Жасмины

Кесем сидела на холодном каменном полу, спина опиралась о сырой, пахнущий плесенью деревянный столб. Слабый свет пробивался через щель в дощатой двери. В помещении стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь капающей с потолка водой. Где-то за стеной шептались. Потом шаги. Тихие, размеренные. Дверь открылась, и вошёл человек — в длинной чёрной одежде и маске. Он молча приблизился к Кесем, и, не сказав ни слова, осторожно срезал верёвки, сжавшиеся на её запястьях. Верёвка со стоном упала на пол. Руки Кесем опустились, и она тяжело выдохнула. — Осторожнее… верёвки словно вжились в кожу... Она провела дрожащими пальцами по покрасневшим запястьям. На коже остались глубокие следы. Резь поднималась медленно, но жгуче. Человек в маске поставил у стены деревянную миску с водой и лепёшками и молча вышел. Кесем смотрела ему вслед. Внутри неё горело — не от еды, не от боли. От унижения. Опять шаги. Но на этот раз лёгкие. Женские. В дверь постучали — как бы в насмешку. Она отворилась, и в проёме появилась фигура в маске. Женщина. Она медленно вошла внутрь, и, остановившись в шаге от Кесем, сняла маску. Гулбахар Султан. Кесем подняла взгляд — медленно, гордо. Она не дрогнула. — А вот и змея. Решила, наконец, вылезти из своей норы? — Змея, говоришь? А я думала, ты будешь звать меня «спасением». Ведь если бы я хотела — ты бы уже лежала в земле, Кёсем. — А если бы я хотела, ты не прожила бы и дня в Стамбуле, когда вернулась. Что ж, теперь мы обе ошиблись. — Ты, как всегда, с пафосом. Даже сидя в грязи, ты говоришь, будто на троне. Но я пришла не за этим. Я пришла посмотреть — как великая Кёсем Султан выглядит в бессилии. Ты разочаровала. — Не спеши, Гулбахар. Я ещё встану. И когда это случится — я своими руками оторву тебе язык. Начну с него. — Столько ярости… Видно, сказывается совесть. Ведь ты и твой драгоценный сынок убили Баязида. Мальчик был невинен. Но вы — как псы на цепи власти. — Он был мятежником. Он угрожал падишаху. Я спасала государство.: — О, да, ты всё делаешь «ради государства». Даже когда спишь с собственным сыном? Кесем как будто окаменела. Слово застряло в горле. Она медленно подняла голову, а в глазах её впервые сверкнул страх — не за себя. За то, что кто-то знает. Что кто-то понял. — Заткнись. — Что, слишком больно слышать правду? Султан, который причиняет своей матери боль, чтобы хотя бы почувствовать её... Султан, который любит ту, кто должна быть святой... — Ты не смеешь говорить такие мерзкие слова! — Почему? Боишься, что я скажу вслух то, что ты сама не решаешься признать? Что вы оба сгорели в грехе и теперь хотите спрятаться в его пепле? Кесем медленно поднялась, несмотря на боль, несмотря на то, что тело болело от усталости и слабости. Она выпрямилась как могла и заговорила тихо, но в каждом слове дрожала ярость. — Уходи. Пока я не порвала твоё лицо. — Ты уже давно не женщина. Ты — символ падения. И я с удовольствием стану тем, кто поставит точку в твоей истории. Она направилась к двери и, прежде чем выйти, оглянулась через плечо: — Мурад не спасёт тебя. А если и спасёт — он снова тебя сломает. Потому что, как я сказала, вы не мать и сын. Вы проклятие друг для друга. Дверь захлопнулась. Кесем осталась одна в темноте. Она смотрела в пустоту — и в её глазах смешались ярость, боль и... тревожное предчувствие. Монолог «Он любит меня…? Нет. Это не любовь. Это… болезнь. Яд. Он терзал меня, топтал, унижал. Но зачем тогда приходил в мои покои, когда я молчала? Зачем смотрел, будто просил прощения, но не говорил? Почему его руки дрожали, когда я плакала над телами внуков?.. Если Гюльбахар права… если он любит что тогда чувствую я? Я ведь должна его ненавидеть. И я… ненавижу. Только почему от этой ненависти у меня в груди так больно?» --- Тронный зал. Утро. Мурад стоял, глядя на карту, которую держал перед ним Силахтар. — Повелитель… Один из разведчиков нашёл следы. Они ведут вглубь леса, в северной стороне. Там могут быть укрытия. Мурад молча оттолкнул карту и обернулся. Его глаза сверкнули опасным светом. — Оседлайте моего коня. Мы едем немедленно. Кто хочет жить — не отстаёт. — Слушаюсь, мой повелитель. Лес. Спустя несколько часов. Лошади ступали по мягкому мху. Люди Мурада разошлись в разные стороны. Один из янычар подбежал к Мураду — Повелитель, в стороне старый дом. Похоже, кто-то там скрывается. Ни дыма, ни шума. Но следы свежие. Мурад кивнул и спешился. — Окружить. Никого не выпускать. Только по моему приказу — действовать. Тем временем. В доме. Гюльбахар наблюдала в окно. Один из её людей быстро подошёл к ней. — Он здесь. С воинами Гюльбахар стиснула зубы и со злобой прошептала: — Проклят будь ты, Мурад… (резко, оборачиваясь к Кёсем) — Быстро! Выводите её! В другое укрытие. Живо! Один из стражников подошёл к Кёсем, грубо схватил её за руку. Она оттолкнула его, но руки были слабы. — Не прикасайся ко мне, пес. Её схватили, завязали руки, ноги оставили свободными. Кёсем шла, чувствуя, как в груди горит ярость. Но ещё сильнее — беспокойство. Всё слишком просто. Как только Гюльбахар и её люди вышли с Кёсем — окружение замкнулось. Янычары с луками, сабли сверкают. Мурад выходит вперёд. — Отпустите её. Немедленно. Гюльбахар лишь усмехнулась, но глаза её метали молнии. — Пусть уходит. Всё равно не убежит от судьбы — И ты тоже, Мурад. Кёсем уже сделала шаг к нему… и тут увидела краем глаза движение за спиной Мурада. Ветви колыхнулись. Из-за дерева выскочил человек с кинжалом, нацелившись на спину султана. — Мурад! Она бросилась вперёд, заслонив его собой. Блеск стали. Острая боль пронзила живот. Кёсем застонала и пошатнулась. Мурад поймал её до того, как она упала на землю. — Всех перебить! Гюльбахар — в темницу! Немедленно! Кровь стекала на его руки. Он снял свой пояс и сжал рану, прижимая её к себе. На его лице — паника, страх, отчаяние. — Зачем ты это сделала… Зачем… - шептал Мурад — Я… просто… Он взял её на руки, не обращая внимания на кровь, запачкавшую кафтан. — Потерпи. Потерпи, слышишь? Ты не смей… умерать По дороге Он держал её на коленях в карете. Развязал ей руки, прижал платок к ране. Кёсем с трудом дышала, но ещё была в сознании. — Я должен был умереть… Не ты. Никогда не ты. Он поцеловал её в лоб. Впервые — нежно и трепетно. — Ты не должна была спасать меня. Даже если я — твой сын… ты не обязана больше. Я этого не заслужил. Кёсем ничего не ответила. Она закрыла глаза. Всё плыло. Но её пальцы едва заметно сжали его руку. Покои султана. Мурад осторожно внёс Кёсем в свои покои, и ни на мгновение не отпуская её, уложил на свою собственную постель. Он осторожно отодвинул прядь её волос с лица, едва касаясь кожи. Двери распахнулись — вбежали лекари с сундуками и тканями, с торопливыми шагами и взволнованными лицами. — Повелитель, мы сделаем всё, что в наших силах. Но вам придётся выйти... — Я не выйду. Делайте, что должны. Я останусь. Лекари переглянулись, но никто не осмелился возразить. Они начали работу — обрабатывали рану, накладывали повязки, читали молитвы. Мурад стоял в углу, молчаливый, но напряжённый, как тетива. Прошёл час. Лекари закончили. Главный подошёл к султану, поклонился низко. — Валиде потеряла много крови, но, хвала Аллаху, рана не была смертельной. Сейчас она без сознания. Но, если Аллах позволит, очнётся уже к утру — Хорошо. Оставьте нас одних. Когда все покинули покои, Мурад медленно опустился на край ложа. Он не сразу решился дотронуться, но потом осторожно провёл пальцами по её руке. Под его ладонью — красные, синие следы от верёвок. Глубокие, болезненные. Он сжал челюсти и шепнул, словно самому себе: — Опять... Опять ты страдаешь из-за меня. — Почему ты продолжаешь спасать меня? Уже во второй раз… Почему ты выбрала меня тогда — перед троном, перед властью, перед другими сыновьями? — Почему я так хочу, чтобы ты всегда была рядом? Даже если ты ненавидишь меня, даже если не можешь простить... Я всё равно хочу, чтобы ты была здесь. Только ты. — Может быть… Я причиняю тебе боль… просто чтобы не потерять. Чтобы ты осталась. Хотя бы через ненависть… Он поднял голову, его взгляд стал жёстче. — Я ведь потерял всех. Айше, детей… Даже Аллах отвернулся от меня. Только ты осталась. — Но какой ценой, а? Ценой страха, слёз, крика, крови… — Открой глаза… Проклятие. Пусть даже скажешь, что ненавидишь меня — я выслушаю. Но только не так Он закрыл глаза на мгновение, стараясь сдержать себя, но его рука снова сжалась на её пальцах. — Если ты умрёшь… Я всё сожгу. Всю эту проклятую империю. Пусть будет проклят этот трон, эти стены, эти титулы. Ты — единственное, что у меня ещё осталось, кто ты мне… я сам уже не знаю. Он склонился, и лбом коснулся её руки, закрыв глаза. -+- Утро. Покои султана. Солнечные лучи скользят по полу. Кёсем медленно открывает глаза. На миг кажется, будто сны всё ещё держат её — сны тревожные, наполненные голосом Гюльбахар: «Ты — такая же, как и он. Такая же падшая. Ты любишь его, как женщину любят мужчину. Отдаёшь ему жизнь не как мать — как… та, кто жаждет быть рядом. Ты его любишь настолько же, насколько ненавидишь!» Кёсем тяжело вздыхает. Всё тело болит, но сердце — сильнее. Веки дрожат, дыхание медленное. Она хочет пошевелиться — и замечает, что у её руки лежит чья-то голова. Мурад. Он уснул, сидя у её постели, прислонившись лбом к краю ложа, держа пальцы матери в своей ладони. Его лицо спокойное — редкий, почти детский покой. Кёсем долго смотрит на него. Медленно, с нерешительностью, будто сама себе не веря, она проводит дрожащими пальцами по его волосам, слегка запутываясь в тёплой тяжести прядей. — Даже когда ненавижу... всё равно возвращаешься - тихо шепчет Кесем Мурад резко вздрагивает. Его глаза открываются. Он сразу поднимает голову, всматривается в её лицо — и облегчённо выдыхает. — Ты очнулась... Как ты себя чувствуешь? — Лучше, чем вчера. Ещё не умерла — Скажи мне, Валиде… почему ты снова спасла меня? — Не лги. Не говори, что из долга или политики. Кёсем, услышав вопрос, долго молчит. Её взгляд снова становится холодным, как будто она надевает маску. — Ради Империи. Потому что, хочешь ты этого или нет, ты — единственный наследник. Если ты умрёшь… не останется ничего. — Перестань. Ты не мне врёшь. Себе. (встаёт, начинает ходить по покоям) — Ты прикрыла меня собой. Встала между мной и клинком. Это не политика. Это…— Это ад. И мы в нём живём. — Ты хочешь сказать, что я люблю тебя? Как? Как мать — да, когда-то. Как женщину — нет! — Не смей повторять за Гюльбахар. Она изверг. Безумная. — Она была права. Хоть в этом. Мы сами сожгли всё, что связывало нас как мать и сына. — Осталось то, что даже Всевышний не простит - он встаёт и пошел в сторону балкона Он распахивает двери на балкон, выходит. Ветер обдувает его лицо, волосы колышутся. Он закрывает глаза, дышит медленно. - Я просил у Аллаха забыть тебя. — Но даже когда ты ненавидишь меня — я всё равно не могу забыть. Кёсем смотрит на его спину. Её губы дрожат, но она не отвечает. Слишком рано. Или слишком поздно. Через некоторое время когда Мурад снова вошёл в покои, Кёсем, хоть и ослабленная, собрала в кулак всю свою волю и произнесла твёрдо: — Отвези меня в мои покои. Я больше не хочу оставаться здесь. Мурад хмуро посмотрел на неё — Тебе сейчас нельзя двигаться, рана может снова открыться Кёсем подняла голову, глаза её блестели решимостью, несмотря на усталость: — Я требую. Мне нужно в мои покои. Мне здесь неуютно Мурад приблизился, и в следующий миг, не говоря ни слова, прислонился к ней, поднимая на руки. Кёсем вздрогнула, резко сжала глаза — вспышка воспоминаний с той ночи, когда он нарушил её границы, навсегда отпечаталась в её душе. Сердце ёкнуло, дыхание сбилось, но она стиснула зубы и заставила себя успокоиться, закрыла глаза, чтобы не выдать свою слабость. Путь до её покоев казался бесконечным, но Мурад держал её бережно, ощущая, как её тело вздрагивает при каждом движении. Она была словно хрупкая фарфоровая кукла, и эта хрупкость не давала ему покоя. Наконец дверь распахнулась, и мягкость её постели встретила тело Кёсем. С облегчённым вздохом она распласталась, позволяя себе на миг забыть обо всём. Мурад сел рядом на край кровати, внимательно глядя на её лицо. — Ты всё ещё боишься меня за ту ночь? — его голос звучал тихо, будто виновато Кёсем отвернула взгляд, избегая его глаз: — Я не хочу вспоминать. — Ты не можешь просто забыть, — сказал он, не отводя взгляда. — Но ты должна понять, что я не... Я не могу изменить прошлого. Она молчала, чувствуя, как внутри всё ещё что то горит — Ты сильнее, чем думаешь, — тихо сказал он, вставая. С этими словами Мурад вышел из комнаты, оставив Кёсем одну с её мыслями. --- Прошёл месяц. Дворец снова жил в своём ритме. Кёсем Султан не покидала пределы гарема без нужды, кроме одного — её вакф, благотворительные дела, её тихая отдушина. И только сад оставался её личной территорией, местом, где она могла дышать без чужих взглядов, без страха и власти. Сегодняшний день был тёплым, солнце клонилось к закату, окрашивая небо мягким золотом. Ветерок играл с тканью лёгкой накидки Кёсем, когда она шагала по саду. Хаджи ага шёл позади, молча, как тень. Он давно уже не задавал лишних вопросов. Кёсем остановилась у старой клумбы, где раньше росли жасмины. С тех пор как умер Ахмед - её сердце, — цветы увяли. Тогда она больше не прикасалась к ним. Но теперь… Она замерла. Белоснежные цветки нежно качались на ветру, источая едва уловимый, тёплый аромат. — Они… — прошептала Кёсем, — они снова расцвели. Она осторожно протянула руку, коснулась лепестков. Глаза её затуманились. — Ахмед всегда приносил мне жасмин, помнишь, Хаджи? — сказала она тихо. — Он их посадил лично для меня. Даже если забывал обо всём… жасмин он приносил всегда. Говорил, что тогда я улыбаюсь иначе. Хаджи кивнул, сдерживая вздох: — Вы улыбались, госпожа… как Анастасия, не как Валиде. Кёсем опустила глаза, словно боясь, что воспоминания станут слишком острыми. Но в этот момент она почувствовала чей-то взгляд. Подняла голову. На краю сада, в тени гранатовых деревьев, стоял Мурад. Он не подходил — просто смотрел. В его глазах не было ни гнева, ни власти. Только тёплая, спокойная усталость. И… легкая, тихая улыбка. Кёсем знала. Он. Он приказал ухаживать за жасминами. Он знал, как они были ей дороги. Она смотрела на него секунду, другую… и отвела взгляд, будто это признание было слишком личным, слишком откровенным. Повернулась, продолжила идти вперёд, вдоль зарослей роз, не сказав ни слова. Мурад не двинулся с места, но улыбка с его губ не исчезла. Он тихо развернулся и пошёл прочь, к конюшне. Позже, когда солнце уже почти коснулось горизонта, Хаджи осторожно произнёс: — Он сделал это для вас, госпожа. Всё это — по его приказу. — Я знаю. — Кёсем остановилась у фонтана. — Он запомнил запах жасмина. Даже после всего, что случилось. Хаджи не знал, что ответить. Вместо слов он только поклонился и остался позади. Кёсем снова посмотрела на цветы. Она провела рукой по их лепесткам, и прошептала едва слышно: — Значит, не всё умерло...