Вместе прокляты

На следующее утро в покоях Кёсем было тихо. Она не спала до рассвета — её мысли путались, тревога не отпускала. Всё чаще она ловила себя на том, что просто сидит у окна, глядя в сад, в сторону жасминов. Там, где вчера был он. Лёгкий стук в дверь. — Войдите, — сказала Кёсем, не оборачиваясь. Вошёл Хаджи ага, как всегда осторожно, будто каждое утро мог быть последним. — Госпожа... повелитель ждёт вас у ворот дворца. Кёсем подняла брови, не поворачивая головы: — У ворот? Сейчас? Зачем? — Я не знаю, госпожа. Он только велел... чтобы вы пришли. Она на мгновение замерла, затем медленно поднялась с кресла: — Пусть будет так. Если султан приказывает… Хаджи склонил голову: — Я велю подать накидку. --- Когда она вышла во двор, мягкий утренний свет едва касался камня. Мурад стоял у главных ворот, спиной к ней. Плащ развевался от утреннего ветра, лицо его было спокойным, но собранным. Кёсем приблизилась, ступая твёрдо, как всегда. — Ты звал меня? Он повернул голову, не сразу отвечая. В его глазах не было злости. — Подожди немного. — Зачем я здесь? Он снова отвёл взгляд: — Скоро увидишь. Кёсем нахмурилась, но больше не задала ни слова. Склонив голову, она встала рядом. Тишина между ними не была враждебной, но и не тёплой. Она была как ровная, напряжённая струна, натянутая временем. Через несколько минут вдали показалась карета. Лакированная, с гербами Османов, сопровождаемая стражей. Кёсем нахмурилась: — Кто это?.. Карета остановилась, дверь отворилась. И первыми из неё вышли — Атике и Гевхерхан. Их силуэты — знакомые, родные, не виденные давно — будто вырвали Кёсем из её обыденной скорби. Атике ахнула, завидев мать: — Валиде! Гевхерхан бросилась вперёд: — Мама! Кёсем не успела сдержать ни улыбку, ни слёзы. Она шагнула к ним, раскинув руки, и обе дочери прижались к ней с двух сторон. Атике целовала её щеки, Гевхерхан обнимала за талию, будто боялась отпустить. — Я скучала по вам… так скучала, — прошептала Кёсем, зарываясь пальцами в волосы младшей. — Мы тоже, Валиде. Мы каждый день ждали, когда нас позовут обратно... — Гевхерхан говорила сквозь слёзы. Атике подняла голову: — Я так боялась, что никогда больше не увижу тебя, мама… Кёсем ласково погладила её по щеке: — Теперь вы здесь. Она впервые за долгое время улыбалась искренне, без тени. Мурад наблюдал со стороны. Его лицо было спокойным. Но в глазах — в них была та самая боль, которую не признают словами. Он ждал, пока их объятия закончатся. Тогда сёстры подошли к нему. Атике первой поцеловала его руку: — Да дарует Аллах долголетие вам повелитель Гевхерхан повторила за ней: — Повелитель Мурад сдержанно кивнул: — Добро пожаловать в дворец. Надеюсь, он снова станет и вашим домом. Он не стал задерживаться. Развернулся, шагнул прочь, не оглянувшись. Атике бросила взгляд на мать: — Он изменился. — Многое изменилось, — ответила Кёсем, — после… того дня. Они вошли в дворец, стража пропустила их молча. Каменные коридоры были знакомы, но стали какими-то чужими. — Он даже не улыбнулся нам по-настоящему, — тихо заметила Гевхерхан. — А тебе показалось, что он улыбался мне? — с горечью ответила Кёсем. Атике посмотрела на неё исподлобья: — Между вами что-то… другое. Я не могу понять. Кёсем отвернулась: — После того, как он казнил своих братьев… что-то в нас обоих умерло. Сёстры переглянулись. В их взгляде было всё — и боль, и страх, и попытка понять. А Кёсем снова подняла голову, не давая эмоциям сломать себя. — Но мы всё ещё дышим. А значит, придётся жить дальше. Покои Кёсем были всё те же — высокие потолки, шелка, свечи, но в них будто исчез свет. Слуги тихо разложили подушки, а Хаджи распорядился подать кофе и щербет. Всё было приготовлено для встречи с дочерьми, но Кёсем молчала, стоя у окна, пока её дочери, как в детстве, рассматривали её лицо, будто надеялись найти на нём ответы. Гевхерхан первой нарушила тишину: — Валиде… они разбудили нас ночью. Нас обеих. Просто… пришли и сказали: “Собирайтесь”. Атике тяжело выдохнула: — Ни слова. Ни объяснений. Только путь в Манису. А утром… утром мы узнали. Кёсем медленно обернулась к ним. Она знала, о чём они говорят, но не спешила подтверждать. Гевхерхан сказала это вслух: — Касым и Ибрагим… Их уже не было в живых, когда нас везли за город. Атике стиснула руки: — Нам никто не сказал. Только уже утром в Манисе. Он… сделал это ночью. Тихо. Пока весь дворец спал. Или делал вид, что спит. Кёсем смотрела на них спокойно. Лицо её не дрогнуло, ни бровь, ни уголок губ. Только в глазах будто что-то потускнело. — Теперь вы здесь, — только и сказала она, мягко, но с твёрдостью. — Значит, не нужно больше возвращаться к тем ночам. Пусть они останутся в прошлом. Гевхерхан шагнула ближе: — Но разве ты не скорбишь, мама? — Скорбь — это то, что женщина прячет за улыбкой, чтобы не дать себе сойти с ума, — тихо произнесла Кёсем, глядя прямо на неё. — Я видела слишком много смертей, чтобы каждую носить на лице. Атике подошла ближе и обняла мать: — Ты осталась одна. Кёсем ответила не сразу. Её голос был тих, как шелест парчи: — Нет, Атике. Я осталась жива. А значит, я всё ещё Кёсем Султан. А это уже слишком много, чтобы позволить себе упасть. Некоторое время они стояли молча. Гевхерхан опустила глаза. Атике отступила, как бы понимая, что у матери сейчас нет сил говорить больше. — Мы позволим тебе отдохнуть, Валиде, — сказала она. — Если понадобимся — мы рядом. — Всегда рядом, — добавила Гевхерхан и коснулась её руки. Кёсем кивнула. Она снова улыбнулась — чуть-чуть, для них, чтобы не испугались её молчания. Когда сёстры ушли, двери тихо закрылись за ними. Слуги так же бесшумно растворились. --- Осталась тишина. Кёсем не села, не вздохнула с облегчением. Не заплакала. Лишь прошла по покоям, пальцами касаясь мебели, как будто проверяя, что она всё ещё здесь, что она существует. Но её ноги будто сами выбрали путь. Она не надела накидку, не позвала никого с собой. Просто шла — мимо колонн, мимо шепчущихся стражников. Шаг за шагом, как лунатик. К покоям султана. Она не знала, зачем. Что надеялась увидеть или услышать. Внутри всё гудело, но снаружи — тишина, сдержанность. "Я не иду к сыну", — подумала она. "Я иду к тому, кто забрал у меня всё. И остался тем, кого я не могу перестать… чувствовать." Покой был тих, как перед бурей. Кёсем толкнула дверь — медленно, будто давая себе последний шанс отступить. Но она вошла. И шагнула в полумрак. Мурад стоял у окна, в пол-оборота, как будто… как будто ждал. Не просто кого-то. А именно её. Как будто знал, что она придёт. Что её сердце, вопреки разуму, найдёт путь. Что её ноги, даже если откажется идти, сами поведут её к нему. Он даже не удивился. Только медленно обернулся и сказал негромко, почти с усталой усмешкой: — Ты всё равно всегда приходишь, Валиде. — Даже когда ненавидишь меня. Даже когда хочешь исчезнуть. Кёсем остановилась в дверях. Смотрела на него — молча, как в последний раз. Но голос её был холоден: — Ты сам этого хочешь, Мурад. Всё это — зачем? — Всё это? — Мурад чуть приподнял бровь. — Ты о чём? О сёстрах, которых я вернул к тебе? О поклонах, о том, что снова открываю тебе дворец, двери, честь — моё имя? — О спектакле, — тихо сказала Кёсем. — О том, что ты будто бы ищешь прощения. Но ведь ты не ждёшь, что я его дам. Он отвёл взгляд. Впервые за весь разговор. — Нет, — сказал он после паузы. — Ты не простишь. Потому что я деспот, да? Я убил твоих сыновей, тех, кто был тебе дороже жизни… Он развернулся к ней, и голос его стал глуже, надрывнее: — Но ведь султан Осман тоже казнил твоего сына. Он тоже пролил кровь того, кого ты вырастила. И ты всё равно простила его. Ты обняла его, прижала к себе. Он не был твоим сыном, но ты простила. А я — я, который родился из тебя — я прощения не достоин? Кёсем не отвечала. Ни единым жестом. Ни словом. Только смотрела — как будто через него. — Скажи мне… — Мурад сделал шаг. — Скажи, почему ты продолжаешь спасать меня? Если не прощаешь — почему тогда не даёшь умереть? Почему не уходишь? Почему не можешь быть далеко от меня? Почему… твои шаги всегда ведут к моим дверям? Днём. Ночью. На рассвете. Во тьме. Он приблизился ещё. — Почему ты не можешь жить без моего взгляда? Без моего присутствия? Кёсем покачала головой. Голос её был едва слышен: — Я не знаю… — Я ничего не понимаю. Повисла тишина. Над их головами скрипнуло дерево в саду. Свет луны пробивался сквозь тонкую занавесь. Мурад стоял почти впритык к ней, но не прикасался. Ещё нет. — Но я знаю, — сказал он. Он медленно поднял руку, и пальцы его легли под её подбородок — мягко, но властно. Кёсем вздрогнула. Не от страха. Не от боли. А от узнавания. Она не отпрянула. Он заставил её поднять взгляд. Заставил увидеть. И когда она посмотрела ему в глаза — увидела своё. То же, что отражалось в зеркале, когда она оставалась одна. Ту же боль. Ту же тягу. Тот же грех. Мурад прошептал: — Ты не можешь оторваться… потому что я — ты. И ты — я. Это… больше нас. Он медленно наклонился. Его губы едва коснулись её губ. Легко. Почти благоговейно. Кёсем задержала дыхание. Воздух в груди застыл. Сердце не билось — оно смотрело. Смотрело в глаза греху и не отворачивалось. Он не настаивал. Не рвался. Просто был рядом. — Скажи, что хочешь уйти, — прошептал он. — Скажи — и я отпущу. Но Кёсем не могла говорить. Потому что, как бы она ни хотела — не хотела. Он целовал её нежно, несмело, будто боялся разрушить то хрупкое, что только что возникло между ними. Его губы говорили без слов. Говорили о том, о чём он не решался сказать вслух: о боли, которую сам причинял… о вине, что грызла его по ночам… о любви, которую он пытался задушить, заковать в цепи воли, в грозные указы, в кровь. Этот поцелуй не был таким, как в ту ночь. Ту ужасную ночь. Когда всё было искажено страхом, властью, отчаянием. Сейчас — это было другое. Трепет. Открытость. Молчаливое прошение. Он поцеловал её, как будто хотел передать всё, что не мог выговорить. Всю истину, от которой сам отворачивался. Всю нежность, которую считал недостойной для султана. Всю любовь, которую считал греховной. Когда Мурад медленно отстранился, его дыхание ещё касалось её кожи. Он не отводил взгляда — смотрел, словно боялся, что она исчезнет. Что этот миг растворится, как мираж. Кёсем стояла, не двигаясь. В её лице всё смешалось: изумление, боль, слабость… что-то почти детское — и в то же время опасно женственное. Она молчала, как будто потеряла дар речи. И он сказал: — Ты чувствуешь это так же, как и я. — Ты хочешь отрицать — но твоё тело не может. Твои глаза не могут. Она опустила взгляд. Но он не позволил ей уйти в тишину. — Нас связывает не просто кровь. И не просто власть, — прошептал Мурад. — Нас связывает одно и то же… Он сделал шаг ближе. Его голос стал почти хриплым от сдержанности: — …запретный грех. Он не ждал ответа. Он уже знал. Видел это в её дыхании, в том, как дрогнули ресницы, в том, как она не отстранилась. — Мы оба молчали. Прятали это. Говорили, что это — безумие. Но ты пришла ко мне сама. И не потому, что я — твой сын. А потому что я — он. Тот, кто держит твою душу в руке. Как и ты держишь мою. Кёсем медленно подняла глаза. В них было всё. Огонь. Пепел. Море. И страх — но не перед ним. Перед собой. — Ты должен был быть моей гордостью, — прошептала она. — А стал… моей гибелью. — А ты — моей, — ответил он. — И всё равно мы стоим здесь. Вместе. Несмотря ни на что. Она отвернулась. Шагнула к окну. Мурад не удерживал. Он смотрел на её силуэт в лунном свете — изломанный, гордый, сломленный и всё ещё величественный. — Я не знаю, как с этим жить, — сказала она. — Я не знаю, как это остановить. — И не остановишь, — ответил он. — Потому что это не смерть. Это — мы. Некоторое время они стояли в тишине. — Ты мог бы хотя бы возненавидеть меня за это, — прошептала Кёсем, не оборачиваясь. — Я пытался, — тихо сказал он. — Каждую ночь. Каждый день. С каждой каплей крови, которую проливал. Но вместо этого… я мечтал, что ты снова придёшь. Кёсем закрыла глаза. И в этот миг она поняла: они действительно прокляты. Но… вместе. --