прошептала Энид, аккуратно отстраняясь, чтобы Уэнсдей не упала. — Ты нужна мне живой и здоровой, чтобы слушать мою игру на рояле. Так ещё обед скоро будет готов.       Уэнсдей кивнула, опираясь на костыли, и они медленно направились к зданию Невермора. Энид поддерживала её под руку, чувствуя, как напряжены мышцы в плече Уэнсдей. Каждый шаг давался той с трудом, и Энид восхищается её упорством, её нежеланием сдаваться.       Вещь подлетел к Юджину, который дружелюбно поделился с ним рыбой. Вещь схватил её клювом и полетел высоко на крышу Невермора. Через несколько минут вернулась Дивина, в которую снежком случайно попала Йоко, пытавшаяся забросать Галпина снегом.       — Ой, милая! — Откинула лопату на снег, попав в Тайлера, который не ожидал такого стечения обстоятельств, подбежав к своей девушке. — Извини меня, пожалуйста! С тобой всё хорошо? — Йоко начала отряхивать с одежды, лица и волос Дивины снег, заботясь, чтобы своими действиями не сделать больно глазам девушки.       Дивина лишь слабо улыбнулась, чувствуя, как холодные пальцы Йоко касаются её щёк. Снег неприятно таял, проникая под воротник куртки, но тепло Йоко рядом было куда ощутимее.       — Со мной всё в порядке. — Проговорила Дивина, которая отошла от шока. — Это просто снег - он тает.       Получив ожоги на лице, Дивина стала чувствительна к свету, особенно к снегу и солнцу. Из-за этого ей приходилось носить повязку на правый глаз. Она также скрывала следы ожогов, оставшиеся после той ужасной ночи.       — Но я же попала тебе прямо в лицо! — Не унималась Танака, переживая за свою девушку. — Ты уверена? Не печёт?       — Йоко, — Дивина положила руки на её плечи, чтобы остановить её суетливые движения. — Это просто снег. Всё хорошо, спасибо за заботу.       — Ладно, — Йоко коснулась руки Дивины, которые всё ещё были на её плечах. — Люблю тебя.       — И я тебя.       — Как твои глаза?       — С моей повязкой и культей Уэнсдей из нас вышел бы один целый пират. — Дивина отшутилась, услышав смешок Йоко.       Этот короткий, почти будничный обмен стал для них глотком воздуха. Миром в хаосе. Дивина позволила себе на секунду расслабиться, почувствовать под пальцами ткань куртки Йоко, услышать её ровное дыхание. Потом она кивнула в сторону оживлённого двора, где Юджин наконец объявил обед готовым, а Аякс помогал нести котелок в Невермор.       — Пойдём. Пока не остыло. И пока Тайлер не оправился от твоего снежного попадания и не решил начать ответную войну.       — Пусть попробует. У меня ещё полдвора снега в запасе.

***

      Ребята вернулись в Невермор, стряхивая снег с шапок и курток. Энид помогла Уэнсдей дойти до столовой, где уже кипел котелок с ароматным рагу. Они обустроили столовую в холле, освободив его от лишних вещей и расставив столы, чтобы не мерзнуть зимой. Пар от горячего блюда щекотал ноздри, а желудок нетерпеливо урчал.       — Все же помнят, что у нас сегодня на дежурстве Тайлер? — Спросила Йоко.        Она говорила, зачерпывая себе порцию в глубокую тарелку. В её голосе звучала деловая серьёзность, контрастирующая с недавней снежной дуэлью.       — Помнят, — Буркнул Тайлер, растирая ушибленный лопатой бок. — Сначала, правда, надо убедиться, что в столовой не объявлена снежная война на уничтожение.       — У тебя был шанс сдаться, — Парировала Йоко, указывая на Галпина ложкой, будто это не столовый прибор, а шпага.       Энид помогла усесться Уэнсдей, поставив перед ней её порцию, сев рядом с ней.       — Спасибо. — Тихо проговорила брюнетка.       Услышав царапанье когтей по полу, Энид увидела, как к ним подошла Рози, усевшись рядом с Уэнсдей, положив голову на её бедро. Уэнсдей протянула руку, погладив собаку по голове. Рози тяжело вздохнула, тыкаясь мокрым носом в ладонь брюнетки.       — А ведь когда-то ты её боялась. — Сказала Энид.       Уэнсдей не стала отвечать, продолжая мягко гладить Рози за ухом. Собака закрыла глаза, наслаждаясь лаской, и прижалась к Уэнсдей ещё сильнее. Энид давно заметила, что животные тянутся к Уэнсдей, даже шутила, что та могла бы быть диснеевской принцессой, на что получала серьёзный взгляд и колкий комментарий от брюнетки.       — Не диснеевская, — Поправила Энид, её голос стал тише. — Скорее… Принцесса мрачных сказок братьев Гримм. Та, что разговаривает с воронами и находит утешение не в поющих птичках, а в верном волке.       — В нашем случае - это собака, которая намного меньше волка, любящая, чтобы её потискали. Кажется, это мне кое-кого напоминает. — Уэнсдей взглянула в голубые глаза.       — А разве большой, светлый и добрый волк не хочет ласки от готической, ужасно красивой девушки?       — Этот "Волк", — Она наклонилась чуть ближе, и её голос стал низким, почти что бархатным шепотом, предназначенным только для Энид. — Как ты выразилась "светлый и добрый" - утонул в тёмной бездне.       — Ты не бездна. — Задумчиво проговорила Энид. — Ты лабиринт, в котором теряешься, изучаешь...       — А ты свет в этом лабиринте.       — Ты - самая сложная, самая трудная, самая потрясающая реальность, с которой я когда-либо сталкивалась. — С улыбкой говорила Энид. — И да, я в тебе теряюсь. Каждый день. Но я не хочу искать выход. Я хочу изучать каждую твою тень, каждый поворот. Потому что это ведёт к тебе.       Тишина после этих слов была не пустой, а наполненной. Наполненной биением двух сердец, шорохом собачьей шерсти о одежду и вкусным ароматом, который исходил из их тарелок.       — Ешь уже. — Уэнсдей пыталась скрыть смущение, но Энид её очень хорошо знала. — Иначе остынет.       — Хорошо, — Энид задержалась взглядом, а затем продвинулась ближе и поцеловала Уэнсдей в висок.       Щека Уэнсдей слегка порозовела, но она лишь отвернулась, делая вид, что увлечена своим обедом. Энид же, лучась счастьем, принялась за свою еду.       Уэнсдей окинула взглядом собравшихся. В столовой царила атмосфера тепла и уюта. Даже обычно мрачный холл, преобразившись, казался почти гостеприимным. Рагу действительно пахло восхитительно, Уэнсдей даже ощутила лёгкий проблеск аппетита, что с ней случалось нечасто. Она взяла ложку и медленно попробовала блюдо. Первая ложка рагу приятно обожгла нёбо, наполняя тело теплом.       — Вкусно? — Тихо спросила Энид, и в её голосе прозвучала нотка заботы. Она всё ещё чувствовала вину, словно должна была компенсировать всё - и холод, и боль, и невкусную еду.       — Да. — Так же тихо ответила Уэнсдей, и её палец под столом осторожно, почти невесомо коснулся руки Энид. Это было мимолётное прикосновение, но оно говорило больше слов: "Успокойся. Я здесь. Всё хорошо".       Под столом их руки нашли друг друга. Пальцы Энид осторожно обвились вокруг пальцев Уэнсдей, холодных и тонких. Она сжала их, пытаясь передать своё тепло, свою крепость.       — Твои руки снова холодные. — Пробормотала Энид, беспокойство снова зазвучало в её голосе.       — Они всегда холодные. — Сказала Уэнсдей, но не отнимала руки. Наоборот, её большой палец медленно провёл по костяшкам Энид. — Но твои руки тёплые.       Энид чувствовала, как сердце сжимается от нежности и острой боли одновременно. Она так хотела защитить Уэнсдей от всего: от холода, от боли, от воспоминаний. Но всё, что она могла - это быть рядом. Делить тепло.       После обеда привычно распределили обязанности: Энид и Дивина мыли посуду, а Уэнсдей, сидя за столом, наточила несколько ножей. Юноши пошли на улицу, продолжая колоть дрова, а Тайлер занял пост на дежурстве.       — Йоко, — Начала Дивина, ополаскивая посуду в ведро с водой, в которой ранее был снег. — А ты не хочешь чем-нибудь заняться?       — Я уже занята, — Сказала Йоко смотря в окно, как трудятся юноши. — Я слежу за техникой безопасности.       — Правильно, — Послышался голос Аддамс. — Пока тебя нет - они в безопасности.       Йоко лишь фыркнула, не отрывая глаз от окна, где Кент с эпическим усилием пытался расколоть особенно упрямое полено.       — Смешно, очень смешно. Я просто наблюдаю за тем, как Кент одним махом раскалывает бревно вдоль. Это же медитативно. А Аякс… Аякс вообще взял топор затупленной стороной. Гении.       — Может, он собирается забивать им гвозди? — Предположила Энид. — Новая техника. Универсальный инструмент.       — Универсальный путь в травмпункт, которого у нас нет, — Парировала Уэнсдей, проводя лезвием ножа по точильному камню. — Хотя, возможно, он решил усовершенствовать наш арсенал. Тупым топором можно оглушить врага с первого удара. С десятого. Если очень постараться.       — Знаешь, Уэнсдей, — Дивина фыркнула, споласкивая ложки. — С твоим чёрным юмором и острыми ножами ты могла бы вести мастер-классы. "Основы выживания и язвительных комментариев".       — "Как сохранить лезвие и потерять друзей за десять уроков". — Тут же предложила заголовок Уэнсдей, осматривая остриё ножа на свет. — Первый урок: если ваш напарник тупит, как этот нож, просто переточите его. Метафорически. Или буквально.       — Твои шутки становятся всё... Острее. — Сказала Энид.       Уэнсдей посмотрела на неё с тем самым мёртвым, непроницаемым выражением, которое так любила Энид.       — Спасибо. Я точила их вместе с ножами. На том же камне. Получилось неровно, но с характером.       — Только не начинай "точить", особенно Тайлера. У него и так комплексов хватает, после того как Йоко выбила из него дух той лопатой. — Продолжила мысли Дивина       — Это был акт самозащиты! — Возмутилась Йоко, наконец оторвавшись от окна. — Он первым начал снежную дуэль на моей территории!       — Твоя территория - весь двор? — Спросила Дивина. — По твоим же словам.       — И что с того? Я ответственный землевладелец. Защищаю свои владения от варваров с тупыми топорами.       Когда Йоко отвернулась, по всем законам подлости, Кент нечаянно уронил себе на ногу полено, схватившись за больную конечность.       — Видели?! — Воскликнула Танака. — На секунду отвлеклась, а они уже себя покалечить успели.       — Чтобы они без тебя делали? — Задала вопрос Уэнсдей.       — Ты сама видишь - калечили бы себя! — Воскликнула Йоко, устремив свой взгляд обратно в окно.

***

      Вечером Энид поднялась в музыкальную комнату, прикоснувшись к пыльному роялю. Она приоткрыла крышку, проведя пальцами по клавишам. Сев на табурет, она начала играть спокойную мелодию. Пальцы находили клавиши по памяти. Ноты плавно перетекали одна в другую, словно воспоминания, всплывающие из глубин памяти. В этой музыке было что-то меланхоличное и в то же время умиротворяющее.       Музыка наполняла пустую комнату, вытекая в коридор. Она не знала, как долго играла, пока не почувствовала чьё-то присутствие. В дверном проёме, опираясь на костыли, стояла Уэнсдей.       — Не останавливайся. — Тихо проговорила брюнетка, наслаждаясь музыкой.       Энид улыбнулась, продолжая свой тихий танец пальцами. Уэнсдей осторожно, стараясь не нарушить хрупкую гармонию звуков, переступила порог, сев на вторую табуретку рядом с Энид, соприкоснувшись с ней плечами. Она закрыла глаза и позволила нотам окутать её, растворяясь в этой спокойной музыке.       Синклер чувствовала тепло Уэнсдей рядом, и музыка, казалось, звучала еще более проникновенно. В этой тихой, уютной комнате, наполненной лишь музыкой и присутствием друг друга, время словно остановилось.       Когда последний аккорд растаял в тишине, Энид опустила руки на колени и наконец повернулась к Уэнсдей.       — Ну как? — Спросила Энид.       — Это прекрасно. — Проговорила Уэнсдей. — Откуда эта музыка?       — Это из мультфильма "Ходячий замок". Мне нравилось пересматривать его, но с этими временами у меня остались только воспоминания и музыка, которую можно воспроизводить по выученным когда-то нотам.       — Это было красиво... и нужно.       — Но неидеально: клавиши западают и он со временем расстраи...       — Это было идеально. — Перебила Уэнсдей.       — Спасибо. — Со смущением сказала Энид взглянув на брюнетку.       — Я давно слушаю, как ты играешь, но никогда не спрашивала у тебя: кто тебя научил играть?       Энид задумалась, с улыбкой вспоминая эти времена. Правой рукой она перебирала клавиши, складывая их в аккорды, импровизируя.       — Я училась играть в 13 лет. Меня учил наш учитель музыки, который тоже покинул нас, когда ходячие восстали. Он изначально заметил, что я всячески пыталась нажать на клавиши, как бы случайно, а потом подошёл после урока и сказал: «Энид, если ты хочешь производить шум, делай это правильно. Или не делай вообще». И… предложил заниматься после уроков. Бесплатно. Понеслись все эти ноты, гаммы, аккорды...       — Но тебе же нравилось?       — Да, — Выдохнула Энид. — Это того стоило.       Уэнсдей наблюдала за её профилем, за тем, как губы Энид растягиваются в тёплой, немного грустной улыбке при воспоминании. Она видела, как пальцы, только что извлекавшие такую нежную мелодию, теперь уверенно строили сложные аккорды.       — Иногда, — Начала Уэнсдей, посмотрев на перебинтованное место на ноге. — Я просыпаюсь и на долю секунды забываю. Забываю, что ноги нет. Что мир сломался. И в это мгновение... там просто ты. Только твоё дыхание рядом. И оно теплее любого огня.       Энид почувствовала снова этот ком в горле. Она перестала играть, положив свою ладонь на холодную руку брюнетки.       — Я всегда буду рядом, Уэнсдей. Всегда. — Выдохнула Энид, и это было не просто обещание, а клятва самой себе и рядом сидящей брюнетке.       Энид нежно провела большим пальцем по тыльной стороне ладони Уэнсдей, словно пытаясь согреть её. Этот маленький жест передавал гораздо больше, чем любые слова. Она чувствовала хрупкость Уэнсдей, её уязвимость, которую та так тщательно скрывала. И Энид хотела быть той, кто убережет её от боли, кто будет рядом, когда мир станет слишком жесток.       — Я точно так же испытываю страх. — Призналась Энид. — Что одним утром открою глаза... — Её глаза наполнились слезами. — А тебя со мной нет... Что я не смогла. Что я... Потеряла тебя...       — Я жива благодаря тебе. — Проговорила Уэнсдей, наклонившись ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись.       — Но я виню себя... Очень сильно. — Первая слеза покатилась по щеке. — Смотря, как ты мучаешься с костылями, осознавая, что я сохранила тебе жизнь такой ценой.       Уэнсдей коснулась щеки светловолосой, стирая большим пальцем одинокую слезинку.       — Даже когда ты меня успокаиваешь ночью после кошмаров - я чувствую себя паршиво... Эти воспоминания - шрамы, которые никак не могут зажить, потому что ковыряешься в этой ране, которая постоянно кровоточит.       Энид прикрыла глаза, склоняясь к прикосновению. Она чувствовала тепло руки Уэнсдей на своей щеке, и это немного успокаивало. Но внутренняя боль никуда не делась. Она все ещё видела тот день, ту ночь, то мгновение, когда всё изменилось.

Могла ли она поступить иначе? Должна ли была..?

      Уэнсдей нежно притянула Энид ближе, обнимая её за плечи. Они сидели так, молча, в полумраке комнаты, позволяя тишине говорить за них.       Энид позволила голове опуститься на плечо Уэнсдей. Она чувствовала под щекой тонкую кость и мягкую ткань свитера, вдыхала её запах - лес после дождя и кофе. Это был запах дома: там, где её любят; там, где по ней скучают: там, где её ждут с объятиями.       Уэнсдей крепче обняла её, чувствуя, как дрожит плечо Энид. Она понимала, что слова сейчас бесполезны. Иногда просто нужно быть рядом, разделить боль, принять её на себя, насколько это возможно.       Тишина в комнате была нарушена лишь тихим всхлипыванием Энид. Уэнсдей, не отстраняясь, слегка покачивалась, словно убаюкивая. В этой хрупкой близости они искали утешение и исцеление.       — Я не знаю, как жить с этим, — Прошептала Энид, её голос был приглушён тканью свитера Уэнсдей. — С этим выбором. Каждое утро, когда я вижу, как тебе тяжело… я спрашиваю себя: правильно ли я поступила? Могла ли я сделать что-то другое? И каждый раз ответ один: нет. Но от этого не легче.       — Ты спрашиваешь не о том, — Сказала она тихо, но чётко. — Вопрос не в том, правильный ли был выбор. Вопрос в том, можешь ли ты принять его последствия. И простить себя за то, что они такие… тяжёлые. Для меня. Для нас обеих.        — Я ненавижу, что тебе больно, — Наконец сказала Энид, и в её голосе была просто усталая, горькая правда. — Я буду ненавидеть это всегда.       — Я знаю, — Кивнула Уэнсдей. — И я не прошу тебя перестать. Я прошу… добавить к этой ненависти что-то ещё. Увидеть не только боль, которую ты причинила, но и… Жизнь, которую ты дала. Даже такую кривую, такую сложную. Это всё ещё жизнь.       Энид посмотрела на Уэнсдей своими голубыми, заплаканными глазами. В них плескалось отчаяние, такое густое, что казалось, его можно потрогать. Слёзы тонкими ручейками текли по щекам, оставляя за собой влажный след. Энид судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе, но получалось плохо.       — Я... — Энид судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе, но получалось плохо. — Я люблю тебя.       Уэнсдей ответила ей таким же взглядом, полным понимания и сочувствия. В её тёмных глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас читалась вся глубина её чувств. Она видела боль Энид, её сомнения и терзания, и принимала их.       — Я тоже люблю тебя. — Прошептала Уэнсдей.       Энид уткнулась лицом в плечо Уэнсдей, позволяя слезам свободно течь. Уэнсдей нежно поглаживала её по спине, прижимая к себе крепче. В этом объятии они находили утешение, в этом молчаливом понимании – исцеление. Они делили свою боль на двоих, облегчая ношу друг друга.       После долгого молчания Энид подняла голову, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Она посмотрела на Уэнсдей, и в её глазах появилась новая решимость. Может быть, она никогда не сможет полностью избавиться от чувства вины, но она может научиться с ним жить. Ради Уэнсдей, ради их будущего, ради любви, которая их связывает. Она потянулась к лицу Уэнсдей и нежно поцеловала её.       Их губы встретились в медленном, нежном танце. Это был поцелуй, полный обещаний и надежды. Энид вложила в него всю свою любовь, всю свою благодарность и всю ту боль, что разрывала её изнутри. Уэнсдей ответила ей с такой же силой, зарывшись рукой в волосы Энид, принимая её чувства и предлагая свою поддержку.       Поцелуй прервался, когда воздух в лёгких закончился. Энид отстранилась, смотря в глаза Уэнсдей. В них она видела отражение своей собственной боли, но и проблеск надежды. Она больше не была одна в этой борьбе со своими терзаниями. Энид прижалась лбом ко лбу Уэнсдей, чувствуя её тёплое дыхание на своей коже.       — Что мы будем делать? — Тихо спросила Энид, словно боясь нарушить хрупкую тишину.       — Жить, — Ответила Уэнсдей, её голос был полон решимости. — Жить каждый день, каждый час, каждую минуту. Вместе.       Энид кивнула, соглашаясь с каждым словом. Она знала, что путь впереди будет нелёгким, но с Уэнсдей рядом она чувствовала себя сильнее, чем когда-либо прежде. Вместе они смогут преодолеть любые трудности, справиться с любой болью.       Они снова обнялись, крепко прижавшись друг к другу. В этот момент они были единым целым, две души, связанные неразрывными нитями любви и преданности. В тишине музыкальной комнаты, нарушаемой лишь их тихим дыханием, они дали себе обещание никогда не отпускать друг друга, всегда поддерживать и любить, даже в самые тёмные времена. Они будут жить дальше, нести на себе бремя прошлого, но смотреть в будущее с надеждой и верой в то, что их любовь сможет исцелить все раны, даже в этом страшном мире, полном ходячих мертвецов.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!