Глава 2. Рождение

Всем известна история о том, как Меропа Мракс, дочь Марволо Мракса, влюбилась в человека по имени Томас Реддл — красивого брюнета с карими глазами, недоступного для юной волшебницы. А, как говорится, запретный плод сладок. После ареста Марволо и его старшего сына Морфина Мракса бедная Меропа осталась одна... но ненадолго. История умалчивает, как именно юной мисс Мракс удалось привлечь внимание Томаса. Многие утверждают, что она околдовала его, другие же полагают, что здесь вовсе не было магии — и Том просто влюбился в красивое лицо девушки. Как бы то ни было, плод их связи появился на свет 31 декабря 1926 года, в холодную, морозную ночь. Он так и не увидел своего отца, который, узнав правду о Меропе, бежал прочь, не желая иметь дела с ведьмой. Многие считают, что на этом существование Меропы и закончилось. Но всё оказалось совсем иначе. *** На улице во всю бушевала вьюга. Маленькому Тому, так похожему на своего отца, не исполнилось и двух недель, когда их с матерью спокойная жизнь внезапно оборвалась. В дверь обветшалого дома раздался стук. — Кто это там? — спросила Меропа, обращаясь к своему сыну. Она часто разговаривала с ним, ещё задолго до его рождения. — Ложись, солнышко, — тихо сказала она, укладывая малыша в кроватку. Ребёнок тихонько заскулил, а стук повторился — на этот раз громче, настойчивее. — Иду, — громко произнесла девушка и направилась к выходу. Она отперла все замки и осторожно приоткрыла дверь. В дом ворвался ледяной воздух, и она сразу пожалела, что открыла. На пороге стоял человек в мантии — тот, кого она надеялась никогда больше не увидеть. — Морфин... — выдохнула она дрожащим, не от холода, голосом. — Привет, сестра. Дай пройти, — хрипло ответил он и без церемоний оттолкнул её, входя в дом. — Что ты здесь делаешь?.. — с растерянностью и тревогой спросила Меропа, следуя за ним. Морфин, словно не услышав, прошёл на кухню. — А ты не рада меня видеть? — спросил он с ледяной злостью в голосе. Меропа не ответила, но он ждал. Начал медленно приближаться. — Ну же, скажи. Рада? Или... — вдруг его прервал детский плач из соседней комнаты. Морфин резко повернул голову. — Что это? — его взгляд впился в сестру. — Я... — голос Меропы дрожал, — я всё объясню... Он двинулся в сторону плача. Девушка поспешила за ним, но не успела ничего сказать, как его накрыл взрыв ярости. — Почему этот ребёнок так похож на чёртового Реддла?! — сначала он процедил это зло сквозь зубы, но к концу голос сорвался на крик. Малыш заплакал громче. Меропа подбежала, прижала сына к груди, пытаясь укачать. Слёзы текли по её щекам. — Пожалуйста, не злись... не надо... — прошептала она, умоляя. — Я ещё раз спрашиваю, — Морфин не отводил от неё взгляда. Она не ответила. Её губы дрожали, глаза были опущены. Но он и так всё понял. Несколько долгих, тяжелых секунд — и его голос хлестнул, как кнут: — Ты выбросишь этого ублюдка. Каждое слово звучало холодно, отчётливо. Земля ушла у Меропы из-под ног. Ещё мгновение назад она укачивала своего ребёнка, а теперь… должна с ним расстаться. Если она этого не сделает, ни ей, ни — что страшнее всего — малышу не суждено будет увидеть завтрашний день. Морфин найдёт их где угодно. Он может... и он убьёт. — Хорошо, — выдавила она. Всего одно слово, но произнести его было труднее, чем тысячу. — Я сделаю это. Только... прошу, дай мне немного времени. — У тебя есть час, — бросил Морфин, разворачиваясь. — По истечении этого времени я не хочу видеть это в своём доме. Он ушёл на кухню, а Меропа осталась стоять, дрожа, с ребёнком на руках. Слёзы продолжали беззвучно катиться по её щекам *** Зима стояла суровая, неприветливая. Вьюга словно нарочно пыталась удержать Меропу в доме, мела с такой силой, будто знала, что она направляется туда, откуда не вернётся прежней. Девушка завернула Тома в единственное тёплое одеяло, оставшееся в доме, и, прижав его к груди, вышла в ночь. Он не плакал. Словно чувствовал — сейчас нужно молчать. Словно знал, что это прощание. Дорога до приюта святого Вула, спрятанного в одном из лондонских переулков, заняла почти час. Её ноги едва не отказывались идти, ветер сек по лицу, пальцы давно перестали чувствовать ткань, которой она прикрыла ребёнка. Но она шла. Шла, потому что выбора не было. Потому что сердце матери знало: хоть это и предательство, но оно — во благо. Подойдя к двери приюта, Меропа долго не решалась постучать. Стояла, прижавшись к Тому, вдыхая его запах, стараясь запомнить каждую черту, каждое движение. — Прости меня, малыш... — прошептала она сквозь слёзы. — Пусть ты никогда не узнаешь, кто я, но знай: я любила тебя. Люблю. Навсегда. С этими словами в кулачке мальчика появилось фамильное кольцо – единстенное напоминание о его роде. Она постучала и сразу же исчезла в снежной пелене, даже не дождавшись, пока кто-то откроет. Дверь приюта распахнулась почти сразу. На пороге стояла сестра Мэри. Она оглядела улицу, но там уже никого не было — лишь завёрнутый в одеяло младенец на ступенях. Его щёки были красными от мороза, но глаза — живые, тёмные, удивлённые. — Бедняжка, — прошептала женщина, поднимая его на руки. — Кто же тебя оставил в такую ночь?.. Так Том Реддл остался один. А его мать — вернулась к брату-тирану. *** Жизнь с Морфином стала ещё страшнее. Он ненавидел её молчание, ненавидел каждый взгляд, ненавидел, как она дышала. Он всё время напоминал ей: "Ты предала семью. Ты опозорила кровь." Его злость была постоянной, как зима. Иногда это были слова, иногда — кулаки. Часто — и то, и другое. Меропа не пыталась защищаться. Её больше ничего не держало — кроме одного. Беременность она обнаружила случайно. Не сразу. В изнеможении, между приступами боли и бессонными ночами, когда заживляла ссадины, она почувствовала, что внутри неё снова растёт жизнь. Это не было чудом. Это было страхом. Она знала: если Морфин узнает, он может убить ребёнка ещё до рождения. Но скрыть было сложно. С каждым месяцем живот становился заметнее. Она носила мешковатые платья, избегала его взгляда, почти перестала выходить из комнаты. Но однажды он всё же увидел. — Ты жиреешь, как корова, — злобно бросил он, и глаза сузились. — Или... ты снова?! — он сделал шаг, другой. Она не отвечала. Стояла, прижав руки к животу. — Чего ж ты плодишся как ненормальная?! — заорал он. Он ударил её. Резко, грубо. Она упала. — Я не дам этому родиться... — прошипел он. Но ребёнок, Агата, родилась спустя пять лет после той декабрьской ночи. Она была тиха, задумчива и невероятно красива. У неё были глаза Меропы — прозрачные, как вода, и волосы темнее ночи Мракс младшая оберегала её, как могла. Прятала в кладовке, когда Морфин был зол. Но когда Агата начинала лепетать первые слова, как это делают все дети, её голос звучал непривычно. Она пыталась повторять за птицами за окном, за эхом ветра, за теми скупыми звуками, что улавливала из мира за пределами стен. Но стоило ей произнести что-то — хоть что-то — не на языке змей, как Морфин взрывался. — Заткнись! — орал он, бросая в неё старую чашу или врываясь в комнату с тяжёлыми шагами. — Это грязь! Это язык магглов! Скажи это как надо — или молчи! Он называл всё, что не было парселтангом, "поганью". Маггловским звуком. Мерзостью. Плевком в кровь. Меропа пыталась защитить дочь. — Это всего лишь ребёнок… — говорила она тихо, порой даже умоляла. Но Морфин не слушал. Ему было приятно давить, стирать личность, лепить из девочки то, что он считал чистым. Он сам с ней говорил почти исключительно на языке змей. Шепелявил, извивал звуки, шипел над ухом, учил её различать оттенки интонаций. "Вот это — угроза, а это — предупреждение. Вот так — приказ, а вот так — страх." Когда Агата начинала понимать, что от неё требуют, она перестала говорить совсем. Только шепела. Только свистела меж зубов, как змея. Только на том языке, который не вызывал удара. К трём годам она уже не помнила других слов. Когда Меропа пыталась прошептать ей что-то доброе по-английски, девочка смотрела на неё, как на чужую. И только шептала в ответ: — Сссс... ма-сссса... с-ста-ааа... Меропа плакала ночами. "Она не человек. Он делает из неё зверя. Змею, как и сам…" Но было поздно. Мир Агаты замкнулся внутри шипящего круга. Она не знала, как сказать "мама". Зато знала, как приказывать крысам исчезнуть, как шипеть в темноте, чтобы змея заползла в дом. Меропа умирала. Не от болезни — от изнурения. Болезнь лишь добила то, что разрушалось годами. Никто не лечил её. Морфин только смотрел, как она гаснет, и в глубине души радовался. Когда она умерла, Агате было почти три. Она сидела у постели матери, трогала её остывшие пальцы и не понимала, почему мама больше не обнимает и не целует. Морфин долго сидел в углу, не шевелясь. Потом — встал. Одним движением снял с вешалки её пальто, закутал девочку и повёл в город. Ночь была тихой. Агата шла за ним молча. Когда они остановились на безлюдной площади, она почувствовала что-то неладное. — Сиди тут, — сказал он. Без эмоций, без взгляда. — Папа?.. — её голос был почти неслышен. — Молчи. Не зови меня так. Он ушёл. И не вернулся. Её нашли через несколько часов. Маленькую, с пустыми глазами, замершую у стены дома. Она не плакала. Только смотрела в темноту. Так Агата попала в приют святого Вула — туда, где годы назад уже оставили одного ребёнка с той же кровью.