Часть I. Другие туфли (Погружение) Глава 1. Граница между мирами

Нью-Йорк 2025 год Холодный ствол пистолета прижался к её лбу. Ни один мускул не дрогнул на лице девушки — словно она ждала этого момента всю жизнь. Или несколько жизней. Она сидела в массивном кожаном кресле, не шелохнувшись, как королева, принимающая смертный приговор. Изящные ноги были скрещены, ладони спокойно лежали на коленях. Завитки её волнистых каштановых волос колыхались на плечах, а в изумрудных глазах сверкнуло хищное презрение. На губах мелькнула усмешка, почти ленивая, будто бы ей давно наскучил этот спектакль. Была ли она готова сегодня умереть? Возможно, она была готова к этому с того самого дня, как узнала правду. О семье. О себе. О том, кто она и какова её роль в этом мире. Знала, что именно таким и будет её конец. И если конец уже здесь, она не станет прятаться от смерти и отводить взгляд, она будет смотреть прямо в глаза своего убийцы. Ни дрожи. Ни молитвы. Ни прощания. Только чистое, ледяное презрение. — Ты и представить не можешь, как давно я этого ждал, — процедил мужчина, искривив губы в злобной усмешке. Равнодушный взгляд холодных серых глаз — последнее, что она увидела. Щелчок. Выстрел. Темнота. --- Готэм-сити 2025 год Резкий сквозняк обжёг лицо. Шум. Гул улицы. Гудки автомобилей, лай собаки, шаги по мостовой… Мир словно сошёл с ума — или только её восприятие. Она лежала на холодном, влажном асфальте в узком переулке, между двумя кирпичными зданиями. Где-то вдалеке захрипело радио, кто-то громко смеялся, кто-то ругался. Свет фонаря вырывал из темноты очертания мусорных баков, мокрого картона, мутных луж. Головная боль пронеслась взрывной волной. Веки дрогнули. Она попыталась поднять голову — и тут же застонала от боли. Казалось, череп вот-вот расколется. Перед глазами — калейдоскоп. Лица. Крики. Куски воспоминаний, как плохой монтаж фильма. Чужие. Всё чужое. Всё — не её. Она с силой сжала голову руками. — Что… это… — прохрипела. Картинки мелькали одна за другой: женщина в красном платье на сцене, полицейская сирена, мужской голос — «Колвин, ты уверена, что хочешь лезть в это?», затем — темнота, вспышка света, улица, кровь... — Аааа! — завопила она, срывая голос, как будто этим криком могла вырвать боль из себя. Она упала на бок, сжалась, тело начало биться в лёгкой дрожи. Последнее, что она успела почувствовать — как по щеке течёт тёплая капля крови. Потом — провал.

***

Переулок у Четвёртой авеню — Босс! Тут кто-то лежит. Мужчина в дорогом пальто замер, приподняв бровь. Его тень легла на фигуру девушки, распростёртую в грязи. Один из охранников уже наклонился, посветив фонариком в лицо. — Чёрт, это же Колвин. — Ты уверен? Она вся в крови, мать её… — Уверен. Волосы, фигура, глаза… Только, чёрт подери, что она делает в таком состоянии, да ещё и одна? Витторио подошёл ближе. Он не сразу заговорил — сначала просто смотрел, оценивая. Потом коротко бросил: — Жива? — Пульс есть. Слабый. — В машину. Быстро. И никому ни слова. — Есть босс Мужчина осторожно поднял девушку на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, как кукла. Пальцы Витторио коснулись её щеки — горячая, кожа влажная от пота и крови. Дыхание прерывистое, словно лёгкие не могли решить, стоит ли вообще бороться за жизнь. Она бормотала что-то сквозь забытьё — тихо, бессвязно, будто разговаривала с кем-то в другом мире. Он наклонился ближе, но не разобрал ни слова. — Голова у неё пробита, — прокомментировал один из охранников. — Смотрится хреново. Но, чёрт побери, она жива. Крови было слишком много. Белокурые волосы, всегда ухоженные, вились в алых прядях, слипшиеся от сгустков. Кожа казалась мертвенно-бледной на фоне тёмного асфальта. Платье разорвано, колени в ссадинах. Губы побелели. Как она вообще дышит? — мелькнула мысль, сухая, почти холодная. Но что-то внутри сжалось. — Осторожно, — тихо бросил он. — Шевелитесь. Мужчины действовали быстро. Уложили её на заднее сиденье, обернув плечи плащом, как раненого. Один из них щёлкнул замком дверцы — и тут же прыгнул за руль. Машина взревела и сорвалась с места, растворяясь в ночных улицах Готэма. Витторио ещё несколько секунд смотрел в темноту переулка. Что-то было не так. Какого черта Колвин оказалась здесь в таком виде?

***

Гул голосов, грубых, мужских. Как будто кто-то за стеной ругался или спорил. Или всё это происходило внутри её головы — слишком близко, слишком громко. Девушка резко распахнула глаза. Яркий свет полоснул по зрачкам, и в тот же миг раздался пронзительный крик — её собственный. Адская боль пронзила череп, как будто кто-то вонзал в мозг каленый прут. Образы замелькали перед глазами — лица, улицы, обрывки фраз, запахи сигарет и бензина, музыка граммофона, сцена, чьи-то губы шепчут имя… Элизабет? Она не знала этих людей. Не жила в этих местах. Не говорила этими голосами. Но память, чужая и настойчивая, захлёстывала её, словно буря накрыла лодку посреди океана. — Нет... нет... — простонала она, хватаясь руками за виски, чувствуя, как холодные пальцы дрожат. Это было похоже на чьё-то вторжение. Или… переселение. Кто это?.. Где она?.. Всё тело казалось чужим — будто она надела кожу другого человека. Даже голос, сорвавшийся с её губ, был не её. Тонкий, женственный, с лёгкой хрипотцой… не тот. Мир плыл. Комната, в которой она очнулась, была полутёмной, пахло сигарами и лекарствами. За приоткрытой дверью слышались шаги и глухой разговор на итальянском акценте. Она выдохнула — резким, испуганным шипением. Итальянцы! Это был не сон. Это было только начало. Скрипнула дверь. В комнату вошли трое — высокий темноволосый мужчина в тёмной рубашке и жилете, суровый, молчаливый; за ним — молодой парень лет тридцати, с пронзительным взглядом и сигаретой в зубах; и третьим — плотный седовласый врач с потёртым саквояжем в руках. Витторио сел в кресло у изголовья кровати. Его взгляд скользнул по девушке. Она выглядела мертвой — почти прозрачная кожа, пересохшие губы, на лбу свежая повязка. Она дышала, но как будто с трудом. — Сколько она уже в сознании? — спросил он негромко, даже слишком спокойно. — Только что заорала. Я услышал — позвал врача. До этого лежала, как труп, — ответил Нино, стряхивая пепел на пол. — Жива — уже не мало, — проворчал врач, разложив инструменты. — С её травмой… это чудо. Я не ожидал, что она очнётся вообще. Таких обычно хоронят без шансов. — Насколько всё плохо? — Витторио не отрывал взгляда от девушки. — Черепно-мозговая. Сильная. Удар был жестокий. Возможно, тупой предмет. Потеря памяти не исключена, бред, спутанность… Сейчас главное — не давить на неё. Дайте прийти в себя. Ничего не вспоминает — значит, рано. Но если что — сразу звоните. Повторной травмы она не переживёт. Он встал, махнув рукой. — Я на связи. Лекарства оставлю. Пусть спит. Когда врач ушёл, комната погрузилась в напряжённую тишину. Витторио встал, подойдя ближе, рассматривая девушку. Она была совсем не похожа на ту резвую, острую на язык Колвин, которую он знал. И вдруг — она зашевелилась. Сначала пальцы дрогнули. Потом дёрнулась вся рука, судорожно сжав простыню, как будто пыталась уцепиться за реальность. Резкий вдох. Глаза распахнулись. И почти сразу — началось. Словно удар изнутри. Адская боль. Резкая, как гвоздь в мозг. Она вскинулась на подушке, запрокидывая голову, и закричала. Хрипло, протяжно, срывая голос. — АААААА!!! Руки метнулись к голове — она вцепилась пальцами в виски, словно хотела вырвать из себя чужую боль, чужую память. Лицо исказилось от ужаса и боли. Витторио рванулся вперёд, чтобы её удержать, но не успел — она дёрнулась так резко, будто её било током. — Элизабет… Она вздрогнула. Имя отозвалось внутри, как эхо, как сигнал. Но не отзывалась она. Это имя было… в теле. Не в сознании. — Эйлин, — прошептала девушка. Голос прозвучал хрипло, почти чуждо. В голове как будто кто-то снова включил кинопроектор. Волна боли захлестнула её, образы вспыхивали перед глазами — яркие, невыносимые, как удары молота. Она кричала. Витторио схватил её за плечи, пытаясь удержать. — Элизабет! Слышишь меня? Колвин! Тише. Тише, всё хорошо. Ты в безопасности! Но она не слышала. Мир внутри сломался. Память снова ударила в виски, затопила собой. — Нет… Нет!.. — задыхалась она, глаза закатились, в груди что-то булькнуло. В голове всё смешалось — лица, улицы, вспышки, запахи, крики, музыка граммофона. Чужая жизнь наслаивалась на её сознание, как ржавчина на стекло. И среди этой какофонии — голос. «— Что вы знаете о Франческо Джулиано? Тембр. Манера. Давление. Мужской голос — властный, как приговор. Она где-то там, за пределом боли, будто в переэкспонированном кадре, — сидит напротив него. Того самого. Перед глазами — тень, сигара, острый блеск глаз. — Я дам вам возможность узнать, что стало с девочками… А взамен вы подберётесь к нему. Ближе. Ещё ближе… — Я? Это невозможно… — Вы красивы, умны, храбры. Вы идеальны. Станьте танцовщицей. Его любовницей. Вы добьётесь доверия, мисс Колвин…» Резко, с придушенным всхлипом, девушка вынырнула из этой агонии. Грудь вздымалась, волосы прилипли к вискам. Она резко отдёрнула руки от головы, как будто боялась сама себя. Глаза её метались по комнате — в поисках выхода, воздуха, спасения. — Колвин! Элизабет! — Витторио подошёл ближе и потянулся к ней. — Не трогай меня! — взвизгнула она, отшатнувшись с такой силой, что едва не соскользнула с дивана. Он замер. Она дрожала — от слабости, от страха, от паники. Глаза её налились слезами, но она не позволила им скатиться. — Всё хорошо. Никто не причинит тебе вреда, — сказал он мягко, но голос всё ещё был твёрдым. Девушка тяжело выдохнула, рывком приподнявшись в постели. — Где я?.. — прохрипела она. — Кто вы?.. Он присел на край, но не приблизился. Лишь смотрел — выжидающе. Она же вглядывалась в его лицо. Моргнула. Лицо. Лицо… Мужчина из воспоминания. Он сидел перед ней. Тот самый голос. Те самые глаза — Пьюзо… — еле слышно прошептала она. Он чуть приподнял брови и смотрел на неё — с тревогой. С сомнением. — Элизабет? — снова позвал он. Она смотрела прямо в его глаза. — Вы… Витторио Пьюзо. — Ты вспомнила? — Нет… Не я… Это не я… И прежде чем он успел что-то сказать — девушка снова обмякла на подушке, глаза закатились, тело обмякло. Всё погрузилось в темноту. Тишина повисла вязкой пеленой. Витторио выдохнул и долго смотрел на неё, нахмурившись. Потом медленно встал и, не говоря больше ни слова, вышел, оставив её в одиночестве.

***

Сквозь вязкую темноту медленно проступал свет. Он был тусклым и тёплым, как если бы солнце пробивалось сквозь пыльное стекло. Эйлин застонала и пошевелилась. Всё тело ломило, мышцы будто залили свинцом, а голова… голова была капканом, где сплетались мысли, обрывки воспоминаний и гулкая, тупая боль. Она с трудом поднялась, откинулась назад и, моргая, огляделась. Комната была просторной, но мрачной. Тяжёлые тюлевые шторы пропускали в помещение ровно столько света, чтобы можно было разглядеть обстановку. Темная резная мебель, старомодный торшер в углу, мягкие кресла с бархатной обивкой. Стены украшены картинами — портреты, натюрморты, сцены охоты. И всё в этой обстановке кричало: «чужое». Это была гостиная. Богатая. Итальянская. Эйлин втянула воздух и села, опираясь на подлокотник. Сердце застучало чаще. Одна. Она одна. Мысли роились, будто растревоженные осы. Надо понять, что происходит. Где она? Что это за место? Как она сюда попала? И самое главное — что с ней сделают, если узнают, кто она такая. Она — Эйлин Элизабет Кунан-Мойнихэн. Внучка самого Логана Кунана. Дочь сенатора. Девочка из семьи, чья клановая власть в ирландской мафии Нью-Йорка держится на крови, шантаже и избирательных урнах. А теперь… она в каком-то итальянском доме. У итальянской мафии. Это кошмар. Её веки задрожали, и в следующий миг в голову ударила новая волна боли. Звук вспышки, как в старом фотоаппарате, щелчок — и…вспышки. Отрывки. Обрывки чужой жизни, чужие фразы, чужой голос, чужое лицо. ««Элизабет Колвин, стажер “Сан Ньюз”. Психиатрическая больница…» Снова этот страшный репортаж — мокрые полы, вонь, сдавленный женский визг. Ремни, сдавливающие руки. Истощённая женщина, вырывающаяся из рук медсестёр. И слова — те, что Эйлин будто прожила, но не говорила: — Пустите! Эми! ЭМИ! «Кто такая Эми? Кто такой доктор Мейер? ЧТО, чёрт возьми, происходит?!» И вот — снова лица. Грязный халат. Мозоли на запястьях. Кричащие глаза. Больная женщина, потерявшая дочь. Отец, детектив. Самоубийство? Лоботомия?! Это не просто статья — это был ад, и Колвин шла туда добровольно. История, которая сжала сердце. Превратила Элизабет в журналистку. По-настоящему. Ведь здесь, за запертыми дверями, был ад, который никто не хотел замечать.» Память снова сбоит. Всё кружится. Лица. Слова. Запахи. Боль. Снова боль... картинка меняется «Голос. Бархатисто-мужской, с оттенком власти: — Тогда мне вас жаль. Он. Опять он. Витторио. Мужчина, в которого влюблялась не она, но чьё прикосновение она помнила каждой клеткой. Лиза Доусон — вот кто она была тогда. Театральная, флиртующая, влюблённая до глупости. Столько эмоций, ярких, жарких, выжигающих. Слова, запахи, даже биение его сердца под пальцами. Эйлин прижалась к дивану, сглатывая воздух. «Это не моё. Это её. Но почему всё это чувствую Я?» Тяжёлый взгляд. Жаркий. Немигающий. Она у него на коленях. Пресс груди, крепкие руки, дыхание. Его ладонь на спине. Её сердце летит в пропасть. Чувственность, электричество, страшное и притягательное притяжение. Всё разом. Всё сейчас…» Эйлин резко распахнула глаза. Хрипло вдохнула. Всё ещё дрожащая, оглушенная чужими мыслями, чувствами, эмоциями. Пальцы впились в кожу дивана. Тело болело, как после драки с тенью. Девушка резко поднялась. Пошатнулась. Чуть не рухнула на пол, но ухватилась за колонну у камина. Дыхание сбилось. Колени как ватные. Где… зеркало? Она цеплялась за мебель, как за спасательный круг, и наконец нащупала нужное — огромное зеркало в позолоченной раме. И замерла. Лицо в отражении… не её. Никогда ещё собственное отражение не казалось ей таким чужим. Оно было знакомым, но чужим. — Господи… — вырвалось сипло. Блондинистые локоны растрёпаны, из некогда модной укладки торчали заляпаные кровью пряди. Её кровью, или нет, не её... или, всё же теперь её? В отражении на нее смотрела не высокая девушка с выбившимися блондинистыми прядями, размазанным макияжем, бледным, почти больным лицом и серыми глазами. Серые.. слишком холодные. Чужие. Не её зелёные. Не её кожа. Не её шея. Не её тело! На лице засохшие пятна крови. Губы — растресканы. А платье... Боже, что это за платье?! Яркое, с открытыми плечами, с бахромой по подолу, как будто она пришла с вечеринки у бутлегеров. — Что за…? — Эйлин судорожно дёрнула ткань. — Шлюха. Я выгляжу как грёбаная шлюха на корпоративе у Гэтсби. Она провела пальцами по скуле, потом к глазам. Попыталась дышать ровно. Не помогло. Паника подступала. Всё не её. Всё это не она. — Господи… — прошептала она, глядя в зеркальное лицо, — Кто ты, чёрт возьми?.. Звук шагов за спиной. Она резко обернулась. В дверях — он. Витторио Пьюзо. Молчание повисло между ними, гулкое, как удар в грудную клетку. Он остановился, чуть нахмурив брови. Она уставилась на него, потом снова на себя в зеркало. Её. Его. Её. Его. Лихорадочно. Обезумевшими глазами. — Ты… — прошептала она. — Это ты… Это всё из-за тебя… Сил больше не было. Ноги подогнулись. Эйлин пошатнулась и начала оседать на пол, он тут же бросился к ней, но она резко подняла руку: — Не трогай меня! — выкрикнула она хрипло, едва не сорвав голос. Он замер, протянув руку, но не дотронулся. Она с трудом поднялась на ноги. Истерика подступала, но она не позволила. Медленно, дрожащими движениями, добралась до кресла и рухнула в него уткнулась в колени. Всё дрожало. Внутри что-то сжималось. И слеза, одна-единственная, скатилась по щеке. Но она быстро стёрла её. — Всё хорошо… — пробормотала Эйлин. — Просто бред. Просто… чужая жизнь. Просто проклятый спектакль. Витторио молчал. Она прикрыла глаза. Голова гудела. Мысли мешались. Боль. Острая, как нож. Словно кто-то вдавливал в череп иглы. Она стиснула зубы, схватилась за голову и всё равно не удержалась: — Ааааа... Не-е-ет! — вырвалось из горла. Новая вспышка боли. Её тело выгнулось, пальцы вцепились в виски. И снова вспышки. Осколки чужой жизни. Слова, поцелуи, взгляды. Джулиано. Лиза. Месть. Редактор. Чужая комната. Руки, ласкающие чужую талию. Обещания. Шёпот. И снова он — взгляд, пальцы, голос. Новый поток воспоминаний хлынул, как кровь из раны. Острый, безжалостный, как нож по нервам. На её лице больше не было Элизабет. Была другая. И она боялась, но уже не терялась. Это не она. Это Колвин. Это её тело. Её боль. Витторио не отводил глаз. Она сидела сгорбившись, прижав ладони к вискам, лицо искажено болью. Но не той — физической, которую он уже видел раньше. Нет, это была мука иного рода. Что-то происходило внутри неё. Что-то, чего он не понимал. Он знал эту женщину. Знал, как Элизабет смотрит, когда врёт, как отворачивает лицо, когда не может сказать правду. Как грызёт ноготь большого пальца, когда волнуется. Сейчас — ни одного из этих жестов. То, как она двигалась, как сидела, как смотрела — всё было другим. И всё же — то же тело. Те же глаза. Те же губы, которые однажды тронули его ладонь. Та же хрупкая шея, уязвимая, будто тонкое стекло. Но теперь — будто клинок. Сила, спрятанная в страхе. Осторожность, замаскированная под боль. И какая-то дикая, едва уловимая власть, будто она даже в этом состоянии управляла тем, кто войдёт следующим. Он чувствовал себя так, словно стоял перед клеткой с хищником, которого однажды считал домашним котёнком. Дверь распахнулась. — Босс, — коротко бросил Нино, впуская остальных. Первым вошёл Лука. В дорогом костюме, с полуспущенным галстуком и холодными глазами, в которых давно не было ничего человеческого. Следом — двое: Жан и Марко, люди Луки. Один — под два метра, с руками мясника. Второй — молчаливый тип с бесцветными глазами, всегда напряжённый, как струна. — Что с ней? — не глядя на девушку, спросил Лука у Витторио. — Очнулась? — Да, — коротко ответил тот. Лука повернулся, взглянул на девушку. С прищуром. Как на вещь, которую собираются выбросить. — И что она сказала? Эйлин, не поднимая головы, уловила перемену в воздухе. Новый запах. Движение. Тяжёлые шаги. Голоса. Опасность. Система тут же включилась — защитная, отточенная с детства. Они пришли допросить. Или вынести приговор. Пальцы сжались на подлокотниках кресла. Грудь поднялась. Взгляд — острый, как нож. Ты не девочка, Лили. Не наивная Колвин. Это твоя сцена. И ты знаешь, как её играть. Когда один из мужчин подошёл ближе, она медленно подняла голову. Его рука легла на спинку кресла — рядом с её плечом. Нарушил дистанцию. Она взглянула на него, как на собаку, что осмелилась зарычать на хозяйку. — Ты, — проговорила она, глядя на мужчину снизу вверх, медленно, растягивая слова. — Если ещё раз приблизишься ко мне на такое расстояние — у тебя не будет коленей. И я не шучу. Мужчина ухмыльнулся, но не отступил. Лука скептически приподнял бровь. — Вижу, язык вернулся. А ты, Витто, говорил, она не в себе. — Эйлин повернула голову к нему. — Колвин. Или ты уже не Колвин? В её глазах вспыхнуло то, чего никто не ожидал увидеть. Сила. — А ты всё ещё консильери? Или просто тень за спиной у того, кто умеет думать? — Прошипела она. В комнате повисла тишина. Даже Витторио чуть склонил голову. Лука усмехнулся, но глаза его потемнели. — Она… другая, — тихо произнёс Витторио. На мгновение — тишина. Один из мужчин даже коротко фыркнул. Лука нахмурился. Но Нино внимательно посмотрел на неё. Она не выглядела, как Элизабет Колвин. Не по голосу. Не по глазам. Не по тону. Колвин была журналисткой. Девушкой, которая хорохорилась, но в душе дрожала, когда на неё повышали голос. А эта — знала, как пахнет страх. И как его использовать. — Допросим её, — с нажимом сказал Лука. — Сейчас. Она явно знает больше, чем говорит. — Нет, — коротко бросил Витторио, и голос его прозвучал, как выстрел. — Что значит «нет»? — Лука развернулся. — Она вчера рыдала у тебя на диване, сегодня угрожает моим людям. С каких пор мы даём вести себя так шлюхам из газет? Эйлин сжала зубы. И тогда Витторио шагнул вперёд. — Это моя игра, Лука. Ты здесь — наблюдаешь. Не командуешь. Они стояли друг напротив друга. Два титана подземного Готэма. Между ними — кресло с женщиной, чья сущность уже не вписывалась в их понятия о роли и статусе. Витторио взглянул на неё. И вдруг — сказал вслух: — Она не может сейчас. — Он говорил тихо, почти ласково — но за его голосом было железо. Лука недовольно сдвинул брови. Взгляд его был тяжёл, почти презрительный. Он снова бросил короткий, брезгливый взгляд на девушку, словно сомневался в её человеческой ценности. — Она просто журналистка, Витто. — процедил он. — Мы тратим на неё слишком много времени. Мужчина, стоящий рядом с Эйлин, машинально повёл плечом — может быть, поправляя пиджак, может быть, просто от нечаянного движения, — и задел её. Всего лишь лёгкое касание. Но... Она вздрогнула. Мгновенно. Как будто её ударили током. Рефлекторно отшатнулась, дыхание перехватило. И, не успел никто осознать происходящее, она выхватила пистолет у того самого мужчины, что стоял рядом. Резко, чётко, уверенно. Рука с оружием не дрожала. Она будто родилась с этим весом в ладони. — Отойди! — коротко рявкнула она, отходя к стене, чтобы видеть всех сразу. Инстинкт. Контроль. Мужчины тут же напряглись. Щелкнули предохранители. Несколько из людей Витто тут же вытащили оружие. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой. Витторио поднял ладонь, не сводя глаз с девушки. — Элизабет... — его голос был ровным, почти ласковым. — Пожалуйста. Осторожно. Убери пистолет. Это опасно. Ты не умеешь стрелять. Губы Эйлин дрогнули в усмешке, в которой не было ни капли юмора. Она передёрнула затвор. Сталь щёлкнула. — Не стоит испытывать мою меткость, — проговорила она, скосив взгляд на одного из мужчин, двинувшегося ближе. В комнату вбежали ещё трое, с оружием наперевес. Но Пьюзо лишь поднял руку ещё выше. — УБРАТЬ. — его голос резал воздух, как нож. Медленно, с неохотой, люди опустили оружие. Кто-то бросил на девушку настороженный взгляд, кто-то явно подумал, что она сошла с ума. Но Витто смотрел иначе. В его глазах было беспокойство. А затем — как вспышка — её схватило. Боль. Резкая, острая. Она зажмурилась, зажав виски, и мир поплыл. Память захлестнула её, вырвала из настоящего, увлекая обратно — туда, где всё началось. «…Выстрел. Женский крик. Паника. Толпа в театре металась, словно растревоженный улей. Элизабет стояла в центре этого ужаса, будто в вихре. Что-то треснуло — стекло, может быть. Кто-то упал. Женщина закричала, схватившись за плечо, залитое кровью. Руки сами нащупали блокнот. Карандаш. Писать. Фиксировать. Не терять себя. Она писала, пока мир трещал по швам. Потом — бег. Коридор. Снятые туфли, тишина, нарушаемая гулкими шагами и криками. И… — Тс-с-с… Мужская рука на её рту. Ладонь пахнет табаком, кожа натянута над костяшками. Запах… он узнаваем. Голос — тоже. О, Господи. Снова он. Витторио. Он прижимает её к себе, сосредоточен, насторожен. Как хищник, чующий приближение опасности. Их дыхания почти синхронны. Он узнаёт её. Смотрит. Долго. — Вы прячетесь, мистер Пьюзо? Молчание. Потом — рука на её шее. Лёгкая хватка, как метка. Власть. Она говорит, тихо, сдавленно. Он соглашается. Она ведёт его — вверх, в проекционную. Почти обняв, почти на ощупь. Там, в тесноте, он задевает её. Неловко. Слишком близко. Слишком много...» Эйлин оторвалась от стены, дыхание урывистое, пульс в ушах. Головная боль ещё гудела в черепе, но она снова была здесь. Настоящее. Мужчина сбоку делает шаг в её  сторону. Она не думает. Спусковой крючок надавлен. Пуля врезается в деревянную панель — буквально в сантиметрах от его головы. — Следующая будет в голову. — Ровно, почти без эмоций. Глаза её — на Витторио. Тот вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. — Все. Вон. — Тихо сказал он, обращаясь ко всем в комнате. Даже не крик. Но все послушались. Один лишь Нино колебался. — Нино, я сказал — выйди. Нино задержался ещё на секунду, тревожно глядя на Эйлин. — Выйди. — Витто даже не повернул головы. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Витторио медленно подошёл ближе, но не делал резких движений. Его руки были пусты. Глаза внимательно ловили каждую тень на её лице. — Элизабет... — он впервые назвал её имя с мягкостью, почти по-домашнему. — Что с тобой происходит? Она подняла глаза и впервые посмотрела прямо на него. И в её взгляде было нечто новое. Эйлин всё ещё держала пистолет, но пальцы дрожали. Она знала, что нужно отдать оружие. Но внутри всё кричало, что ещё нельзя. Ещё не время. — Тебе действительно важно это знать? Он ничего не ответил. Только долго смотрел на неё. И в его взгляде впервые промелькнуло нечто похожее на уважение. Комната, казалось, сжалась до размеров дыхания — её и его. Всё, что было минуту назад: оружие, крики, приказы — растворилось в глухом напряжении. Эйлин стояла, прислонившись к стене, будто цепляясь за неё спиной, как за единственную твердь в этом зыбком, перекошенном мире. Пистолет всё ещё был в её руке, но вес его стал невыносим, как будто это не металл, а кусок раскалённого железа, который прожигал ей кожу. — Тебе действительно важно это знать? — повторила она, тише, но твёрже. — Или ты просто хочешь убедиться, что ещё можешь мне доверять? Слова повисли в воздухе, как пепел после выстрела. Он не спешил отвечать. Казалось, сам пытался понять, что для него важнее — правда или контроль. Витторио шагнул ближе — не угрожающе, но так, как подходят к дикому зверю, который всё ещё может укусить. Его движения были осторожны, будто он балансировал на краю хрупкого мира, в котором одна ошибка может стоить слишком дорого. Он смотрел ей прямо в глаза — изучающе, хмуро, и в этом взгляде не было привычного превосходства. Лишь холодная сосредоточенность. Внутренний анализ. Расчёт. — Я не узнаю тебя, — сказал он наконец, негромко, почти отстранённо — Но не могу отпустить. Ага. Вот и вся лирика. Эйлин криво усмехнулась, скосив взгляд в сторону, будто ловила невидимую камеру, снимающую их драму. Пальцы Эйлин дрогнули на рукояти пистолета. Но кто она теперь? В груди сдавило — так туго, что она машинально вдохнула. Медленно. Осторожно. Как будто любое движение могло всё разрушить. Слишком много чувств поднимались в ней разом — страх, злость, усталость, растерянность. Где-то под всем этим копошилось уязвимое, непрошеное чувство — та самая наивная надежда, с которой Элизабет когда-то смотрела на него. Но это была не она. Она не Элизабет Колвин. — Элизабет, — произнёс он сдержанно, и даже с оттенком, пусть лёгким, беспокойства. — Ты можешь мне объяснить, что случилось? Простая фраза. Простой голос. Но за этим тянулся целый грузовик ожиданий. Эйлин отвела взгляд. Её веки дрогнули, и на миг показалось, что боль, затаившаяся где-то в темени, вновь оживёт. Он ждал. Слишком долго. Ей нужно было что-то сказать. Что-то объяснить. Но она чувствовала только одно — гулкое, тяжелое «я не знаю». Я не знаю, почему очнулась в этом теле. Почему всё чувствуется так ярко и страшно. Почему ты смотришь на меня так, будто я твой человек, а я… не уверена, кем я вообще теперь являюсь. — Я… — она попыталась заговорить, но язык пересох. Мысли спутались. — У меня нет ответа. Пока нет. Мне нужно... время. Он кивнул, чуть заметно. Она видела, как напряглась его челюсть — он сдерживал нетерпение. Ему нужны были ответы. Чёткие. Надёжные. Желательно вчера. Тепло, рождающееся где-то за грудиной, сменилось ледяной, безжалостной болью. Эйлин сделала шаг в сторону — и всё внутри закрутилось. Мир двинулся, как карусель после удара по мотору. Боль накатила резким, тупым комом, выстрелив в висок и поползла ниже, ломая дыхание. Колени дрогнули. Она успела лишь охнуть сквозь зубы и осела на пол, словно у неё выдернули все крепления. Краем глаза она заметила, как Витторио дёрнулся — почти бросился. Почти. Но не успел. — Не надо! — Она резко подняла руку в предостерегающем жесте, и в голосе прозвенел металл. — Я справлюсь. Без спасателей. Он застыл. И этого было достаточно. В этом — вся разница между «инструментом» и «пешкой». Пешки не отодвигают королей. А она — отодвинула. Склонившись вперёд, она вжалась лбом в колени, сжимая голову руками, как будто могла вытрясти из черепа ту лавину, что уже неслась по её сознанию. Воспоминания хлынули, сбивчиво, ярко, скомкано. «…Сцена. Джулиано. Её голос дрожит, когда она улыбается ему. Неуверенный флирт, как плохая репетиция. Мягкие кресла в зале, сладкий запах алкоголя, чужие глаза, смотрящие оценивающе. Под кожей — липкий страх. А за ним — желание знать. Понять. Докопаться до сути. Доказать — ему, Витторио, и себе, что она не просто девчонка с блокнотом. Витто. Опять он. Его голос, его взгляд, его невысказанные приказы, в которых больше смысла, чем в чужих речах. Почему всё возвращается к нему? И вдруг — обрыв. Улица. Переулок. Шумный вечер. Каблуки. Женские. Позади. Отдающиеся эхом по асфальту. Она обернулась — и…» Видение рассыпалось. Как дым от дешёвых сигарет. А боль начала отступать. Потихоньку. Как набежавшая волна, откатывающаяся обратно в чёрное море. Оставляя после себя обломки. И глухое эхо. Она приоткрыла глаза и посмотрела вверх. В лицо человеку, который всё ещё стоял перед ней, не сделав ни шага. — Шахматная доска изменилась, Витторио. Но я всё ещё играю. И в её голосе уже не было ни истерики, ни паники. Была только холодная решимость. Витторио ничего не ответил. Но во взгляде его мелькнуло нечто иное, новое. Не сочувствие. Нет. Признание. Она не инструмент. И не пешка. Она — фактор. И с этим он пока что был вынужден считаться.