Заповедь "не лги"

Ло вцепился пальцами в деревянную лавку, пока тянулось это бесконечное богослужение. Тик-так, тик-так – удары часов, старых, с потемневшим циферблатом, казались молотом, дробящим виски. Каждый звук эхом отдавался в большом, полупустом зале, где густо стоял запах ладана, дешевого, едкого, смешанный с запахом пота, застарелой пыли и тлена. Мысли прихожан, казалось, тянулись ввысь, к небесам, выбеленным от долгого солнца, как старая кость. Только мысли Ло блуждали где-то внизу, в мучительном лабиринте головной боли, онемевших рук и ноющих ног. Он сжал ладони в замок, тщетно пытаясь унять дрожь, передать боль в онемевшие пальцы, но тело лишь сильнее сопротивлялось, посылая новые волны страдания. Сквозь щели в покосившихся окнах пробивались лучи солнца, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в медленном танце. За окнами простиралась выжженная солнцем равнина, редкие кусты полыни и ржавые повозки. Во главе церкви, словно каменный истукан, возвышался Отец, его ряса выцвела и обветшала, как и все вокруг. За его спиной – епископ Лукий, его верный друг и ближайший соратник, чьи глаза, казалось, видели нечто недоступное простым смертным. Оба безмолвно взирали ввысь, с лицами, полными благочестия, словно маски, приросшие к коже. Ло попытался вспомнить хоть одну молитву, зацепиться за знакомые слова, но образ Джона затмил все, не давая мыслям собраться. Все мышцы болели – так всегда происходило на службе, когда тело расслаблялось, а мысли начинали блуждать, возвращаясь к тягостным воспоминаниям и навязчивым образам. Если бы кто-то заметил его страдания, эту искаженную гримасу боли, его бы тут же обвинили в одержимости бесами. Вспомнили бы тот страшный день, когда он, сломленный горем после смерти родителей, под плетьми страха и угроз был затащен в эту церковь. В тот день, когда все вокруг казалось серым и безжизненным, как эти выбеленные солнцем стены, он выл, не в силах скрыть свою боль, кричал, не в силах сдержать отчаяние. В тот день ему казалось, что сам воздух состоит из пыли и разочарования. И вот, наконец, звучат слова благословения, долгожданное "аминь", но вырваться из церкви, словно из заточения, нельзя. Ведь еще последние новости и объявления. "Из ближайшего городка, что в одном дне пути на лошади, к нам приехали люди. Они рассказали, что в сторону нашей деревни бежал опасный преступник. Он на лошади, с простреленным бедром. Утверждается, он убил шерифа и ограбил банк. Всех, кто что-то знает или видел, просим помочь. Награда ждет тех, кто поможет его поймать." Все тело похолодело, Ло выдохнул сквозь зубы, ощущая привкус металла на языке. Не мог он поверить, что этот парень опасен, но эти слова заставляли его бояться Джона. А вдруг он лишь притворяется добрым? Вылечит ногу и сбежит, оставив после себя лишь разруху и страх. А я останусь во грехе лжи… Голова совсем разболелась, хотелось выпрыгнуть на улицу, вдохнуть этот сухой, пахнущий полынью воздух, ощутить горячий песок под ногами. Но приходилось ждать. Спустя долгие несколько минут прозвучало: "На сегодня новости все. Все могут быть свободны. Да благословит вас Господь. Аминь." "Аминь," – хором ответили жители и встали, поправляя свои выцветшие платья и заплатанные штаны. Но выбежать из церкви сразу все равно не получилось. Нужно дождаться, пока выйдут все, терпеливо, со смиренным видом, в то время как боль разрывала изнутри, словно дикий зверь, запертый в клетке. Только оказавшись на улице, под свинцовым небом, где кружили хищные птицы, выискивая падаль, Ло смог сделать глубокий вдох, жадно втягивая сухой, обжигающий легкие воздух. Боль не исчезла, но словно отступила, ослабила свою хватку. Он огляделся. Прихожане, освободившись из-под гнета церковных стен, неспешно расходились по домам, скрипя старыми досками крыльца и обмениваясь тихими, уставшими приветствиями. Они напоминали высохшие деревья, пережившие на своем веку не одну бурю, со стволами, испещренными морщинами времени. Обсуждали проповедь, вспоминали старые обиды и несбывшиеся мечты. Ло поежился. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось видеть их благостные лица, словно высеченные из камня. Ему хотелось только одного – убраться подальше от этого места, где его душа чувствовала себя отвращено и грязно. И тут он увидел его. Среди толпы, словно темное пятно на светлом полотне, стоял епископ Лукий. Он не спешил уходить, а внимательно наблюдал за Ло, его глаза – два осколка льда – словно прожигали насквозь, заглядывая в самые потаенные уголки души. Ло отвернулся, стараясь не смотреть на епископа, и быстрым шагом направился в сторону дома. Но он чувствовал взгляд Лукия, как прикосновение ледяной руки к спине, как предвестник надвигающейся бури. Не успел он пройти и нескольких шагов, как услышал за спиной голос: "Ло, сын мой, подожди." Голос был тихим, почти шепот, но в нем чувствовалась стальная твердость, словно отзвук выстрела в тишине. Ло замер, как кролик перед удавом, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знал, что сейчас произойдет не очень приятный для него разговор. Ло не любил епископа, хотя и сам не до конца понимал почему. Возможно, дело было в его проницательном взгляде, или в его умении вытаскивать из людей самые сокровенные тайны. Он медленно повернулся и посмотрел в глаза епископу. "Нам нужно поговорить," – сказал Лукий, и его глаза, казалось, проникали в самую душу Ло, разглядывая там тьму и свет, добро и зло, надежду и отчаяние. "Да, епископ, зачем я вам? Я собирался идти домой, работы много." "Давай я буду честен с тобой, сын мой, а ты будешь честен со мной. Я не раз закрывал глаза на то, как ты молишься. Но сегодня ты будто даже не пытался. В чем дело? Что тебя гложет?" Вопрос был задан в лоб, словно удар хлыстом, и увернуться от него было нельзя. Лукий просит быть с ним честным? Хорошо, тогда сыграем так. "Я буду с вами честен, епископ, если вы пообещаете, что разговор между нами останется личным," – Ло говорит шепотом, но уверенно, как игрок, делающий ставку в последней раздаче. "Клянусь, Лололошка, это останется между нами. Так что, тебе есть что сказать?" Ло молчал, не спешил отвечать, в надежде, что Лукия кто-нибудь отвлечет и ему не придется что-то говорить. Но, видимо, вранья не избежать, придется плести паутину лжи, надеясь, что он в нее поверит. "Я устал, все болит и ноет. Но я не смею жаловаться, ведь это моя судьба. Страдать и отмаливать свои грехи. Это все, что меня гложет, Лукий. Вам нечего беспокоиться обо мне, я справлюсь." "Нет, мальчик мой, это не все. Я вижу, говори." Лука подошел ближе, положил руку на плечо Ло, погладил его, словно пытаясь выманить правду лаской и заботой. Будто успокаивал и располагал к себе, но Ло знал все эти уловки, научился различать искренность от лицемерия. И никак на них не реагировал. "Прошу меня простить, Лукий, но это и правда все. Мне нужно идти, иначе я не успею закончить дела, что дал Отец." Лукий явно не этого ожидал, но смирился и отпустил Ло, оставив его наедине со своими мыслями и терзаниями. Неспешно Ло шел домой, под ногами трескался раскаленный песок с глиной, хрустели сухие ветки и перекати-поле, гонимые ветром по пустынным улицам. Хотелось поскорее, чтобы день закончился, чтобы солнце спряталось за горизонтом, и все это оказалось кошмаром на голодный желудок. Или кошмар уже закончился? Вот он сейчас дойдет до сарая, а там никого не будет, только паутина и мышиный помет. И все будет прекрасно. И значит, он не врал Лукию, не запачкал свою душу еще одной ложью. Но держать эту мысль было сложно, осознавая, что это все правда и он прикрывает преступника, возможно и убийцу. От ворот забора до сарая отделяли тоже 50 шагов. Небольшая игра, безумный счет, попытка обмануть самого себя. Шаг 47. Там нет ведра с водой. Только потрескавшееся дно и высохшая грязь. Шаг 48. Там нет лошади. Лишь пустой загон. Шаг 49. Там нет парня. Пустота, звенящая тишина, обманчивая надежда. Шаг 50… "О, здравствуй, а я думал, ты меня уже бросил. Где был?" "…" "Чего молчишь? Призрака увидел? "Надеялся, что схожу с ума, что это все бред, наваждение, но, к сожалению, это реальность…" Ло подходит ближе к человеку, вглядываясь в его осунувшееся лицо, запавшие глаза, заострившиеся скулы. Его лицо стало совсем белым, словно припорошенное пеплом. Кажется, из-за такой большой потери крови Джон превращается в живого мертвеца. "Хм, смешно… – хмыкнул Джон, стараясь говорить бодро, но в голосе слышалась усталость и боль. – "Так где был? Куда так умчался, оставив меня здесь одного умирать?" "Служба," – односложный ответ от Ло уже как заевшая пластинка, как пустой звук, потерявший всякий смысл. Он наклонился к бедру Джона и стал осматривать самодельный бинт из рубашки, пропитанный насквозь кровью, липкий и темный. Джон весь мокрый, его волосы прилипли к лицу, на висках выступили капельки пота. А в ведре наполовину нет воды. В сарае и вправду было душно, но не настолько, чтобы обливаться водой, словно пытаясь смыть с себя грязь и боль. Было страшно находиться рядом с ним, рядом с преступником, убийцей, беглецом, но в то же время совершенно безразлично – в таком состоянии Джон вряд ли сможет что-то сделать, он напоминал подстреленного зверя, загнанного в угол, опасного, но беспомощного. "Можно?" – спрашивает Ло, указывая на повязку, стараясь скрыть дрожь в голосе. "Всё что угодно, красотка," – ответил Джон с натужной улыбкой, сквозь боль и усталость. Как у него еще сил хватает шутить, флиртовать, когда смерть дышит в затылок? Ло медленно распутывает мокрую ткань, раскрывая рану. Там не было живого места – ткань кожи разорвало, обнажив мышцы и кость, а где-то на дне раны лежал маленький шарик пули, черный и зловещий, словно ядовитый зуб. Пулю следовало бы достать, но у Ло духу бы не хватило это сделать, он боялся прикоснуться к ране, боялся причинить Джону еще больше боли. Вместо слов он поднимается и уходит, говоря только одну фразу: "Жди." Времени у Ло мало – всего-то минут 15 до того, как Отец вернется со службы, наговорившись с паствой, выслушав их жалобы и просьбы. За это время Ло должен сделать хоть что-то, чтобы спасти Джона и спасти себя, от неминуемой гибели и душевных терзаний. Он бежит в дом, словно спасаясь от погони, изыскивает в одном из верхних шкафов аптечку, покрытую слоем пыли и паутины, и достаёт только бинт. Все остальное из содержимого было полностью бесполезно, просрочено и испорчено. И бежит обратно в сарай, спотыкаясь о камни и кочки, словно его преследовали призраки прошлого. Параллельно с кухни берет раскладной нож, старый и ржавый, но острый, как бритва, чтобы отрезать бинт. Быстрыми шагами он возвращается к Джону. И вот он уже снова сидит на коленях перед разорванной ногой Джона, стараясь промыть раны водой, несмотря на его стоны и проклятия. Джон скрипел и шипел от боли, его тело содрогалось в конвульсиях, а глаза горели ненавистью и отчаянием. Прикосновения обжигали рану, словно расплавленное железо, но Ло не останавливался, стараясь хоть немного обеззаразить рваные края, очистить от грязи и песка. Он отстраненно наблюдал за своими руками, как будто они принадлежали кому-то другому, чужому, не знающему ни жалости, ни страха. Он не сможет вытащить пулю. У него не хватит смелости, не хватит сил, не хватит знаний. Он не врач, не хирург, он всего лишь Ло, забитый и испуганный мальчишка, живущий в заброшенной деревне на краю света. Закончив промывать рану и наложив тугую повязку из бинтов, Ло отшатнулся, чувствуя, как все тело было напряжно. Он вытер пот со лба и посмотрел на Джона. Тот лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. "Тебе нужно отдохнуть, мне нужно работать. Не высовывайся, иначе будет только хуже для тебя." - тихо сказал Ло. "Постарайся поспать." Джон кивнул, не открывая глаз. Ло тихонько встал, сполоснул руки, что были в крови, в ведре и направился к выходу из сарая. Он знал, что времени у него осталось совсем немного. Скоро вернется отец. Едва Ло коснулся ручки двери, как услышал приближающиеся шаги. Тяжелые, мерные, знакомые шаги Тадмавриэля. Они приближались быстро, уверенно, словно предвестники неминуемой беды. Ло замер, прислушиваясь к шагам, пытаясь оценить, сколько времени у него осталось. Секунды! Он не мог оставаться здесь ни секунды больше. Быстро перешагнув порог сарая, он прижал дверь своим телом, перекрывая проход, и встретился взглядом с Отцом.