Вернутся к фанфику
Часть 2
6 ноября 2023, 22:30Поначалу граф хотел растянуть удовольствие, подольше поиграть в благородного и доброго покровителя, насладиться наивным светом чистоты и надежды, сияющим в серо-зеленых глазах.
Но подрагивающие в волнении алые губы манили слишком сильно, а мужчина был не из тех, кто отказывает себе в желанном. Потому он просто укладывает руку на тонкую шею, притягивая мальчишку к себе. Тот поначалу цепенеет, замирая, не отбиваясь, но и никак не отвечая на собственнические касания, что завладевают его ртом, прикусывают до крови губы.
Руки графа тем временем соскальзывают с затылка, жалящими змеями спускаясь по спине и смыкаясь на талии. В конце концов Николас отбрасывает последние сомнения в том, что действительно происходит меж ним и его благодетелем, и пытается испуганно, нервно дернуться в сторону. Это действует на графа возбуждающе, и почти с животным рыком он вцепляется в плечо Николаса, резко притягивая к себе и торопливо обнажая.
А тот бился, кричал, трепыхался будто бабочка в паутине, шептал отчаянные просьбы остановиться, и тем только множил кипящее огнем желание мужчины.
— Милый, разве так выражают благодарность? — шипел тот, кусая покрытую испариной шею.
От этой фразы тело в его руках вытягивается в струну, а после обмякает безвольной куклой. Дальше Николас только тихо всхлипывал, пока граф размашисто вбивался в него, сминал худые бедра и бледные ягодицы, пока наконец, навалившись сверху, с глубоким стоном не получил свое желаемое удовольствие.
Отстранившись сытым зверем от покрытого сладкой испариной страха и трепета тела, граф лишь выразительно хмыкает, окидывая снисходительным взглядом уткнувшегося в подушку мальчишку.
— Разве ты не понимаешь, что это твоя вина, мой маленький ангел? Видит Бог, я просто хотел помочь тебе, но ты соблазнил меня, — не без тонкой, издевающейся назидательности произносит он, подхватывая подбородок и поднимая голову мальчишки.
Когда он плакал, то был еще восхитительней — припухшие, искусанные губки, заалевшие белки глаз, отенявшие, делавшие еще ярче серо-зеленую радужку, покрасневший кончик припухшего носа. Граф не мог сказать, что там в действительности видит Бог, но, если он посылал такую красоту на грешную землю, ему следовало лучше заботиться о защите ее благонравия.
— Ты огорчаешь меня, — с досадой роняет мужчина, отпуская подбородок, и без этой поддержки Николас сразу оседает на раскуроченную, окропленную алыми каплями постель, — Подумай над своим поведением.
Отчаяние, боль, непонимание, висящее в воздухе — это было так сладко, так терпко, куда вкуснее легкодоступных по звону легкой монеты проститутов или метящих в содержанцы сыновей обедневших баронов. Нет, этот белокурый ангел совсем другое — как сладкая корочка из мастики на рождественском пироге — то, что нужно для пресыщенных рецепторов.
И, хотя граф хочет выдержать паузу, помариновать мальчишку, терпения хватает ненадолго. Ведь в мансарде заперто хрупкое тело со сладко пахнущей бледной кожей, на которой так быстро и так восхитительно, расцветали синие и фиолетовые пятна. Одна мысль об этом заставляла мужчину ощущать томящееся, крепкое возбуждение, что перебивало всякую светскую беседу и даже азарт игры в карты.
Поэтому уже спустя два дня, отворив дверь, граф находит Николаса сжавшимся в комок на краю кровати. Бледный, со спутавшимися волосами, и синева над впалыми щеками прекрасно оттеняла его глаза.
— Я п-прош-пр-прошу вас, господин, пожалуйста…молю о вашем мил-л-лосерди, не нужно! — мужчина на эти просьбы никакого внимания не обращает, в два шага оказываясь у постели и хватая Николаса за запястье, — Это же…г-ре-грех! — как восхитительно дрожит его голос, надламываясь в истерике, пока аккуратные пальчики в отчаянии смыкались на широких плечах, силясь отстранить от себя напирающее желание.
— Милосердие, ангел мой — роскошь для бедных, — хмыкает граф, с легкостью подминая под себя хрупкое от голодной жизни тело.
Николас вскрикивает лишь единожды, когда он в одно жадное и нетерпеливое движение врывается в узкую плоть, а после затихает, вцепляясь одеревеневшими пальцами в простыню. Это не вполне приходится графу по вкусу — больно хорош этот голосок во вскриках и всхлипах. Поэтому плотоядно усмехнувшись, он сначала резко и глубоко кусает плечо, добиваясь желанного звучания изувеченного голоса, а после переворачивает юношу на спину, смыкая руки на тонком горле. Николас синеет, в бессилии пытаясь дернуться, и ладони на мгновение ослабевают, но лишь ради того чтобы пресечь слабое сопротивление пощёчиной, а после вновь сомкнуться на горле, придушивая до белых пятен перед глазами.
Отняв ладони, мужчина наслаждается хриплым, рваным дыханием, слезами, текущими по впалым щекам, и эта картина с легкостью доводит его до экстаза. Покидая мансарду, граф бросает короткий взгляд на кровать — мальчишка лишь сжался в комок, но больше не плакал.
После слуги доложили ему, что Николас пытался выбраться из крепко запертой мансарды, а еще вскрикивал по ночам. И ангел стал совсем бледен, и, хотя ему исправно приносили еду, он едва ли притрагивался к ней.
В следующий раз мужчина меняет тактику. В конце концов, он же не монстр какой-то, верно? Поэтому, прокравшись в мансарду, он касается сжимающегося в испуге тела мягко, медленно, так, как питон постепенно смыкает кольца на своей жертве, наслаждаясь каждой секундой этого действа.
И Николас больше не кричит, не пытается отбиться — лишь закрывает ладонями лицо, по которому вновь текут слезы боли. Но то не страдания тела, а боль души, что сгорает в геенне огненного стыда, пока мужчина разводит его колени в стороны, мягко зацеловывает внутреннюю сторону бедра, а дальше совершает своим ртом что-то совершенно греховное и грязное, заставляя хрупкий голос надломиться в рваном вскрике. И для графа эта боль еще слаще, и поднявшись влажными поцелуями по впалому животу, он, перехватив тонкие запястья в свои руки, с удовольствием слизывает эти влажные дорожки.
О, он умел быть чутким и чувственным любовником, хотя почти всегда и предпочитал собственное удовлетворение, и откровенно говоря, получал больше наслаждения от чужих страданий, нежели удовольствий.
Но не было сладости большей, чем заставлять этого ангела дрожать в своих руках, теряя последние перышки его трогательной и смешной невинности.
— Какой ты дрянной мальчишка, — осоловев от похоти шепчет он на ухо Николасу, пока его рука резко и ритмично скользит по юношеской плоти, — Маленький развратник, тебе ведь нравится, когда я трогаю тебя так, да?
Он добивается того, что мальчишка в его руках выгибается дугой с почти болезненным, коротким, раненым вскриком, который Николас пытается задушить, до крови кусая, вгрызаясь в ребро ладони.
— Вот так, мой ангел, — с удовлетворенной ухмылкой граф скользит языком по горящей шее, оставляя на лбу притворно-целомудренный поцелуй.
И, уходя, он нарочно оставляет дверь мансарды открытой. Спускается вниз, безмятежно погружаясь в рутины праздных дел. Разбирает письма, выкуривает хорошую сигару, листает свежий номер газеты.
Николас спускается ближе к ночи, почти стекая по лестнице, вцепляясь в перила дрожащими пальцами, нервно, воровато оглядываясь и едва передвигаясь на дрожащих ногах. Но никто не останавливает его, пока он не оказывается у самого выхода.
— Можешь уйти прочь, — усмехается граф, облокачиваясь на косяк дверного проема, — Тебя здесь никто не держит. Только вот кому ты нужен? — бросает он в дрожащую, сгорбленную в отчаянии спину, — Такой грязный, неблагодарный…
Николас, к тому моменту уже уложивший ладонь на ручку, вздрагивает всем телом. За дверью завывает ледяная вьюга, до дома далеко, а он даже не знает, где его старое, залатанное пальто.
Ждет ли его отец? Разве что с тумаками и проклятьями, что посмел вернуться спустя столько дней отсутствия к порогу без выручки за спички. До крови прикусив губу, Николас оборачивается на графа, и тот видит в глазах напротив бездну отчаяния, рождающую устыженную, горькую покорность. Мужчина удовлетворенно улыбается, разворачиваясь и возвращаясь обратно в гостиную, к креслу и газете.
Хлопок двери в тот вечер он так и не услышал, впрочем, как и во все последующие.
Дальше Николас стал кроток и послушен, быть может, даже слишком молчалив. Но эта плотина подавленной тишины надломилась, когда спустя несколько месяцев жизни на мансарде граф, подталкивая его в спину, привел в гостиную, в которой вольготно расположились двое незнакомых мужчин.
И он понимает все сразу, хотя еще не сказано ни слова, и почтенные джентльмены лишь развели губы в приветственных улыбках.
— Н-н-ет, — прошептал Николас, поднимая увлажнившиеся глаза на плотоядно оскалившегося графа, — Нет! Только не так, пож-пожалуйста!
— Да, — жестко оскалившись, граф хватает его за руку, пресекая отчаянную попытку сорваться с места и сбежать.
Но Николас все равно вырывается, рвано хватает воздух, в громких рыданьях обмякая у ног своего благодетеля — иными словами, демонстрирует вопиющее негостеприимство. За эту истерику мальчишка получил десяток пощёчин и был заперт на мансарде на несколько дней без еды, и после стал шелковым, и при следующей встрече графа с друзьями принес им соответствующие извинения.
И мужчина даже стал выводить Николаса в свет — было особое удовольствие в том, чтобы ловить на этом тонком, прелестном лице чужие алчные взоры.
— Взял опекунство, — растягивая губы в улыбке произносил граф, по-хозяйски укладывая ладонь на плечо своего спутника, что тогда еще стыдливо и зажато опускал глаза в пол, — Благотворительность — это так вдохновляюще, не правда ли?
Благородные дамы, окинув Николаса пристальным взглядом, надменно и снисходительно улыбались, прикрывая лицо веерами, прекрасно понимая, что именно вдохновляет графа и каким именно образом мальчишка это вдохновение поддерживает.
А спустя три года этот светловолосый ангел, кажется, стал еще краше — вытянулся ростом, вошел в юношескую стать. Только вот у самого графа дела в какой-то момент пошли не в ту степень. Маленькие слабости, всегда сопровождавшие его жизнь — карты и хорошая выпивка — постепенно стали переходить в разряд порочной привычки.
Но граф совсем не замечал, что лишние бутылки множились, помогая ему делать все более смелые ставки за столом. Быть может, Николас от того так долго и задержался рядом с ним, что не противился этим маленьким недостаткам, как все прочие любовники, что хотели тратить графское состояние на свои причуды. Тонкие руки с изящными запястьями безропотно подавали стакан за стаканом, всегда заботясь о том, чтобы те были полны, не чурались и того, чтобы положить рядом трубку с опиумом.
И однажды настал день, в который граф сам не заметил, как его имение оказалось в закладной, былые друзья больше не одалживали деньги и без всякого такта отказывали ему в приглашении на очередной светский раут.
А сегодня, в преддверии праздника граф чувствовал себя особенно скверно — голова трещала медным котлом, и сухость в глотке никак не хотела отступать, а всякий свет вызывал резь в глазах, и потому мужчина устроился в гостиной, оставив зажжёнными лишь пару ламп.
Мигрень усиливается, когда до ушей доносится скрип лестницы.
— Ты куда собрался? — хрипло произносит он, завидев спускающуюся со второго этажа фигуру.
Николас вопрос игнорирует, лишь подхватывает зимний сюртук, накидывая его на плечи легким движением.
— Ты куда собрался, я спрашиваю?! — рычит мужчина, поднимаясь с кресла и делая нетвердый шаг вперед. Никакой выход в свет он сегодня не планировал, а юноша двигается слишком уверенно и почти что нагло.
— Граф, что же вы так расстраиваетесь? — Николас сладко и ядовито улыбается, облизывая гладкие губы, — Мне казалось, вы потеряли достаточно, чтобы привыкнуть к этому чувству.
Мужчина опешивает, на несколько секунд теряя способность подбирать слова. Вот, вот в чем дело! Вот почему Николас так спокойно отреагировал на то, что они должны будут съехать с квартиры в центре города, лишиться почти всего штата прислуги!
— Я дал тебе все! Щенок! — он отправляет в сторону юноши бутылку, от которой тот с безучастным лицом уворачивается, — Ты не посмеешь!
— Вы разорены, — снисходительно роняет Николас, с тем презрением в голосе, что возникает при взгляде на насекомое или иное неразумное, мерзкое в своей сути существо, — И больше не можете мне ничего дать. Неужели вы думали, что я останусь с вами просто так? — он делает шаг к любовнику, и уже не боясь оплеухи и затрещины, цепко вцепляется в жилет и притягивая его к себе, — Милосердие, друг мой…роскошь бедных, — с улыбкой заканчивает он, отстраняясь, — И я не могу ее себе позволить.
И Николас ощущает жгучее, разливающееся в груди сладким пламенем удовлетворение от перекосившегося лица графа.
— Да ты с ног до головы одет в одежду, купленную на мои деньги, ты, шлюха! — шипит тот, но взгляд мужчины плывет, и фигура юноши в нем двоится.
— Я пришлю вам эту одежду с посыльным, — небрежно произносит Николас уже спиной к своему собеседнику, — Простите, но при всем желании я не могу покинуть этот дом в том же виде, в котором когда-то перешел его порог, — едко роняет он, подхватывая с крючка шляпу и выскальзывая из дома под крепкую, но бессильную брань, долетающую в спину.
Оказавшись на крыльце, Николас глубоко вдыхает морозный, свежий воздух. С неба падают крупные хлопья снега, мягко опускаясь на землю скрывающим грязь покровом. На дворе сочельник, и у него назначена встреча на площади. Туда, в эпицентр рождественской ярмарки он и направляется, останавливаясь неподалеку от башенных часов на ратуше.
— Вот ты где, моя прелесть, — спустя недолгое время ожидания за спиной раздается мурлыкающий бас, а на плечи опускаются сильные руки.
Выдохнув, Николас оборачивается, разводя губы в мягкой и очаровывающей улыбке.
— Ричард был сильно расстроен? — хмыкает мужчина, стоящий напротив, заправляя светлый локон за ухо.
— Граф справится с этим огорчением, — Николас кротко улыбается, окидывая собеседника кротким взглядом из-под белесых ресниц, — Он был так ужасен в последние
месяцы, боюсь, как бы здравый рассудок вообще его не покинул!
И одновременно с льющейся хрустальным ручьем речью юношеская рука в кожаной перчатке ложится на грудь мужчины. Герцог старше графа, но и состояние у него много больше, а еще за всю жизнь он не успел обзавестись наследником, лишь дочерями.
— Его помутнения только ухудшаются?
Сомкнув руки на широкой спине, Николас укладывает голову на плечо мужчины, ощущая, как тот крепко обнимает его в ответ.
— Да, — с притворным сопереживанием отвечает он, и только злая и спокойная улыбка, которую герцог сейчас не в силах разглядеть, окрашивает юношеское лицо истинными эмоциями.
Николас частенько переставлял вещи с места на место, или даже менял их, после невинно убеждая любовника, что это кресло всегда имело желтую обивку, а те книги никогда и не стояли на полке. И да, письмо на приглашение на суаре от баронессы определенно лежало на столе — как странно, что она не ожидала увидеть графа на своем пороге.
— Жаль, — без какого-либо искреннего сочувствия в голосе роняет герцог, мимолетным жестом поглаживая узкую юношескую спину, предвкушая, как уже через пару минут, когда они окажутся в карете, сможет позволить себе куда более смелые ласки.
Серо-зеленые глаза тем временем натыкаются на привычную и неизменную Рождественскую постановку — вертеп, в центре которого малыш- Христос в руках любящей матери готов принимать дары волхвов, знаменующих явление спасителя на землю.
Что за прелестная картина, обещающая утешение всякой страждущей душе, призванная вселять надежду в сердце всякого алчущего о милости божьей. Николас подмигивает обитателям вертепа, а после на мгновение его губы изгибаются в жесткой усмешке.
— Вы просто спасли меня, я так счастлив, что теперь могу быть с вами, — с придыханием произносит Николас, осторожным, незаметным для окружающих движением касаясь руки мужчины, дразняще поглаживая оголенную кожу запястья меж краем перчатки и краем пальто, — Настоящее рождественское чудо!
Герцог не может удержать расплывающейся, самодовольной улыбки, пока глаза ангела в его руках вспыхивают нехорошим огоньком.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!