Глава 2. Особняк Пьюзо

Комната встретила её запахом пудры, дешёвого одеколона, полированной мебели и старой бумаги. Просторная, но не роскошная. Скорее — функционально уютная. Подоконник с невысоким диванчиком, комод, зеркало в раме с потёртым золочением. На кровати с аккуратно заправленным пледом покоились две книги и блокнот, исписанный мелким почерком. Она стояла посреди комнаты, немного растерянная, будто по ошибке попала на сцену, где все уже давно репетируют, а ей забыли выдать сценарий. Всё казалось… смутно знакомым. Какой-то болезненный, призрачный дежавю — неуловимый и липкий, как сон на грани пробуждения. Эйлин провела рукой по гладкой поверхности трюмо, оставив лёгкую дорожку в пыли. Движение получилось почти механическим — как будто рука вспомнила, как это делала прежняя хозяйка. Но она уже знала: это была не она. Ни это тело, ни эти руки, ни даже мягкие, по-женски тонкие пальцы с лёгким тремором после вчерашнего. Девушка шагнула к зеркалу. Её взгляд поймал отражение. И оно снова обрушилось на неё с полной силой. На неё смотрела другая девушка. На вид лет двадцати пяти: большие, почти неестественно серые глаза оттенка холодной стали, ровные брови, светлые волосы, завитые мягкими волнами до плеч — сейчас в беспорядке, как после драки или бессонной ночи. Хотя... по сути, так оно и было. Она медленно провела рукой по щеке, потом по ключице. Это было странно. Почти неестественно. Словно она надела чужую кожу. Гладкая, почти фарфоровая кожа. Маленький нос. Чётко очерченные губы, как будто наведённые карандашом. Всё лицо казалось слишком идеальным, слишком «правильным» — как будто созданным не жизнью, а чьей-то странной фантазией о женской красоте. Её не портили даже неестественная бледность, синяки, появившиеся под глазами, ссадина на щеке и засохшая кровь. Она не узнавала себя. — Ну ты и кукла, — прошептала Эйлин, глядя в зеркало. — Господи, это что вообще? Она дотронулась до лица, провела пальцами по скуле, по губам, по шее. Кожа — тёплая, мягкая. Настоящая. Всё... настоящее. И в то же время — не её. Я должна была умереть. Мысль пришла резко, обнажённо, как затрещина в стекле. Она помнила выстрел. Резкий толчок в грудь. Холод по коже. Кровь. Потом — темнота. Не было тоннеля, не было света, не было ангелов или чего там ещё обещают в популярных фильмах. Только эта внезапная, болезненная смена кадра: ты здесь — и тебя больше нет. А теперь я вот — здесь. В этом теле. В этом времени. В этой чёртовой комнате. — Я умерла, — повторила Эйлин вслух и вздрогнула от того, как глухо это прозвучало в комнате. Теперь она была здесь. В этом доме, в этом теле, в этом… времени? В городе, который напоминал старые гангстерские фильмы: приглушённый свет, бархатные занавески, женщины в приталенных платьях, мужчины с кольтами за поясом. Твою же мать. Она подошла к окну, глядя на закатный свет, проникающий сквозь жалюзи. Где-то вдалеке слышались звуки пробуждающегося города. Готэм — не её Нью-Йорк, но достаточно похожий, чтобы было страшно. Как будто кто-то включил фильтр «гангстерская Америка», и теперь весь мир ходит в шляпах и носит оружие под пиджаком. Она откинулась на спинку кресла у зеркала и закрыла глаза. В голове — хаос. Что бы это ни было — телепорт, вселенская ошибка, наказание или прикол какого-нибудь озорного бога, — она теперь здесь. И это тело… оно уже кем-то было. Она сделала глубокий вдох. Окей. Давай по порядку. Когда-то она смотрела об этом фильмы. «Загадка прошлого», «Письмо из будущего», «Если бы я была ей» и что-то ещё — подростковое, где героиня попадала в 60-е. Там всегда было одно и то же: либо девушка просыпалась в теле другой женщины, либо попадала в прошлое и играла чужую роль. Кто-то становился шпионкой, кто-то — женой миллионера, кто-то — горничной в доме на юге. Сначала всегда был шок, потом — хаос, потом — момент принятия. А потом... они всегда находили способ всё изменить. Но это были фильмы. Сценарии. Там были монтажные склейки, вставки с закадровым голосом и лёгкая романтизация чужой боли. А здесь — нет. Здесь было тело, в котором она не жила. Имя, которого она не выбирала. И жизнь, в которую её вот так просто всунули, как костюм на съёмочную площадку. Колвин. Элизабет Колвин. На комоде лежал блокнот. Эйлин взяла его, пролистала пару страниц. Почерк был изящным, округлым, чуть небрежным — настоящий женский. Заметки, даты, фамилии. Лиза Доусен. Джулиано. Театр. Агент под прикрытием? Или просто журналистка? Лиза Доусен — её роль? Легенда? Чёрт, я что, теперь актриса? Эйлин усмехнулась. Значит, журналистка. Притворялась девушкой по имени Лиза Доусен. Под прикрытием. Подбиралась к семье Джулиано. Имела какую-то непонятную пока для Эйлин связь с Пьюзо. А теперь она оказалась под подозрением у самого Витторио Пьюзо. Слишком много игр. Слишком много ролей. И всё же теперь, если она хочет выжить, ей надо вспомнить всё, что знала Элизабет. И всё, что знала она сама. Память подбрасывала ей обрывки фраз, голоса, сцены: мужчины в федорах, сигары, сцена театра, кровь, пыль. И снова — этот голос: «Мисс Колвин, мы в опасной ситуации.» Её голова снова ныла. Иногда — жгла, словно что-то внутри шептало: ты не одна. Иногда — воспоминания всплывали, как запахи: она могла сказать, где Колвин любила пить кофе, как она печатала, как держала ручку, как щурилась при ярком свете. Но при этом... это не я. Одно девушка знала точно. Она не собирается быть декорацией. Ни в этой истории, ни в чьей-то чужой жизни. Эйлин повернулась к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Нет — в глаза своему отражению. И в этом взгляде было уже не удивление. Не страх. А решение. Губы в отражении дрогнули, и она склонила голову, словно решая, с кем сегодня будет играть: с девочкой из журнала или с кем-то, кто умеет драться за свою жизнь. — Я не ты, Колвин. И уж точно не стану пешкой Витторио Пьюзо. — Она склонилась к зеркалу, прищурившись. — Ты хотела сыграть, девочка? Что ж... теперь партию веду я. И играть будем по моим правилам.

***

Эйлин очнулась с ощущением, будто кто-то вонзил в её висок раскалённый клинок, среди плотных подушек, пахнущих дорогим табаком, старым деревом и чем-то тонким, цветочным, будто это был чей-то одеколон из тех, что остаются на запястьях после поцелуев. Веки дрожали от тяжести. В груди что-то глухо стонало. Словно в лёгких была зола. Мир вокруг был непривычно чётким и чужим. За полупрозрачной шторой трепетал рассвет. Но внутри всё крутилось, словно комната то наклонялась, то растягивалась, то погружалась в темноту. Боль нарастала изнутри, рвалась наружу, растекалась по черепу горячими волнами. Она застонала, прижала ладони к голове — но это не помогало. В горле стоял ком. Из глаз текли слёзы — не от эмоций, от чистой физической муки. Но она всё равно чувствовала, что плачет не только от боли. Она терялась. Становилась кем-то другим. Или вспоминала, кем была? Слёзы навернулись сами собой. Она задыхалась, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Лицо заливал пот. Боль пульсировала в висках, вдавливая голову в подушку — словно пыталась выжечь что-то изнутри. А потом… Навалилась память. Не её. Чужая. Резкая, как свет фар в ночи. Всё началось с самого светлого. «…Она — девчонка лет восьми, босая, в белом платье с оборками, раскачивается на деревянных качелях под деревом. Липовый аромат, запах сена, смех отца, зовущий её с поля. Она бежит к нему сквозь густую траву, бросается обнимать — сильные руки подхватывают её, и на секунду весь мир сводится к запаху его рубашки, жару кожи и счастью.» Все размывается и.. «…Пыльная дорога. Тяжёлая работа — сгребать сено в телегу. Она устала, ей жарко, но отец улыбается и шепчет: — Работа — это свобода, Элизабет. Когда у тебя есть руки, ты не пропадёшь. Она верит.» Воспоминание сменяется словно кто-то переключает каналы... «Стены университета. Каменные ступени. Аудитория. Пыль книг. Первое настоящее платье. Первая любовь. И — первое предательство. Жестокое, бесповоротное. Первая измена. Обман, предательство. Боль. Слёзы. И злость, что мир не справедлив, но она выживет.

________________

…Переезд в Готэм — шумный, грязный, опасный, но манящий. Радость, когда ей перезвонили из «Сан-Ньюз» и предложили стажировку. От возбуждения она тогда не спала всю ночь.

________________

— Шеф, кажется, в больнице «Метрополитен» я наткнулась на кое-что очень серьёзное! Дверь в кабинет распахивается. Колвин полна огня. Она верит, что может что-то изменить. Мужчина в кресле выпускает кольцо дыма, не отрывая взгляда от бумаги. — Как увижу материал, так и скажу, серьёзный он или нет, Колвин. Она спорит. Уговаривает. Требует. Торгуется за имя в заголовке. И выигрывает. Потом — сенсация. Грязные палаты, пустые столовки, голодные пациенты. Фото. Доказательства. — Наконец-то ты поняла, что значит быть репортёром. К чёрту факты! Главное — эмоции.» Эйлин вздрагивает. Боль усиливается. «— Ты уволена. Слова брошены холодно, на бегу. Никто не объясняет, почему. Элизабет облокотилась о стену. Гул в ушах. Почему? Она бежала за ним, требовала объяснений, но он лишь позвал охрану. Сквозняк. Хлопок двери. Холод улицы.» «…Пустынная улица. Ночь. Мужчина в пальто с поднятым воротником. Его шаги звучат глухо и чётко. Она ускоряется. Он тоже. Слева вспыхивает выстрел — одиночный, глухой. Паника. Она бежит — в темноту, навстречу выстрелу, к тому, что пугает меньше, чем шаги за спиной. И вдруг, огонёк серебряной зажигалки. Черноволосый мужчина, закуривающий спокойно, как будто ничего не происходит. Его лицо — ровное, будто высеченное. Глаза холодные. Но надёжные. И она бросается к нему, вцепляясь в рукав. Как к последнему шансу. — Помогите… пожалуйста… Он раздражён. Но смотрит мимо неё. Потом — обнимает за плечи. — Я не брошу вас одну. Голос низкий. Спокойный. Гипнотизирующий. Скала среди шторма, — мелькает в голове. И тогда сердце Колвин замирает. Не от страха. От чего-то другого.… » ...Следующее воспоминание — автомобиль. «— Я Элизабет Колвин. Приятно было познакомиться. — Витторио Пьюзо Мне тоже, сестра. — Вообще-то я не медсестра. Я репортёр. — Я догадался, мисс Колвин — усмешка, взгляд в упор.» И вновь — смена слайда. «— Чем-то могу помочь? — мужчина с сигарой, бордовой бабочкой. — Я Элизабет Колвин. — Наслышан. Вы, кажется, ищете работу? Что ж, поговорим. И вот она снова в редакции. Снова под потолком, пахнущим бумагой и чернилами. — Вы меня берёте в «Готэм Таймс»? — Да, мисс Колвин. Можете начать с завтрашнего дня. Радость. Лёгкий шок. Она улыбается — но в груди будто пусто.» Когда боль в голове начала отступать, когда последние образы, как дым, рассеялись в темноте, Эйлин соскальзывает с постели, накидывает плед. Босые ноги ступают по прохладному полу. Дом… незнакомый, но смутно узнаваемый. Голова гудит. Тело ноет. Но шаг за шагом она спускается вниз по лестнице, в надежде найти кухню. Дом, в котором жила мафиозная семья Пьюзо, был не просто особняком — это была крепость, выстроенная из темного дерева, красного бархата и старых тайн, впитавших в себя дыхание эпохи. Он словно висел между временами, где 1920-е не закончились, а только набрали вес. При входе гостей встречал просторный холл с широкой двойной лестницей, уходящей вверх по обе стороны. Красный ковёр поглощал шаги, стены обтянуты винной тканью, густо увешаны черно-белыми фотографиями и портретами с холодными взглядами предков. В воздухе стоял едва уловимый аромат табака и виски, а на журнальном столике неизменно тлела сигара в изящной пепельнице. Это было место, где решения принимались быстро, но не забывались никогда. Из холла открывался вид на роскошную гостиную с высокими окнами и витиеватыми коваными перилами второго этажа. Сюда лился дневной свет, превращая позолоту и хрусталь в золото и огонь. Мебель — диваны, кресла, столы — была старинной, но вылизанной до блеска. Каждый предмет на своем месте, каждый штрих — продуманный. А дальше — библиотека, сердце дома. Тяжёлые кожаные кресла, тёмные книжные полки до потолка, глобус, словно указывающий, где велись дела семьи. Глубокая, почти клубная атмосфера, где мужчины в костюмах обсуждали судьбы городов под гул старого граммофона. Погасшие лампы и настенные бра отбрасывали мягкий янтарный свет, подчеркивая богатство дерева и ковров, на которых шаг казался преднамеренно глухим. Этот дом не был просто красив. Он был могущественен. Он шептал о власти, крови, долге и фамильной гордости. В нём чувствовалось: здесь решают, кто будет жить, а кто исчезнет в переулке без имени. И всё это — под звук старинных часов, отмеряющих время не часами, а поколениями. Сейчас дом спит, укрытый тенью и гулким шорохом часов. Всё выглядит незнакомым и знакомым одновременно — будто она уже бывала здесь, но под другим углом, другим человеком. Она идёт по коридору, полагаясь на какие-то обрывочные воспоминания, не свои, но навязчиво знакомые. Проходит мимо двери — резной, массивной. Кабинет Витторио? Слишком поздно понимает, что заблудилась. Разворачивается — и носом утыкается в грудь мужчины. Вскидывает взгляд. Виски снова сдавливает. Мелькает образ. Голова гудит. Вспышка. «…Кожаный диван. Стол. Мужчина напротив. Его голос размерен. — Нино Риччи. Но вы можете обращаться ко мне просто Нино. — Я предпочту всё же мистер Риччи. Интервью. Её внимание — к словам, к тону, к жестам. Он говорит о сицилийском детстве, о строительстве, об Америке. О том, как эмигранты мечтают стать своими. — Когда мы положим последний кирпич, Готэм уже не станет прежним. Неплохо для итальянского мальчишки, правда?» Образ гаснет. Эйлин моргнула. Всё расплывалось. Мужчина, в которого она врезалась, Нино, он что-то говорил. Кажется, звал по имени. Но Эйлин уже не слышала. Она стояла, застыв, удерживая на себе плед и обрывки чужой жизни. И в голове только один вопрос: Сколько воспоминаний Колвин ещё не моих — и сколько уже стали мною? — Мисс Колвин? — голос донёсся негромко, будто из другого времени, но с внимательной теплотой. Эйлин резко вдохнула, будто её выдернули с глубины. Она всё ещё цеплялась за плед, как за спасательный круг, лицо вспыхивало от жара, хотя в доме стоял утренний полумрак. Перед ней — Нино. Светлая рубашка без галстука, без пиджака, с непокорной прядью волос, выбившейся на лоб. Тени под глазами, мягкая улыбка, в которой чувствовалась усталость, но не опасность. — Вы в порядке? — Думаю… да, — выдохнула она, — просто проснулась. Захотелось воды. И… заблудилась. Он слегка наклонил голову, изучая её. Потом протянул руку: — Понимаю. Это обычное дело в доме Пьюзо. Тут даже местные иногда теряются. Особенно если ищешь не дверь, а ответы. Пойдёмте, я провожу вас на кухню. Они шагали по коридору, где тени ложились длинными полосами, нарушаемыми лишь мягким светом от бра на стенах. Стены дома дышали стариной, каждый поворот пахнул воском, деревом и чем-то горьким, как старый коньяк. Плед на ней лип к телу. Ноги зябли от мраморного пола, но она шла, упрямо, как лунатик, не желая останавливаться. На кухне было тихо. Серебряные ручки шкафов отливали в свете лампы, стол был вылизан до блеска. Нино открыл шкаф, достал стакан, налил воды. Его движения были неспешны, точны. Он поставил стакан перед ней и чуть склонился: — Вам что-нибудь нужно? Может, обезболивающее? Или чай? — Только немного тишины. И воды, — отзывается она, чуть склонив голову. — Вы... вежливы. Это, знаете, удивительно освежает. Он усмехается, ставя на стол стакан и подавая его ей: — Знаю, трудно поверить, но в этом доме обитает не только мрачный босс и его ребята из гробовой тени. Кто-то ведь должен говорить без угроз. Она делает глоток. Вода холодная, как вечерний туман. Тихо выдыхает. ...И тут — звук шагов. Глухих, тяжёлых, выверенно ровных, как удары старинных часов. Он появился в проёме, как призрак порядка среди хаоса. Витторио. Одетый не по-домашнему. Не по-ночному. И уж точно не случайно. Тёмный костюм сидел на нём безупречно, жилет цвета выдержанного табака, подчёркивающий стройную осанку и привычку держаться с достоинством. Белоснежная сорочка — безупречно выглаженная. Галстук оттенка красного вина, шёлковый платок в нагрудном кармане. Брюки сидят по фигуре, ни складки лишней, ни малейшего признака небрежности. Всё в нём говорило: контроль, сдержанность, сила и хищная готовность действовать. Свет лампы скользнул по его лакированным туфлям и замер на заострённой линии подбородка. Черные волосы аккуратно уложены, ни одного выбившегося локона. Часы на запястье поблёскивают, как оружие. Мужчина застыл в дверях, как человек, вошедший не туда — но решивший, что теперь комната его. Он оглядел их обоих, не переступая порог, как бы оценивая сцену перед собой — и расставляя фигуры по доске. — Что тут происходит? — голос звучал низко и холодно, будто остриё ножа, слегка касающееся кожи. Они заговорили почти одновременно — виноватый хор, прерываемый нерешительной паузой: — Я проснулась, и… — Нашёл её в холле. Видимо, не спалось, — мягко пояснил Нино, отступая чуть в сторону. — Дал воды. — Головная боль. Решила спуститься выпить воды, — добавила Эйлин, стараясь выглядеть уверенной, несмотря на то, что плед всё ещё держала, как броню. — Вроде бы уже полегчало. Витторио молчал. Взгляд был тяжёлым, внимательным, словно он видел не внешность, а суть. Его взгляд стал чуть мягче и он шагнул в комнату, в нём не было спешки, только точность, будто каждый шаг, реплика в невидимой пьесе. — Ты выглядишь лучше. Щёки порозовели. — Удивительно, да? Возможно, потому что на меня никто не наставил револьвер с утра, — она слабо усмехнулась. — Пока что. Угол его губ чуть дёрнулся. Не то усмешка, не то предупреждение. — Думаю, я оставлю вас, — сказал Нино, глядя то на босые ноги Эйлин, то на Витто. — Доброй ночи мисс Колвин. — И вам, мистер Риччи, — выдохнула она, кивнув ему вслед. Когда они остались вдвоём, тишина повисла между ними, как плотная ткань. Только часы в гостиной продолжали отстукивать время. — Возвращайся в постель, — сказал Витторио наконец, голос всё ещё был ровным, почти усталым. — но и без приглашения к диалогу. — Не думаю, что усну. Голова гудит. И… — она пожала плечами, — может, поговорим? Витторио молча смотрел на неё пару секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, словно вырезанным из камня. Затем он медленно выдохнул сквозь нос. Словно позволял себе слабость. Или терпение.. — Тогда пойдём, — негромко произнёс он. — Не люблю разговоров на кухне. Он повернулся на каблуках, как человек, привыкший к тому, что за ним следуют. Ни капли суеты — лишь выверенная, почти аристократическая грация. Тёмное пальто мягко разошлось внизу, как плащ в театральной сцене. Цепочка с кулоном «короной» чуть качнулась на фоне его жилета, отблеснув медным светом. Эйлин, молча кивнув, чуть крепче подтянула плед к себе. Ткань коснулась её подбородка, как защитный щит. Она сделала шаг, другой — босые ноги едва слышно скользили по прохладному полу. Боль всё ещё отдавалась пульсацией где-то в глубине черепа, но поверх неё прорезалось другое: странная, почти зовущая ясность. Будто ночь отступила, но не закончилась. И теперь — всё самое интересное только начиналось. Дверь в кабинет распахивается почти беззвучно, и пара входит в полумрак комнаты, где за тяжелыми портьерами только-только начинает бледнеть небо. Ещё ночь, но такая, в которой время будто затаилось, притаившись между последним вдохом темноты и первым пульсом рассвета. Эйлин делает шаг внутрь, чувствуя, как с каждой секундой всё явственнее гудит в висках упругая боль, как эхом ушедшего удара. В воздухе слабый, чуть терпкий аромат табака и дорогой кожи, смешанный с древесной горечью старого дерева. Головокружение едва ощутимо толкает её в бок, как призрачный шёпот. Перед глазами короткая, тусклая вспышка. Смазанные очертания кабинет, разговор, напряжение… Она моргнула и прогнала это наваждение. Не сейчас. Он пропускает её вперёд жестом, выверенным, точным. Не галантность, нет. Власть. Уверенность в себе. Власть над пространством, над временем, над ней, если она позволит. Только вот — не позволит. Кабинет Витторио как гравюра из прошлого, вырезанная острым лезвием из книг по искусству войны и дипломатии. Высокие книжные шкафы до потолка, темная древесина с глянцем лака, позолоченные карнизы. Всё массивно, весомо, неподвижно словно столетиями не поддаётся времени. Центр комнаты громадный стол, словно выточенный из одной глыбы дерева. Поверхность гладкая, безупречная, ни одной лишней бумаги, только лампа с зелёным абажуром, чернильница и тяжелая серебряная пепельница, в которой так и не тлеет сигара. И кресло. То самое, за которым сейчас, без лишней спешки, опускается Витторио Пьюзо. Он выглядит как человек, у которого нет ни одной случайной детали. Весь, от натянутых на плечи складок пальто до черт лица, будто высеченных из мрамора, собран, сконцентрирован. Его перчатки теперь лежат на столе рядом с часами на цепочке, пальцы сцеплены, взгляд спокоен, но от этого не менее цепкий. Он не двигается, но ей чудится, что он способен накрыть пространство вокруг себя, как волк накрывает лапой добычу. — Садись, — коротко кивает он на кресло напротив. Эйлин не торопится. Позволяет себе пройтись, скользя ладонью по спинке стула, как будто это не его кабинет, а её сцена. Плед всё ещё обволакивает её плечи, но походка уверенная. Как у женщины, которая помнит, кто она есть, даже в чужом теле. Она садится плавно, скрестив ноги, не теряя с ним зрительного контакта. И теперь они сидят друг напротив друга, два хищника. Только один из них ещё не понял, кто именно в этой комнате опаснее. Он смотрит внимательно. Не просто на неё — сквозь. Отмечает всё: расправленные плечи, прямая спина, взгляд, в котором нет и намёка на ту Элизабет, которую он знал. Тишина между ними — не пустота. Это пауза. — Ты в порядке? — Его голос прозвучал не громко, но в нём чувствовалась нота, к которой Эйлин прислушалась. Не забота. Не сочувствие. А внимательность. Привычка отслеживать всё, что может стать уязвимостью, чужой или своей. Она чуть склонила голову набок, плед медленно сполз с одного плеча. — Ты о чём? О том, как я врезалась в дверной косяк? — Голос её был тихим, почти ленивым, но в нём уже проблеснуло то самое: саркастическая искра, стальная нить, свернувшаяся под кожей. — Если ты надеешься на откровенный рассказ о страданиях — боюсь, придётся ждать долго. Я цела. Он чуть прищурился, не отреагировав на иронию. — Что с тобой случилось, Колвин? За этим вопросом не стоял интерес к её здоровью. За ним скрывалось главное: не сорвана ли маска. Она чувствует, как его взгляд прощупывает её, ищет трещины не в теле, в прикрытии. Он хочет знать, что пошло не так. Насколько глубоко. Насколько опасно. Эйлин не отводит глаз. Спокойна. Холодна. — Это не касается моей роли в «Воробьиной комнате». Сухо. Без украшений. Резко, как щелчок по крышке сейфа. Под этим тоном — предупреждение. Не копай глубже. Он не шевелится, только едва заметно прищуривается. Словно на мгновение пропускает её слова сквозь сито подозрений. Но за это мгновение в его взгляде что-то меняется. Не угасает, напротив, вспыхивает. Интерес. Он не ответил сразу. Просто наблюдал. Как опытный охотник за поведением добычи, которая вдруг изменила траекторию. Как будто вместо знакомой репортерши перед ним сидела женщина из другого мира, слишком спокойная. Слишком уверенная. — Тогда кто? — медленно спрашивает он, голос его чуть глуше, почти бархатный, но с той натяжкой, когда за мягкостью сталь. Вопрос простой. Ответ — нет. Эйлин чуть опускает взгляд, не чтобы спрятаться, а чтобы выстроить. Она чуть прижала ладонь к виску, будто прогоняя остатки боли и опустила глаза, чтобы спрятать в них то, что начало подниматься со дна. Колесо воспоминаний прокрутилось быстрый, болезненный монтаж: Сцена, где молоденькая девушка с растянутой улыбкой говорит что-то ядовитое; обжигающий гул насмешек за спиной; рука, толкнувшая её в гримёрке. Не Эйлин. Колвин. Слепой котёнок в террариуме. Такой чужой, такой неумелый в этом хищном, лощёном мире, где взгляд может быть опаснее пули, а танец актом войны. Колвин не умела выживать. Но она — умела. Эйлин подняла глаза и на миг позволила себе настоящую усмешку. Была в ней усталость, была горечь, но поверх них плескалось нечто другое: сила. Это не его дело. Не потому, что он не справится. А потому, что это её территория. Женская. Интимная. Хищная в своей тишине. — Этот вопрос решу я сама, — спокойно произнесла она. Он слегка наклонился вперёд. — Ты уверена? — Витторио, — мягко сказала она, с едва уловимым оттенком снисходительности в голосе. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Просто информирую. Он заметно напрягся. Линия его губ стала жёстче, в глазах мелькнул холодный свет. — Ты не понимаешь, — сказал он, — в каком положении ты находишься. Мы не можем позволить себе… Она подняла руку, и движение было на грани дерзости и при этом удивительно изящным. — Послушай. Если бы это хоть как-то угрожало делу, я бы сказала. Но здесь речь идёт о личном. И я собираюсь решить это вопрос сама. Тихо и чисто. Без скандалов и внимания. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки. Глаза не отрывались от неё. Он был недоволен. Это чувствовалось. Но и не возразил. Просто ждал. И тогда она заговорила снова. Медленно, пристально глядя на него: — Но кое-что мне от тебя всё же нужно. Она делает паузу. Слегка наклоняет голову, наблюдая за ним из-под ресниц. — Одолжение. Услуга, если хочешь. И желательно, без вопросов. Фраза будто мягкая, почти небрежная, но Витторио улавливает в ней стальной стержень. Не просьба. Условие. Он молчал. В этом молчании, осторожность и расчет. Так с ним не разговаривают. Так ему не диктуют. Даже те, кто считал себя равными. Но он не делает резких движений. Не рубит. Слишком много всего незнакомого сидит перед ним в теле той, кого он, казалось, знал. Она не опускает глаз. Спокойная, прямолинейная. Взгляд ровный, открытый. Странно… властный. Он подмечает снова и снова: она ведёт себя не как журналистка, вжавшаяся в кресло после нападения. Она ведёт себя, как человек, привыкший контролировать. Приказывать. Получать. Она держит паузу. Он тоже. Несколько секунд и это уже не молчание, а почти дуэль. — Что тебе нужно? — наконец спрашивает мужчина. Голос его спокоен, но чуть ниже обычного. Он не просто задаёт вопрос. Он изучает её по слогам. — Я передам тебе список, — спокойно произнесла она, — и предпочла бы избежать лишних вопросов. Можешь считать это женским капризом, если так будет проще. Она чуть склонила голову, и уголки её губ тронула почти невесомая улыбка не мягкая, нет. Скорее изящная провокация. Такая улыбка не просила, она утверждала. — Дальше, — продолжила она, откинувшись на спинку кресла, — мне нужно будет вернуться в «Воробьиную комнату». Пауза. — И для этого потребуется история. Сложенная грамотно, без прорех. Молли вряд ли поверит, что я ушла купить помаду… — она подняла брови, и в голосе зазвенел хрустящий сарказм, — …и случайно потерялась на сутки. Она ненадолго замолчала, скользнув взглядом в сторону окна, где утро ещё не торопилось занимать небо. — С её паранойей мне светит допрос с пристрастием. Ты ведь понимаешь, Витторио… с ней нельзя играть в плохую драму. Она не просто женщина с замашками надзирателя. Она хищник, и «Воробьиная комната» — её клетка. И ни одна птица оттуда не вылетает, не отчитавшись. Она переводит на него взгляд всё тот же: ясный, уверенный, прямой. И совсем не похожий на взгляд той самой Колвин, что пришла в этот дом когда-то наивной, растерянной, чуть-чуть влюблённой. — Так что, если я вернусь, мне нужна хорошая история. Бумаги, если потребуется. Убедительная версия событий. Ты можешь это устроить? Витторио молчал, снова. Но теперь это молчание было иным. Он смотрел на неё внимательно. Сначала просто слушал. Потом начал обдумывать. Он не любил пустых слов. А сейчас чувствовал в её фразах тот хрупкий, но логичный порядок, что появляется у тех, кто привык мыслить в три шага вперёд. Так непохоже на неуверенную и незнающую изнаночной жизни Колвин. В её словах слышался холодный расчёт, как шелест перетасовываемых карт. Он понимал, о чём она говорит. И понимал, с кем имеет дело. Молли была не просто управляющей. Она была стражем ворот ада, расставившим капканы между перьями и кружевами. Любая ошибка и под ударом оказывался не только жизнь Колвин, но и интересы семьи Пьюзо. А значит — всё, что им дорого. И ему тоже. — Я улажу, — сказал он наконец. Глухо. Сдержанно. — Будет история. Бумаги, подписи, свидетели. Всё, как нужно. Он видел, как она кивнула спокойно, коротко, словно это и не одолжение вовсе, а само собой разумеющийся ход. Она не поблагодарила. Не защебетала лёгкой благодарности, как сделала бы Колвин. Нет. Она просто приняла. Как человек, привыкший распоряжаться. Эйлин плавно поднялась, спокойно, легко, без суеты, будто именно она подвела черту под разговором. Плед соскользнул с плеч, обнажая изящную линию ключиц и изгиб шеи. В полумраке её силуэт казался зыбким, почти дымчатым. Но взгляд резкий, режущий, как заточка под ногтем. Он смотрел на неё, всё ещё сидя в кресле, и впервые за всё это время не знал, чего ожидать. Витторио проводил её глазами, и только теперь понял: она собирается уйти. Не спросив разрешения. Не дождавшись завершения разговора. Не уточнив деталей. Просто встала и направилась к двери. Так никто не поступал. Ни один человек из его окружения. Не в его кабинете. Не с ним. Ни один из подчинённых. Ни одна женщина. И уж точно не Элизабет Колвин, та, которую он помнил: чуть напряжённую, почтительную, что смотрела на него с благоговением, почти с мольбой, будто каждое его слово определяет курс её жизни. А сейчас, никакой осторожности. Никакой привычной девичьей мягкости. Она двигалась, как шахматистка, уверенная в следующем ходе. Она дошла до двери. Остановилась. Медленно обернулась через плечо. Они встретились взглядами. Молча. Между ними повисло какое-то новое, свежее напряжение, не враждебное, не романтичное. Просто… живое. Неожиданное. Оно словно сгущается, натягивается между ними тонкой серебристой нитью. Каждый думает своё. Она вдруг подумала, почти мимоходом, почти как шальная мысль: Как странно. Вот теперь ты мне интересен, Витторио. А Витторио, не отводя взгляда, думал совсем о другом. Нет, это была не влюблённость. Но интерес, да. Неожиданный, цепкий. Та самая встряска, когда обычное лицо вдруг смещается под другим углом и ты понимаешь, что ничего о нём не знал. Она чуть приподняла уголки губ. Совсем немного, чтобы это не выглядело флиртом, но оставило послевкусие. — Спокойной ночи. Или… с удачным началом дня, — усмехнулась она, хрипловато, низко. — Смотря с какой стороны смотреть. И, не дожидаясь ответа, вышла, закрыв за собой дверь. А Витторио остался сидеть в своём кресле. Тени кабинета вытягивались, ложились полосами на пол. В окно медленно просачивался свет, тусклый, сероватый. Он не пошевелился. Только пальцы постукивали по подлокотнику. Интерес — вот что он чувствовал. Не влечение. Не симпатию. Даже не подозрение. Интерес. Как к сложной задаче, которую вдруг стало чертовски интересно разгадать. Он наклонился вперёд и налил себе виски. Потом откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на стакане в замок и опустил взгляд. Кто ты, Элизабет Колвин? Нет, не та, что писала статьи. А вот эта, что смотрит в лицо и говорит, будто сама держит город за горло. Он молчал. И в этой тишине вдруг стало ясно: игра только началась.