Глава 3. Приют

Снова ночь. Снова в приюте святого Вула — переполох. Девочка. Одна. Совсем одна — едва достигшая трёх лет, с глазами цвета промёрзшего неба и волосами, будто вырезанными из тени. Она шла по пустынным улицам Лондона, как привидение, безмолвное и забытое. Не плакала. Не звала. Только смотрела вперёд — широко распахнутыми глазами, которые, казалось, уже повидали слишком много. Случайные прохожие заметили ребёнка, скользящего по брусчатке под лунным светом. Кто-то ахнул, кто-то перекрестился. Молча, почти испуганно, девочку привели к ближайшему дому приюта. Туда, где когда-то уже оставляли детей с глазами потухшими, как пепел. Миссис Нельсон — заведующая — открыла дверь с видом строгим и неприступным. Она смерила взглядом ребёнка, как будто пыталась определить, откуда могла взяться такая кукольная внешность — хрупкое личико, огромные серые глаза и почти фарфоровая бледность. — Одну. Ночью. — каждое слово звучало жёстче предыдущего. — Какая же тварь могла оставить ребёнка посреди города в такое время? Без единой записки! Её возмущение росло, пока наконец не перешло в раздражённое молчание. А девочка — стояла, тихая, будто не понимала, что все эти гневные слова адресованы тому, кто её бросил. — Милая... — осторожно произнесла одна из молодых нянь и опустилась на корточки. — Как тебя зовут? Но ребёнок не ответил. Лишь посмотрела на неё — не испуганно, нет. Скорее — настороженно. Как будто пыталась понять, что значат эти звуки. — Мне кажется, она нас не понимает, — сказала другая няня, старше и строже. — Или не говорит. Может, немая? Или глухая? — Это сейчас неважно, — оборвала их миссис Нельсон. — Нужно сообщить о ней, вдруг девочка потерялась. А пока — оформите. Свободная комната, ванна, еда, одежда. Дальше разберёмся. Сказав это, она удалилось в кабинет, оставив воспитательниц наедине с новой постоялицей. — Пойдём, мы тебя накормим, — мягко сказала младшая няня, протянув руку. Девочка не шелохнулась. Глаза её остановились на вытянутой ладони, но она не двинулась — ни вперёд, ни назад. Тогда женщина решила действовать иначе. Она улыбнулась, подняла воображаемую ложку ко рту и произнесла: — Ам! Еда. Ешь. Сделала ещё раз. На третий раз ребёнок, неохотно, но всё же пошла за ней, ступая неслышно, как котёнок. Приют был стар, тесен и пах плесенью, но внутри царила тишина и тепло. Няня вела девочку по коридорам, в которых шептал сквозняк, и думала: "Какие же мрачные у неё глаза для ребёнка. Как будто она уже знает — счастья не будет." На ночной кухне воспитательница устроила её за маленький стол, сняла с полки кружку, нашла булочку в жестяной банке. Через минуту перед девочкой уже стояло блюдо с едой. Та принялась есть медленно, сосредоточенно, будто не ела давно — и при этом с удивительной аккуратностью, как будто боялась крошить. Няня, сидя напротив, решила попытаться снова. — Я — Амелия, — проговорила она ласково и показала пальцем на себя. — А-ме-ли-я. Затем перевела указательный палец на малышку: — А ты?.. И тогда — крошечным, почти не слышным, как утренний ветер среди камышей — голоском, девочка прошептала: — Агата... Няня от удивления приподняла брови. — О, ты говоришь! Прекрасно, милая. Но девочка снова замкнулась, спряталась в молчание. Только смотрела и ела. После ужина они вдвоём отправились в комнату. Шли медленно, мимо других спящих детей, мимо окон, за которыми дышал ночной Лондон. — Тебе повезло, — тихо говорила Амелия, не надеясь, что её понимают, но всё равно не способная молчать. — Комната твоя — почти пустая. Только ты одна. Хотя... Она задумалась на секунду. — Рядом — мальчик Том. Он тоже любит тишину. Тоже один. Может, вы подружитесь. Кто знает. Комната оказалась крошечной, бедной. Одна кровать, тумбочка, старая занавеска, облупленные обои. Но было тепло. И пахло не уличной гарью, а мылом и хлебом. Няня вручила девочке пижаму — на пару размеров больше, но чистую и мягкую. — Переодевайся. Потом — спать. Всё хорошо, ты в безопасности. Агата не ответила. Сидела на кровати, как кукла, и лишь следила глазами за каждым движением взрослой. Когда её укутали в одеяло, она не закрыла глаза. Лежала, прислушиваясь к звукам в коридоре, будто ожидала, что за дверью снова появится он — мужчина с тяжёлыми шагами и голосом, полным шипящих угроз. Но вместо этого была тишина. Беззвучная, как язык, на котором она привыкла думать. Агата ворочалась всю ночь. Простыня душила, подушка казалась слишком жёсткой, воздух — чужим. Она никак не могла уснуть по-настоящему. В голове снова и снова звучал вопрос, на который не находилось ответа: как он мог так поступить? Папа всегда был... строг. Иногда злым. Часто страшным. Но всё же  он был её папой. Разве так поступают с дочерью? Оставляют в незнакомом мире, среди чужих и неведомых людей? Скудная, одинокая слеза скатилась по кукольной щеке. Нет, — подумала она — нельзя плакать. И, сжав кулачки, Агата наконец провалилась в беспокойный, короткий сон. Разбудил её стук в дверь. За ним последовал глухой, усталый голос: — Завтрак. Агате совсем не хотелось вставать. Тело было ватным, а внутри — будто что-то выгорело. Но живот громко напомнил, что, несмотря на всё, он ещё здесь. И он хочет есть. С трудом поднявшись, девочка натянула вчерашнюю одежду — милый поношенный сарафан, который сшила ей мама. Мысль о ней сразу сделала воздух теплее, а горло — теснее. Как же я скучаю… — промелькнуло в маленькой голове. Приведя себя в порядок насколько могла в свои три года, Агата вышла из комнаты и спустилась вниз. Столовая была наполнена детским гомоном — чужим, оглушающим. Ребята смеялись, толкались, кричали. Некоторые бегали между столами. Это было слишком. Она никогда не была в таком большом скопление людей Где-то в самом углу большого зала, за маленьким столом, сидел один-единственный мальчик. Он был старше, темноволосый, и казался таким же тихим, как она сама. Без колебаний Агата взяла свою порцию и направилась именно к нему — к спасительному островку спокойствия. Она села напротив. Только потянулась к ложке — как вдруг услышала резкий, колючий голос: — Я сижу сам. Чёрные глаза мальчика сверлили её, как будто могли насквозь прочитать, кто она, зачем пришла и почему села именно сюда. Агата замерла. Слова прозвучали слишком быстро, слишком резко. Она не поняла ни одного. Когда-то мама говорила так — быстро, непонятно. Иногда и папа. Но если она начинала расспрашивать — что это, что значит, как сказать самой — он перебивал её и резко отвечал, что нечего ей знать магловский язык, потому что она — Мракс, из рода древней крови, наследница Великого Салазара Слизарена и нужно говорить на настоящем языке — языке змей. — Ты глухая? — зло процедил мальчик, — Я же сказал: я сижу сам. Агата снова ничего не поняла. Только настороженно взглянула, чуть приподняв брови. Похоже, он спрашивает, кто она… или, может, как её зовут? Не зная, как ответить, она просто отвернулась и, упрямо нахмурившись, начала есть. Решив окончательно, что девочка глухая — или попросту не в себе, — Том махнул на неё рукой. Он ел молча, будто её и не было. Сначала это раздражало: ворвалась в его личное пространство, без стука, без разрешения. Но потом… потом стало тихо. Девчонка ела спокойно, молча, не ерзала, не лезла с глупыми вопросами. И, хоть он упорно делал вид, что не смотрит, глаз то и дело невольно скользил в её сторону. Она была… странная. Тонкая, как стекло, бледная, будто соткана из лунного света. Черты лица — почти кукольные, слишком аккуратные для обычного ребёнка. Волосы, — такие же тёмные, как у него самого. Ну а глаза — будто светились серебром. И почему-то, глядя на неё, Том вспомнил вечернее небо: ту первую звезду, что вспыхивает сразу после заката. Её всегда видно. Даже в самой глубокой темноте. Она была как та звезда. После завтрака он ушёл первым, но что-то свербело внутри. И когда он обернулся — увидел, что она идёт следом. — …Чего ты ко мне прилипла? — буркнул он на всякий случай. Девочка, как и ожидалось, не ответила. Только посмотрела исподлобья, будто поняла, но не знала, как ответить. Он выдохнул и уже без злости спросил: — …Хочешь, покажу тут всё? Ответа не было. Но девочка сделала шаг ближе. Экскурсия получилась молчаливой. Том не был болтливым по природе — к тому же здесь и рассказывать особо было не о чём. Они прошли по коридорам, заглянули в прачечную, потом на чердак (туда нельзя, но Том знал, как открыть дверь). В игровой он задержался лишь на минуту — слишком много детей, слишком много шума, от которого внутри всё скреблось. Агата тоже сжалась, как зверёк. Точно странная. Прямо как я. Последней точкой стал сад. Он располагался позади здания, небольшой, заросший, с выщербленным забором по краям. Его почти не использовали — слишком мало времени, слишком много забот. Но Том ходил туда часто. Там никто не трогал. Они сели на полуразвалившуюся скамейку. Том бросил взгляд на девочку, что устроилась рядом, сложив руки на коленях. — Тебя Агата зовут, да? — медленно произнёс он. — Меня Том. Том Реддл. Она снова не ответила, но на миг — едва заметно — кивнула. Том вгляделся в её лицо. Такая же, как я. Чужая среди всех. — Тебя подбросили ночью? Из-за тебя вчера тут все носились… Он знал, что говорит в пустоту, но почему-то не хотелось замолкать. Девочка слушала. Неотрывно. Будто всматривалась не в слова, а в самого него. И тут, в глубине сада, в траве за кустом, что-то зашевелилось. Агата вскочила первой. Том — следом. Девочка присела на корточки и, раздвинув траву, обнаружила крошечную зелёную змейку. Та была тоненькой, как нитка, и выглядела совсем неопасной. Агата наклонилась ближе и вдруг… …заскользили звуки. Не английские. Не обычные. Хрипло-свистящие, низкие, но мелодичные. Том замер. Его сердце грохнуло в груди. Он знал этот язык. Знал, потому что сам с детства мог говорить так со змеями — но никто и никогда больше этого не умел. Никто. — …Ты… — он шагнул ближе. — Ты говоришь на этом? Агата подняла на него глаза. Большие, как тень ночного озера. — Ты тоже? — прошептала она. — Ты… понимаешь? Том кивнул. — Это парселтанг… Я думал, я один такой. — Мне папа говорил, — начала Агата, уже осторожно, тихо, с акцентом, — что это дар. Что мы особенные. Но мама… она говорила на другом. На этом… — она указала вверх, словно на воздух, что их окружал. — Я не понимаю слов. Не могу говорить, как все. Том сел рядом, теперь уже близко, не боясь. — Ты не глухая… Ты просто не знаешь их язык. — А ты — знаешь? Он кивнул. — Я тут давно. Я научился. И если хочешь… я буду говорить за тебя. И говорить тебе, что говорят другие. Буду твоими… ну, ушами и ртом. Агата снова долго молчала. Потом протянула к нему ладошку. Том чуть удивился, но сжал её в ответ. Её рука была крохотной, почти невесомой. — Спасибо, — произнесла она по-змеиному. — Теперь я не одна? Том чуть усмехнулся. — Нет. Теперь — не одна. Когда сад начал тонуть в длинных тенях, они поднялись. Не спеша вернулись в дом. По дороге Том впервые понял, что ему не хочется возвращаться в одиночку. И не потому, что он боялся — а потому что рядом с ним теперь кто-то был. Перед дверью в её комнату он остановился. — Спокойной ночи, Агата. Она не ответила. Но кивнула — мягко, будто эта тишина между ними и была настоящим разговором. И ушла в комнату, а Том — в свою, вдруг очень странно и тепло ощущая: теперь у него есть кто-то. И этот кто-то говорит на том же языке, что и он. На языке змей. На языке одиночества. И, может быть, на языке судьбы. *** Прошло несколько недель. Потом — ещё. Время в приюте текло вязко, как сироп, капая по стеклу серых дней. Агата и Том — как два тёмных пятна на фоне остальных детей — оставались вместе, словно отгораживаясь от всего остального мира. Никто не понимал их. Да они и не стремились, чтобы кто-то понимал. Поначалу Агата почти не говорила. Но Том решил, что это не должно оставаться навсегда. Он начал показывать ей слова — простые, нужные, как глоток воды. На старом листе бумаги, украденном из кабинета, он нарисовал: "Книга" — и показал ей старую потрёпанную книгу из общей комнаты. "Суп" — и указал на миску в столовой. "Я — Том", "Ты — Агата", "Они", "Нет", "Да". Он говорил медленно, чётко, и всегда следил за её глазами. Когда она пыталась повторить — иногда неправильно, с парселтанговым акцентом — он не смеялся. Он терпеливо поправлял. Иногда брал её ладошку и писал на ней пальцем буквы. В классе Агата сидела рядом с ним. Учитель — пожилой мистер Бэйли, добродушный, но рассеянный — поначалу пытался говорить с ней, как со всеми. Но когда понял, что она отвечает взглядом, а не словами, махнул рукой. Только Том был её переводчиком. — Как тебя зовут, девочка? — спрашивал мистер Бэйли. Том переводил на парселтанге: — Он спрашивает твоё имя. — Агата. Так продолжалось каждый день. Остальные дети смотрели косо, перешёптывались. Они не знали о парселтанге, поэтому всё что говорила Агата для них выглядело так будто у неё просто очень плохая речь. Иногда из-за этого её дразнили: — Глухонемая! Слабоумная! Однажды, во дворе, когда Агата стояла у стены и что-то рисовала палочкой на земле, к ней подошли двое мальчишек. — Покажи, как ты шипишь, — засмеялся один. — Может, она вообще не человек, — добавил второй. — Говорит, как змея. Что ты тут делаешь, полуумная? Агата не поняла слов — но тон, насмешки, громкий смех… всё было знакомо. Она отступила на шаг, но не убежала. Просто сжалась. Тень скользнула вдоль стены. — А ну отвалите, — голос прозвучал неожиданно близко, спокойно, почти лениво. Но в нём было что-то отточенное, как холодная игла. Мальчишки обернулись. Том стоял рядом, руки в карманах, взгляд отстранённый и тёмный, как осеннее небо перед дождём. Он даже не смотрел прямо на них, будто они не стоили его внимания. Но что-то в его присутствии — в том, как он стоял, как молчал — заставило одного из мальчиков инстинктивно сделать шаг назад. — Это не твоё дело, — буркнул второй, — Мы просто... Он не договорил. Легкий порыв ветра, холодный и резкий, сорвал с него шапку и бросил её в грязь. Рядом с его ботинком внезапно захрустели осколки — как будто кто-то незаметно подсыпал стекло. Мальчик вскрикнул, споткнулся и отпрянул, уставившись в землю. Там ничего не было — только мокрая трава. Но звук был настоящий, и это сбило его с толку. — Я сказал — отвалите, — повторил Том. На этот раз — тише. Почти прошептал. Но звук прошёлся по их коже, как сквозняк в подвале. Они переглянулись, и, не сговариваясь, отступили, сначала быстро, потом всё быстрее — прочь, за угол, обратно к остальным. Когда они исчезли, Том подошёл к Агате. Она стояла всё так же — не двигалась, только смотрела в землю. Он присел рядом, достал из кармана тонкий сломанный карандаш и аккуратно вложил ей в руку. — Не слушай, — сказал он коротко. Потом, чуть тише, почти беззвучно: — Они глупые. Она перевела на него глаза. В них всё ещё жило непонимание, но и что-то другое — тепло, которое вспыхивало только рядом с ним. Он кивнул на линию, которую она рисовала. — Продолжай, — сказал. И остался сидеть рядом, глядя в пустое небо Вечерами они гуляли вдвоём. Том показывал Агате укромные места: кладовку под лестницей, чердак с разбитым окном, узкий тоннель за кухней. В один вечер он повёл её в новое место. — Никому не говори, — шептал он. — Здесь никто не бывает. Только я. Это был старый бойлерный отсек в подвале. Пространство низкое, тёмное, пахло ржавчиной и землёй. Но там была одна странная вещь: на стене — почти скрытая плесенью и пылью — была выгравирована змея. — Я нашёл это сам, — сказал Том. Агата провела пальцами по змеиной фигуре. Она тихо прошептала что-то на своём языке — и змейка будто зашевелилась в полумраке, как будто ей было приятно. *** Утром они ходили друг за другом: Том будил её, стуча тихо в дверь, иногда заходя сам, если няни не замечали. Она уже знала: если он рядом — всё будет в порядке. Иногда он заплетал ей косу — криво, но старательно. А она, когда оставались одни, поправляла ему воротник, накрывала пледом, если он засыпал на полу в её комнате. Нянечки пытались запрещать ему приходить по вечерам — но всё было бесполезно. Он всё равно возвращался. — Том, обратно в комнату! — кричала мисс Полли. — Я просто сказку расскажу, — бурчал он. — Она боится спать одна. — Том... — Всё равно приду. И он приходил. Садился у её кровати. Гладил по волосам. — Знаешь, когда я был маленький, я думал, что все остальные — тупые. И что однажды, когда я вырасту, я уйду, и никого не возьму с собой. Но теперь думаю… может, одного человека всё-таки можно взять. Агата слушала. Закрытыми глазами. Под его голос, под его ладонь, под его сказки. Иногда он рассказывал выдуманное: — Один мальчик мог говорить со змеями. И однажды он встретил девочку, которая говорила только с ними. Они ушли в лес и построили себе дом. Там было тихо. Никто не кричал. Никто не бил. И змеи жили рядом, как друзья. Иногда — свои воспоминания: — Я помню, как мама оставила меня. Помню холод. Помню, как никто не хотел меня брать. А потом… я просто перестал что-то чувствовать. Она держала его за пальцы. Молчала. — Но с тобой — я снова чувствую. Злость, когда тебе больно. Спокойствие, когда ты рядом. Она шептала на парселтанге: — Мне с тобой — как с домом. *** Так прошёл месяц. Потом второй. Время перестало быть одиноким. У Агаты появился язык, с помощью которого она могла понимать. У Тома — человек, которому он мог доверять. И пусть приют был сер, как зола, между ними уже теплилось что-то тёплое, как пепел после огня. Что-то, что не угасало. И, может быть, никогда не угаснет