Глава 10. Фейерверк

      Праздник к концу стал похож на выдох облегчения.       Музыканты, измученные чужой радостью, сползли в ленивые мотивы. Фонарики в саду коптили вишневым дымком; он путался с запахом благовоний и пищи. Гости расползались по углам: кто-то уже искал плащи, кто-то зевал, кто-то по привычке тянул тосты — без вкуса, на одной инерции. В пространстве еще читалась легкая аура недавней тревоги, но поверх нее все плотнее ложилась вязкая усталость.       Хаочень стоял у края площадки, там, где брусчатка мягко переходила в траву, и чувствовал себя странно пустым. День словно прожили дважды. Сначала — церемония, круг Сферы Света, чужие благословения, цепкие взгляды. Потом — нападение и Тень из Храма ассасинов. Теперь все съезжало к какому-то официальному «финалу».       — Скоро начнут, — обронил кто-то за спиной.       Он обернулся. На террасе у главного входа слуги уже выносили длинные коробки с фейерверками, маги проверяли печати зажигания. Младшие дети подпрыгивали от нетерпения, взрослые улыбались им через силу. На уровне слов это называлось «в честь помолвки». На уровне чувства — «пусть хоть что-то сегодня будет просто красивым».       Хаочень взглядом нашел Цайэр.       Она стояла чуть в стороне от основной группы, у колонны — светлая запятая между чужими спинами. На плечи ей накинули мягкий плащ; капюшон почти прятал тонкую шею. Руки скрывались в рукавах, взгляд скользил по саду, ни за что не цепляясь. Будто весь праздник прошел рядом и не задел.       Его кольнуло раздражение: сам только что думал о пустоте, а при виде ее эта пустота меняла вкус. У него впечатлений было с избытком. У нее — вытянули даже привычные, будто кто-то выжал до капли.       Фейерверк объявили громко. На террасе поднялся гул, люди потянулись к перилам. Слуга в ярком жилете что-то объяснял детям, показывая на небо. Бабушка уже направилась к Цайэр — решительно, с тем самым выражением лица, когда «как надо» важнее «как хочется».       Хаочень успел раньше.       Он шагнул к Цайэр и по дороге почти машинально отметил ее запястье. Браслет, его подарок, сидел там, как и должен: тонкий металл, упрямо реальный. Тот самый, что днем скрыл их ауры.       — Пойдем, — сказал он тихо, подойдя вплотную, чтобы голос не утонул в общем гуле. — Здесь все равно задушат.       Цайэр подняла голову. В ее фиолетовых глазах мелькнул немой вопрос — без слова, но яснее любого: куда.       Он кивнул на боковую галерею, уходившую вверх.       — Там видно лучше, — добавил уже чуть отчетливее, почти официальным тоном. — Я знаю место.       Бабушка, уже занесшая руку, чтобы взять Цайэр под локоть, наткнулась на его взгляд и остановилась. Улыбка удержалась — правильная, светская, — но шаг назад вышел быстрым.       — Только недолго, Хаочень, — напомнила она мягко, но так, что «напомнила» звучало как приказ. — Как закончится, сразу вниз.       — Конечно, — ответил он.       Он протянул Цайэр руку — не так, как на обряде, под взглядами старейшин, а просто. Ладонь вверх, пальцы чуть согнуты.       Она посмотрела на его руку на миг дольше, чем требовалось, словно проверяла. Потом осторожно вложила свою. Кожа была прохладной, но пальцы сжали его крепко — почти цепко, как утром под лозой, когда в спину дышала опасность.       Внутри у него что-то выстраивалось в понятный порядок. Раз сегодня все вокруг заняты хаосом, — он хотя бы покажет ей нормальное небо.       Они нырнули в боковой коридор, пока слуги таскали коробки, а гости занимали удобные точки. За первым поворотом шум праздника сразу стал глуше. Здесь пахло древесиной и пылью. Стены были голые, без декора; только пара старых картин — тех, что обычно не показывали гостям.       — Тут почти никто не ходит, — пояснил он скорее себе, чем ей. — Только когда крышу чинят.       Цайэр не ответила, но огляделась внимательнее. Взгляд задержался на узком окне, где показался кусок темнеющего неба. Она чуть ускорила шаг. Ее пальцы на его руке дрогнули — нетерпение выдало ее так же ясно, как слова.       Этот коридор он помнил с раннего детства. Сначала его приводили сюда, когда надо было «не мешаться», потом он нашел короткий путь сам — исследуя дом, как крепость. Низкая дверца в конце, за ней крутая, почти чердачная лестница. Оттуда — на широкий прогон под самой крышей, а дальше уже наружу.       Лестница отзывалась сухим стуком. Под подошвами отзывались ступени. Цайэр поднималась чуть позади, твердо, не сбиваясь.       У верхней дверцы он отпустил ее руку, чтобы поднять тяжелую щеколду. Доска под ладонью была гладкой и отполированной, как все в этом доме, без изъяна. Щеколда поднялась глухо, и в щель тут же протиснулся прохладный уличный воздух.       — Осторожно, там скат, — предупредил он почти шепотом.       Дверь подалась, и они вышли на крышу.       Небо оказалось совсем другим, чем снизу, из сада. Черная глубина нависала близко, как натянутая ткань; по краям еще тлел тонкий пояс сумерек. Дом под ногами отдавал легкой вибрацией чужих голосов и музыки, огни фонарей внизу собирались в россыпь желтых точек. А здесь, наверху, было свежо и ясно.       Черепица под ступнями сперва показалась чужой: слишком близкое небо, слишком мало стены по бокам, никакой привычной опоры. Хаочень машинально прикинул — край далеко, скат не крут, бортик держит. Можно.       Он отступил на два шага, пропуская Цайэр. Она осторожно переступила порог, прижала плащ к груди и застыла, словно взглядом уперлась в высоту. Ветер сразу нашел ее волосы: приподнял короткие пряди, шевельнул полы плаща.       — Сюда, — сказал Хаочень и махнул к месту, где крыша переходила в широкий, почти плоский участок над парадной галереей.       Он пошел первым, проверяя каждую плитку, вдоль узкого каменного борта. Цайэр двигалась тише него — несмотря на хрупкость; подошвы мягких туфель почти не шуршали по черепице. Когда она поравнялась с ним у борта, он заметил: дыхание у нее чуть чаще, чем обычно, зато глаза светятся ожиданием — без привычной осторожной тусклости.       Сад лежал, как на ладони. Фонарики цеплялись за ветви, по дорожкам текли крошечные фигурки. Площадка перед террасой казалась уменьшенной копией самой себя — игрушечной. На балконе ниже уже собирались гости, опирались о перила, задирали головы. Слуги возились с фейерверками; маг с жезлом ходил вдоль ряда трубок, проверяя печати.       Небо над всем этим было живое и чистое.       Цайэр сделала шаг ближе к борту и замерла. Пальцы, сжимавшие край плаща, разжались. Она медленно подняла лицо к небу, словно прислушиваясь к тому, чего пока не видно.       Хаочень поймал себя на желании начать объяснять — и проглотил его. Здесь слова только мешали.       — Когда начнется, сначала будет вспышка, а звук позже, — все-таки сказал он, мягче, чем собирался. — Не пугайся.       Она повернула к нему голову. В глазах на миг дрогнула тень недавнего — холодной ауры, чужого присутствия, — но она подала знак, что поняла. Коротко, одними ресницами.       Он встал рядом — так близко, что плечи почти касались. Ветер приносил снизу запахи. Справа, у двери на крышу, тянуло узкой струей теплого воздуха из дома. Наверху было прохладно; эта прохлада делала все резче — звуки, свет, даже собственные мысли.       Первый залп ушел почти беззвучно. Хаочень увидел тонкую линию огня, выстрелившую вверх из одной из трубок на площадке; за ней тянулся едва заметный след. Мгновением позже на самом верху распустился золотой цветок. Свет разошелся кругом, коснулся лица Цайэр.       Она чуть подалась вперед, не отрывая взгляда. Зрачки расширились, в них рассыпались искры. В этот миг она выглядела младше, чем была, и одновременно старше — так смотрят те, кому слишком долго не позволяли просто смотреть.       Глухой раскат докатился до крыши с привычной задержкой. Воздух легкой волной ударил в грудь. Цайэр вздрогнула — плечи дернулись, — но не отступила. Только рука на мгновение нашла его рукав, сжала ткань и тут же отпустила.       — Видишь, — сказал он почти шепотом. — Сначала свет.       Второй залп вспыхнул выше, разлетелся зеленым. Потом еще один — алый, с длинными хвостами. Небо над ними постепенно наполнялось цветными следами, будто кто-то невидимый рисовал сразу несколькими кистями. Снизу потянулся восторженный гул, раздались детские крики.       Хаочень почти не смотрел на огни. Гораздо интереснее было, как меняется ее лицо. Как сходит привычное напряжение, как вспышки бросают на кожу живые блики. Каждая новая фигура в небе отзывалась в ней крохотным, честным восхищением. Она, казалось, старалась запомнить каждую секунду — не только картинку, а вкус света, звук, цвет. Так пьют воду после долгой дороги по безжизненной территории демонов.       И нехотя всплыло: о ее жизни до этого дня он знает меньше, чем о рынках пограничных городов, о которых рассказывал дед. Он знает лишь факты об артефактах, о подготовке ассасина. Но не знает, видела ли она хоть раз праздник, в котором не была частью сделки.       Новый залп прорезал небо синей полосой и развернулся завесой искр. На миг стало почти светло, как днем. Внизу ахнули хором. На балконе под ними зашелестели одежды, кто-то громко засмеялся.       Именно в паузе после этого смеха Хаочень впервые отчетливо услышал голоса. Не общий гул — отдельные слова, поднятые вверх удачным порывом ветра.       — …не только голос, — сказал знакомый баритон. — Ритуал заберет зрение.       Отец.       Цайэр продолжала смотреть в небо. По виду — не слышала. Хотя Хаочень уже успел узнать, какой острый у нее слух. Его пальцы сильнее сжали каменный борт.       Следующий фейерверк взлетел с тонким свистом и развалился белыми кольцами. Свет снова вырвал у мира краски, подчеркнул линию отцовского твердого профиля на балконе, жест руки на перилах. Рядом обозначился силуэт деда — тот самый наклон головы, когда он слушает, прищурившись.       Хаочень поймал себя на том, что считает промежутки между вспышками. Свет. Тишина. Слова.       Фейерверк взвился и раскрылся веером красных искр. Внизу кто-то захлопал — запоздало, будто по чужой команде. Хлопки и общий гул на миг забили все остальное. Воздух над крышей дрогнул, прокатился порыв ветра, принес запах гари.       Цайэр чуть наклонила голову, провожая взглядом разлетающиеся хвосты огня. В ее глазах мелькнуло странное, сосредоточенное внимание — как у мастера, который впервые берет в руки новое оружие. Только сейчас это было то, что просто радует.       Следующая пауза вышла длиннее. На несколько мгновений сад притих — и это окно тишины тут же заполнили голоса.       — Ты же понимаешь, — отец почти не повышал тон, но напряжение обостряло каждое слово. — Печь возьмет еще.       У Хаоченя внутри натянулась струна. Слово «возьмет» обозначало не механизм — живое существо, которому мало. Он невольно посмотрел на Цайэр. Она все так же следила за небом. Лицо оставалось открытым, глаза сияли отраженным светом. Только пальцы вернулись к краю плаща и сжали ткань.       — Я понимаю, — ответил дед, помолчав. — Я все решу.       Фраза поднялась вверх — короткая, тяжелая. Хаочень услышал ее так отчетливо, словно дед сказал прямо ему в ухо.       Он на миг зажмурился, потом снова перевел взгляд на Цайэр. Она стояла очень спокойно. Глаза следили за золотым дождем очередного разрыва. Свет скользил по ее щекам и по линии шеи, поднимаясь к воротнику плаща. В этом спокойствии была привычка: мир говорит о ней, не с ней.       И снова залп: в небо поднялись белые кольца, потом алые хвосты, потом зеленые искры. Цайэр, словно ничего не слыша, осторожно потянулась ладонью вперед — к гаснущим искрам, до которых, конечно, было не достать. Движение вышло почти детским. Ветер облизнул ее пальцы, принес запах паленой магической смеси. Она улыбнулась уголком губ — едва заметно, для самой себя.       Хаочень сдвинулся ближе. Плечо едва коснулось ее плеча. Цайэр не отстранилась. Наоборот — чуть оперлась, будто позволила себе наконец перестать держать все одной.       Фейерверк входил во вкус.       Залпы пошли чаще — один перекрывал другой. Небо дробилось на алые, зеленые, белые росчерки. Казалось, весь день с его страхом, церемониями и чужими решениями подняли в воздух и там жгли порциями, пока не останется ничего, кроме копоти.       Цайэр уже не дергалась от каждого удара. В теле по-прежнему жила настороженность, но на лице закрепилось то выражение, которое Хаочень видел у людей, впервые поднявших глаза на статую Богини Света: внимание без остатка. Она следила за каждым новым рисунком.       Он отметил про себя: за весь вечер это первое, чего она по-настоящему хочет сама.       Снизу донесся протяжный возглас — маг, вероятно, объявил заключительную вспышку. Воздух потяжелел ожиданием.       — Сейчас будет много, — сказал Хаочень негромко. — Если станет слишком шумно, скажи.       Она кивнула, не отрывая взгляда.       Разом взлетели несколько огненных струй. Небо будто рассекли тонкими кинжалами. Взрывы слились в гул, похожий на дальнюю грозу. Чернота над ними превратилась в сплошной, переменный свет. Цвета накладывались слоями, осыпались золотым дождем, прятались в дыме и снова вырывались из него.       Снизу просачивались смех, аплодисменты, чьи-то крики восхищения. Голоса отца и деда утонули — и Хаочень этому даже обрадовался: воздух наверху наконец принадлежал не словам.       Финал поставил в празднике точку. Последние искры погасли, оставив перед глазами долгие цветные пятна. На крыше стало темнее; только огни сада внизу да далекие точки на горизонте держали остатки торжества. В воздухе висел запах гари и магической смеси, который сразу попытались перебить благовониями.       Снизу прокатились аплодисменты — уже редкие и рассыпчатые. Потом шум расползся: люди переговаривались, кто-то звал коллег, кто-то искал детей.       — Пора вниз, — с усилием произнес Хаочень.       Хотелось задержаться еще — на этой тихой высоте, — но он слишком хорошо понимал, как отец отнесется к исчезновениям после нападений.       Цайэр нехотя отвела взгляд от неба. В том, как она снова сжала полы плаща, читалось: еще. Он кивнул.       — Потом еще поднимемся, — сказал он и тут же почувствовал, как слово «потом» шевельнулось в груди чем-то неуютным, как будто это он отнял у нее радость.       Он осторожно повел ее вдоль борта к двери. Черепица под ногами уже не казалась чужой — тело привыкло к высоте. Ветер усилился, словно пытался удержать их наверху своей свежестью. На миг мелькнула мысль: остаться здесь, переждать, пока все уйдут. Потом вспомнился утренний холод под лозой — и мысль ушла.       В дверном проеме пахнуло теплым воздухом дома. Шорохи, шаги, голоса ворвались в тишину крыши. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как с каждым уровнем к нему липнут запахи пищи и духов.       Внизу, в коридоре, их уже ждала мать. Не случайно — она стояла у развилки, как будто караулила.       — А вот вы где, — сказала она и попыталась улыбнуться. На ней еще держался парадный наряд, но серьга на одном ухе повернулась странным углом — знак того, что вечер дался ей нелегко. — Я уж думала, вы снова прячетесь.       Голос был легкомысленным, а взгляд — быстрым и точным: живы, целы. На Хаочене задержался на миг дольше.       — Мы на крыше были, — честно сказал он. — Там видно хорошо.       — На крыше… — мать тихо выдохнула. — Разумеется.       Цайэр улыбнулась теплее.       — Фейерверк понравился? — спросила она не так, как спрашивают у немой, выжидая жестов, а просто — как у ребенка.       Цайэр на секунду задумалась, потом кивнула. Очень серьезно, по-взрослому. Мать кивнула в ответ, будто они и правда обменялись фразой.       — Хорошо. Тогда на сегодня достаточно чудес, — сказала она уже для обоих. — Праздник праздником, а сон никто не отменял. Завтра будет длинный день.       «Длинный день» прозвучал так, что Хаочень понял: утро принесет разговоры, в которые их не позовут.       Комнаты были напротив — мать остановилась между двумя дверями, словно не хотела никого отпускать.       — Спокойной ночи, — сказала она. — Если что-то плохое приснится… приходите к нам с папой.       Она задержала взгляд на Цайэр.       — Спокойной, — ответил Хаочень.       Цайэр чуть наклонила голову. Мать мягко коснулась ее плеча, направляя в комнату. Дверь закрылась тихо. Перед тем как исчезнуть, Цайэр коротко обернулась: взгляд был темным и серьезным, без следа улыбки от фейерверка. Хаочень поднял руку, будто собирался махнуть, потом просто коснулся запястья, в том же месте, где у нее был браслет.       Он вошел к себе.       Комната встретила мягкой тишиной. На столе рядом с лампой лежали книги. В углу, опершись о стену, — стоял настоящий рыцарский меч, подаренный дедом.       Хаочень сбросил парадный пояс, расстегнул застежки туники и сел на край кровати. Лампа отбрасывала мягкие тени, превращая знакомые вещи в смазанные силуэты. Откуда-то снизу доносились приглушенные голоса — взрослые все еще не расходились.       Он погасил лампу. Комнату заполнила вязкая темнота; только из окна сочился тонкий прямоугольник тусклого света. Глаза быстро привыкли, проступили знакомые контуры. Лежа на спине, он смотрел в потолок, пока линии не начали расплываться. Сон не приходил. Мысли ходили кругами: утренняя опасность, вечернее небо, голос отца — и короткое дедовское «решу», от которого не становилось легче.       Шорох у двери он уловил сразу.       Приглушенный, будто прошуршали плащом. Потом щелкнуло: дверная ручка медленно, очень осторожно повернулась. Он замер, сердце застучало сильнее.       Дверь приоткрылась на ладонь. В щель просочился свет из коридора. На мгновение в проеме обозначился силуэт — низкий, худой, в длинной рубашке или тонком платье.       Цайэр.       Он не удивился.       Страх после нападения еще сидел где-то в глубине, но первая мысль оказалась про другое: она тоже слышала. И фейерверк, и голоса, и это короткое «решу». Если он не уснул, с чего бы ей уснуть.       — Заходи, — сказал он тихо.       Дверь приоткрылась шире. Цайэр скользнула внутрь. Босые ноги, подол ночной рубашки едва касался пола. От коридора тянуло прохладой, от нее — сухим теплом и чистотой, будто ее постель долго взбивали и проветривали.       Хаочень приподнялся на локтях.       — Тебя разбудило? — спросил он, зная ответ.       Цайэр едва заметно мотнула головой. Плечи дрогнули. Она посмотрела на кровать, потом на него — так, как смотрят, когда сил уже нет.       Он откинул одеяло, освобождая половину кровати, и сдвинулся к стене.       — Иди сюда, — сказал он буднично. — Здесь теплее.       Она застыла на миг. Пальцы сжали ночную рубашку у горла. Потом она сделала шаг, еще один, подошла и осторожно забралась, стараясь не задеть его коленями.       Матрас мягко прогнулся. Комната мгновенно сменила ауру, теперь дыша на двоих.       Цайэр легла сперва на спину — аккуратно, будто боялась разбудить его, хотя он смотрел прямо на нее. Одеяло накрыло ее по грудь. Пряди волос рассыпались по подушке. В полумраке лицо стало еще бледнее, только глаза сохраняли глубину. На запястье тускло блеснул браслет.       Хаочень полежал пару ударов сердца, слушая, как у него внутри все еще звенит эхо прошедшего дня.       — Я тоже слышал, — произнес он шепотом, глядя в потолок.       Он не уточнял. Ей хватило. Цайэр перевела взгляд на него, и в темноте мелькнуло что-то похожее на облегчение. Она чуть сдвинулась ближе — так, чтобы рукава коснулись. Одеяло едва шуршало.       Он вытянул руку, нашел ее ладонь под одеялом и сжал.       Ладонь в ответ сжалась крепче, чем он ожидал. Она подвинулась еще ближе, перевернулась на бок, не сводя с него глаз. Лицо оказалось на расстоянии ладони, дыхание коснулось его щеки.       Хаочень тоже повернулся. Другой рукой подтянул одеяло выше, закрывая ей плечи.       — Если что-то случится… — начал он и остановился.       Тяжелые слова не проходили через горло. Он оставил только то, что было определено и ясно.       — Я все равно буду с тобой, — закончил он просто, как поставил точку, настолько прямо, что дальше уже некуда.       Цайэр слушала внимательно. Потом кивнула и, не отпуская его ладонь, придвинулась так, что лоб легонько уперся ему в плечо. Пальцы у нее были холоднее, чем хотелось, тело явно просило тепло. Сквозь тонкую ткань он чувствовал, как постепенно расслабляются ее мышцы.       Снаружи где-то хлопнула дверь, донесся отголосок мужских голосов. Один был похож на голос отца. Хаочень прислушался — и не разобрал слов.       Он удержал внимание на ближнем: ровное дыхание у плеча, легкий шорох ткани, теплая ладонь в его ладони — и браслет на ее запястье, холодный кружок, который почему-то держал реальность крепче любых обещаний.       Сквозь щель в занавеске по стене тянулась узкая полоска света — отражение от дальнего фонаря. Она подсвечивала край одеяла и волосы Цайэр.       Рука сама нашла удобное положение: он обнял ее за плечи осторожно, будто боялся спугнуть то редкое спокойствие, которое наконец пришло. В теле появилась тяжесть — предвестник сна. Мысли замедлились, и вместо них встал один простой образ: они двое под золотым небом и под невидимым куполом, которого не видно снизу.       Дыхание у плеча выровнялось. Цайэр уснула первой. Лицо разгладилось, брови перестали держать невидимый груз. Даже во сне она сжимала его ладонь.       Хаочень еще немного лежал с открытыми глазами и следил, как полоска света на стене бледнеет. А потом, между очередным вздохом и редким звуком снизу, понял, что тоже проваливается.       Последняя ясная мысль была упрямой и простой: если дед сказал, что решит — пусть решает. У Хаоченя уже есть задача — не отпускать ту, что спит сейчас под его рукой.       Этой мысли хватило, чтобы темнота наконец стала уютной.       Продолжение следует...