Глава 4. В эпицентре бури

Комната, где Эйлин скрывалась под личиной Лизы Доусон, была наполнена утренним светом, приглушённым тяжёлыми шторами. Воздух пах лекарствами, пыльным деревом и чем-то тягуче-тёплым — остатками ночи. Тишина, нарушаемая только скрипом половиц за дверью, казалась зыбкой, готовой в любой момент лопнуть, как перетянутая струна. Она сидела у окна, завернувшись в шерстяной плед, с чашкой горького чая в руках. Головная боль будто отступила, но не ушла, просто затаилась где-то в глубине, как зверь, готовый рвануть в самый неожиданный момент. И момент настал. Мир вокруг дрогнул. Сначала еле уловимо, дрожание в воздухе, будто стекло звякнуло под пальцами. Потом — удар. В глазах вспыхнул белый свет, словно кто-то ослепил её вспышкой фотоаппарата прямо в лицо. Сердце сжалось. Плечи дёрнулись. Пальцы выронили чашку, и та с глухим звуком упала на подоконник, едва не разбившись. Она сжалась. Прикрыла глаза. И провалилась. «…гримёрка. Сухой смех. Голоса за спиной. — Ты думаешь, он выбрал тебя? …помада размазалась по зеркалу, кто-то нарочно провёл пальцем. — Жалкая новенькая. …острые когти кольца на коже. Булыжник. Темнота» Фил вошёл в комнату как раз в тот момент, когда она схватилась за висок, вжимаясь в подоконник, пытаясь не закричать. — Господи, мисс Доусон… — прошептал он, быстро оказавшись рядом. — Опять? Он осторожно коснулся её плеча, но Эйлин резко отдёрнулась. Реальность медленно возвращалась. Комната. Свет. Запахи. Знакомый голос. — Всё в порядке, — хрипло выдохнула она, стараясь не показать, как дрожат пальцы. — Просто… головокружение. Фил нахмурился. Он знал — это не просто головокружение. Он наблюдал за ней последние дни. Видел, как она вздрагивала по ночам, как смотрела в одну точку, будто слышала не те звуки, что наполняли дом. Он был врачом. И человеком. И в его глазах сейчас была тревога, осторожная, но устойчивая. — Я должен снова вас осмотреть, — мягко, почти уговаривающе сказал он. — С такой травмой… всё это может быть опасно. Может, даже... — Это пройдёт, — перебила она, стараясь дышать ровно. — Я просто устала. Они замолчали. Он смотрел на неё, она сквозь него. Где-то глубоко внутри что-то двигалось, ворочалось, всплывало. Память Колвин возвращалась. Не волнами, лезвиями. И с каждым разом они были острее. Эйлин знала: скоро всё встанет на свои места. И тогда — начнётся настоящее представление. Но иногда голова кружилась так, что воспоминания начинали сливаться в странный, калейдоскопичный сон. Прошло уже несколько дней. Фил исправно приходил утром и вечером, проверял её пульс, осматривал зрачки, задавал одни и те же вопросы. В его голосе сквозило всё больше беспокойства, но сам он держался выдержанно, профессионально, хотя временами всё же поглядывал на неё, как на загадку, которую никак не может разгадать. — Она… держится, — говорил он Молли в коридоре, думая, что девушка не слышит. — Я не понимаю, как. С её травмой она должна лежать пластом. А она… ходит. Смотрит. Думает. Слишком много думает. Молли фыркала. Беспокойство у неё проявлялось своеобразно — в виде раздражённого шепота и коротких визитов. — Лишь бы встала на ноги до возвращения Джулиано, — бросила она однажды, криво скосив взгляд на закрытую дверь комнаты Лизы. — Если он приедет, а она ещё будет валяться как труп… мне это не нужно. Совсем не нужно. Эйлин слышала всё. Она всегда слышала больше, чем хотели те, кто рядом. В те часы, когда боль утихала, а в голове прояснялось приходила она. Колвин. В воспоминаниях, книжный магазин на углу, запах дождя на асфальте, мама в цветастом халате с чашкой кофе, первые заметки, исписанные торопливым почерком в блокноте. Школьные сборы. Папина газета по утрам. Тонкая, неуверенная мечта быть кем-то важным. Не девушкой из грязного пригорода. Журналисткой. Женщиной с голосом. Память Колвин растекалась по сознанию, вплеталась в личность Эйлин, как тонкая краска на стекле: сначала в прожилках, потом — всё гуще, всё ярче. И временами становилось трудно различить, где начинается Эйлин, а где заканчивается Элизабет Колвин. Но Эйлин чувствовала: всё идёт к развязке. Остались последние кусочки. И когда они встанут на место ей придётся быть очень осторожной. Потому что чужая жизнь оставляет следы. Особенно, если та жизнь была полна боли, одиночества и мечты вырваться. Таких не отпускаешь просто так. Их надо отделить. От себя. С усилием. С расчётом. С холодом. Но ещё не сейчас. Сейчас — терпение. Наблюдение. И игра. "Воробьиная комната" пахла гримом, дорогим потом и напряжением. Танцовщицы сидели полукругом перед зеркалами, кто-то пудрил нос, кто-то закалывал волосы, кто-то просто щёлкал пузырчатую резинку, будто бы скучая. Всё было почти как всегда, но стоило Лизе войти напряжение в воздухе сменилось. Будто кто-то натянул струну и забыл отпустить. Инес, звезда сцены, даже не обернулась. Её голос раздался с ленивой язвительностью: — Смотрите-ка, восстала из мёртвых. Прям как в дешёвом романе, где героиню спасает любовь. Кто-то прыснул, кто-то хихикнул. Эйлин, не моргнув, подошла к своему шкафчику, открыла дверцу и начала медленно развешивать свои вещи. — Жаль, — протянула другая девчонка, Кло, — что тут не про любовь, а про другие… навыки. Правда, Лиз? Или ты всё ещё думаешь, что тут кого-то спасают? — Скорее подбирают, — съехидничала Инес, — как бездомных щенков. Только вот Джулиано быстро надоедают игрушки, особенно если они ломаются. В лучшем случае — выкинет. В худшем… — …подвал, — вставила кто-то сзади, и в комнате вдруг стало тише. Эйлин напряглась. Слово "подвал" ударило как током. Не её воспоминание — Колвин. Это Колвин знала это слово. Где-то в статьях, заметках, черновиках… Оно было. Но всё ещё ускользало. — Подвал? — переспросила она спокойно, не оборачиваясь. Инес усмехнулась. Сладко, жестоко: — Если хочешь узнать, можешь попробовать сама. Хотя, с твоей слабостью... ты туда в два счёта угодишь. Как только Джулиано поймёт, что ты бесполезна. Ни таланта, ни характера. Ни красоты, извини. Только шрамы на голове. — Ну и везение, — прошипела другая, — что он вообще тобой заинтересовался. — Ага, — добавила Кло, — но не волнуйся, Лиз. Мы тебе потом объедки носить будем. Комната взорвалась злорадным смешком. И в этот момент дверь распахнулась. Молли. Вся в яде и шелке. Сигарета трепещет в уголке губ. Глаза — как ножи. — Что тут, чёрт побери, происходит?! Все резко стихли. Включая Инес, чьё лицо вытянулось. — Вы, — Молли ткнула пальцем в сторону хихикавших девчонок, — вон отсюда. Уборку. Кухню. Что угодно. И чтоб ни одна не смела шепнуть о "подвале", пока я сама вам его не устроила. Девушки как по команде зашевелились и стали исчезать одна за другой. Но Молли не отпускала Инес взглядом: — А ты… Убирайся с глаз. Если хоть ещё раз я услышу, что ты травишь моих людей — рот зашью. Буквально. Инес бросила на Лизу взгляд, полный ненависти. Ни страха, ни покорности. Чистая злоба. — Это ещё не конец, — процедила она и ушла, расправив плечи. Как только дверь закрылась, Эйлин тихо выдохнула. Она вгляделась в зеркало, будто пытаясь разглядеть в нём больше, чем просто отражение. Тени под глазами, повязка на голове, синяк у виска, тонкая улыбка. Она выпрямила спину, поправила локон, легший неудачно. Под синяками и следами усталости, за воспалёнными глазами, она наконец увидела её — Элизабет Колвин. Эта девочка в теле женщины. С наивной верой в правду. С диктофоном наперевес против чудовищ. С глазами, в которых ещё не застыла боль. Колвин лезла в самое пекло, даже не понимая, какого рода чудовища живут под кожей этого города. Её мотивы были чистыми, как у героини газетных статей: справедливость, правда, разоблачение. Она верила, что можно обличить зло и победить. Глупая. За дверью всё ещё доносились обрывки голосов, кто-то громко засмеялся, кто-то всхлипнул, кто-то кого-то окликнул. Но она не слышала уже ничего. Лишь одно слово звенело в ушах, глухо и навязчиво: «Подвал» Слово звенело в голове, будто эхо в пустом помещении. Она это уже слышала. Колвин это слышала. Где-то, когда-то, в другом времени, в другой жизни. И теперь это слово возвращалось, как ключ, как след, как дверь, которую кто-то приоткрыл, и оттуда дохнуло холодом. Журналистка, охотница за сенсациями, вечно совавшая нос туда, куда не следовало. Слишком умная. Слишком отчаянная. Слишком неосторожная. Эйлин чувствовала, как с каждым днём память Элизабет становится всё чётче. Иногда это пугало. Иногда бесило. Но сегодня — это могло пригодиться. «Что ты знала, Элизабет? Где ты это читала? Видела? Кто тебе рассказал? Подвал… не просто байка, не просто угроза. Что-то под этим было. Что-то настоящее.» Эйлин прикрыла глаза. Нет, она не видела подвал. Но Колвин знала, или почти знала. Она слышала. И не просто слышала — она нащупала нить, за которую потянула в одном из своих журналистских расследований. Всё началось с интервью с Шарлоттой Харрис, первой женщиной-авиатором в Готэме, озорной, живой, с открытой улыбкой и детской верой в добро. Шарлотта боготворила своего отца, сенатора Харриса, и по-детски гордилась каждым его словом и поступком. Она рассказывала о нём с восторгом и гордостью, говорила, что он посвятил жизнь служению городу, что он пример чести, силы и ответственности. И Колвин слушала, улыбаясь, потому что ей нравилась Шарлотта. В этом хрупком, ярком существе было что-то подлинное. Интервью вышло лёгким, почти дружеским, и вскоре Колвин и Шарлотта даже начали общаться вне работы. Именно тогда, ничего не подозревая, Шарлотта организовала встречу Колвин с отцом, надеясь, что ещё одна статья укрепит его образ «отца нации». Сенатор произвёл на Элизабет нужное впечатление — сдержанный, авторитетный, обаятельный. Но Элизабет уже знала, что в этой безупречной маске что-то не так. Зато Эйлин увидела больше. Даже в не четких образах и воспоминаниях Элизабет Харрис казался ей хищником, скользким, словно змея с цепким, опасным взглядом. Элизабет не умела смотреть вглубь, в черноту человеческой души. Она искала свет, а Эйлин, она всегда видела тьму. Но надо отдать должное, Колвин явно не была обделена журналистской интуицией. Через несколько дней она тайком пробралась в кабинет Харриса. Оказия представилась удачной: дом был полупуст, охрана расслабилась, а Шарлотта не догадывалась, что подруга способна на такое. Колвин рылась в ящиках и папках с документами, делала быстрые пометки, как вдруг — шум. Кто-то вошёл. Она едва не попалась, сердце колотилось в горле, но ей чудом удалось выкрутиться и уйти незамеченной. То, что она увидела, не давало покоя. Фрагменты отчётов, неполные таблицы, даты, суммы и зашифрованные инициалы, но сквозь всё это проступало одно слово. Подвал. Тогда Колвин не успела копнуть глубже, но то, что она нашла, сильно интересовало Витторио. Именно эта информация в итоге стала пропуском в Воробьиную комнату, билетом в ловушку. Подвал и пропавшие дети. Догадка кольнула Эйлин слишком остро — потому что это уже была не догадка. Это было знание. Жёсткое, холодное, как лёд, обрушившееся ей под кожу. «Подвал» Не просто метафора, не просто тень в документах, не просто часть чужой легенды. Она знала, что это. Знала всем телом, каждой клеткой, каждой тенью прошлого, которое она носила в себе, как клеймо. Элизабет Колвин, в своей наивности, могла только догадываться, могла бояться. Она читала между строк, но не понимала, не осознавала до конца, что там происходило. Для неё это было страшной догадкой, пугающим пазлом из чужих судеб. Но Эйлин — знала. Потому что жила в этом знании, потому что прошла через это. В их клане, в семье Кунан, это было табу. Запретная тема. Особая зона молчания, в которой даже самые жёсткие, самые бесстрашные из мужчин становились тише. Особенно — после того, что случилось с ней. Эйлин вздрогнула, словно от ледяного порыва сквозняка, которого не было. В комнате было тепло, но её кожу покрыли мурашки, горло сжало, как от невидимой руки. Она почувствовала, как отвращение медленно срастается с яростью. Как боль и отчаяние прошлых лет снова поднимаются на поверхность. Вот почему она до сих пор не терпела прикосновений. Вот почему её тело всегда было наготове. Память не отпускала. И теперь, в этой чужой жизни, в этом чужом теле, она столкнулась с тем, от чего однажды бежала, что пыталась закопать в себе, и что теперь поднялось из тьмы, как призрак. Она медленно опустилась на край стула, сжав пальцы так сильно, что побелели костяшки. Мысли метались, как загнанные птицы в клетке. Элизабет искала правду. А Эйлин… Эйлин знала её. И теперь эта правда снова смотрела на неё — грязная, жестокая, обнажённая, без прикрас. Подвал. Пропавшие дети. Их больше, чем казалось. Это не просто тёмная страница в чьей-то карьере. Это система. Выстроенная, выверенная, прикрытая фамилиями, влиянием, связями. И если Харрис был лишь верхушкой, то Джулиано, возможно, один из тех, кто держит ключи от дверей в ад. Эйлин посмотрела в окно, за которым начинал меркнуть вечер. Лёгкий золотистый свет ложился на пол. Всё было так мирно и только внутри неё пульсировала древняя, загнанная боль. — Ты найдёшь этот подвал. — прошептала она сама себе, едва слышно. — Ты вытащишь их, всех, кого сможешь. Даже если снова придётся пройти по углям. Это больше не было просто заданием. Не было долгом, не было частью игры, которую она затеяла с мафией или с самой жизнью. Это стало её личной войной. Колвин положила свою жизнь за попытку вытащить правду наружу. И хоть Эйлин осуждала её наивность, но… уважала её за это. Теперь это её дело. До конца. Молли вошла, не постучав. Голос у неё был раздражённый, лицо — уставшее. — Лиза, поднимайся. Джулиано вернулся. Сегодня ты будешь в зале. Он потребовал, чтобы ты была. И, — она скривилась, — выглядела нормально. Эйлин кивнула, не выдав ни капли эмоции. — Скажи Филу, чтобы принёс бинты и пудру. Буду как новая. Молли фыркнула, бросив на неё цепкий взгляд. — Постарайся не выглядеть как ходячий труп. И не вздумай дерзить. Сегодня не тот день. Как раз тот, подумала Эйлин. Самый подходящий день, чтобы начать. Эйлин сидела перед тусклым зеркалом, в которое почти не хотелось смотреть. Лицо бледное, под глазами тени, губы сухие, на виске свежий бинт, аккуратно припудренный по краям, чтобы не пугать публику. Публику. Она усмехнулась уголком рта. Какая удачная формулировка для этого бала монстров. Голова ныла, не острой болью, а глухим давлением изнутри, будто что-то в черепе пульсировало, гулко отбивало ритм, совпадающий с тяжёлым биением сердца. И с каждым ударом возвращались воспоминания. Тягучие, липкие, как патока. О том, как Лиза Доусон, дерзкая, наивная, слишком смелая для своей роли танцовщица пыталась привлечь внимание Джулиано. Глупая. Глупая девочка, которая думала, что может обмануть хищника, втереться к нему в доверие, взять у огня немного жара и не обжечься. Джулиано был не просто опасен. Он был тем, кто видел женщин насквозь, по кусочкам, раздевая их не только взглядом, но и намерением. Ему не нужно было тело — ему нужна была власть. Контроль. И он получал её не силой, а ожиданием, долгой игрой, психологическим натиском. Он обратил внимание на Лизу после того, как Витторио публично отметил её. Эйлин вспомнила: вечер, сигаретный дым, бархатный зал, как Пьюзо задержал на Лизе взгляд чуть дольше, чем следовало, как велел налить ему лично, как коснулся её руки, лёгкое движение, почти невинное. Но Джулиано видел. Джулиано всегда видел. И это было началом. Он не просто появился, он возник в нужный момент, как будто заранее выверенный на часах ход. Вышел из тени, предъявляя своё право на девушку, как вещь, как трофей. Это была тщательно разыгранная сцена. Игра, в которую вступили Элизабет и Пьюзо. Игра на публику. На Джулиано. Им нужно было разжечь в нём интерес, и они знали, как. Всё работало безотказно: прикосновения, взгляды, едкие фразы, пульсирующее напряжение между «владельцем» и «претендентом». А главное — имя. Пьюзо. Соперник, которого Джулиано ненавидел всей душой, но не мог игнорировать. Зависть. Одержимость. Желание забрать. Выиграть. Сработало. Он купился. Как и всегда. Желание перетянуть одеяло, обставить Пьюзо, заполучить всё, что тому дорого, застилало ему глаза. Он не мог позволить, чтобы тот увёл у него даже танцовщицу. Они спорили. Делили её. Толкали друг другу вперёд, как ставку в карточной игре, как наживку. Выбор? Нет, выбора не было. Было только то, что Джулиано считал выбором. И то, что Лиза, точнее, Элизабет принимала. Роль. Она играла. Шла в самое пекло. Потому что должна была добраться до центра. Дотянуться до огня. Но теперь… теперь Лизы больше нет. Теперь Эйлин. А Эйлин знала, как ведут себя такие, как Джулиано. Она видела таких на улицах, в деловых кабинетах, в тенях ирландских баров. Она знала запах их костюмов и вкус их крови. Главное — не дрогнуть. Не позволить пальцам сжаться, когда он приблизится. Не вздрогнуть, когда он коснётся плеча. Не выдать отвращения, когда его дыхание коснётся шеи. Он почувствует это, почувствует мгновенно. И тогда он начнёт давить, искать слабость, тыкать в неё, пока ты не сдашься. «Дыши, девочка. Ты не одна из его кукол. Ты — ловушка с лезвиями, спрятанными под кружевом.» Эйлин встала, медленно, с достоинством, откинув волны волос. Боль отозвалась в голове, но она уже научилась не замечать её. Сделав последний вдох, она двинулась к двери, словно к сцене, где вот-вот откроется занавес. Сегодня он увидит свою куклу. Но внутри неё уже проснулась охотница. Вечер опускался на город, как густая пелена, скрывая под собой тайны, грехи и ложь. В «Воробьиной комнате» начинался обычный, по меркам этого места, вечер наполненный музыкой, сигарами, выпивкой и плотной вязью полуистин. Эйлин стояла у зеркала в своей комнате на втором этаже. На ней было платье, золотисто-чёрное, сверкающее, как чешуя ночного зверя, с бахромой, спадающей по подолу. Волосы были уложены аккуратными волнами, одна прядь ниспадала на щёку. Бледность кожи скрывалась под пудрой, на губах тлел приглушённый алый. В зеркале на неё смотрела женщина — не совсем Лиза, не совсем Элизабет. И даже не Эйлин. Кто-то другой. Тот, кто носил маску и собирался танцевать с хищниками. Шаг за шагом она спустилась по лестнице, ведущей в зал. Здесь царил тёплый полумрак, свет отражался от стекла бокалов, от позолоченных вставок и зеркальных панелей. Воздух был плотным, пропитанным дымом сигар и ароматом дорогого алкоголя. Справа от неё — сцена, на которой танцевали две девушки, обвивая шест, как змеи, в такт медленной, вязкой музыке. Перед сценой — полукругом расставленные столики, за ними мужчины, чьи взгляды прожигали ткани и судьбы. Слева бар — массивный, блестящий, с высокими табуретами и улыбающимся барменом, который знал цену каждому напитку и каждому клиенту. Эйлин прошла мимо, словно во сне. Каждый шаг болью отдавался в голове, где пульсировали звуки, запахи и чужие воспоминания. Всё было слишком ярко, слишком громко. Но она держалась. Спина прямая. Плечи расправлены. Взгляд холоден. Она заметила его сразу. Джулиано. Он стоял у барной стойки, опираясь локтем на стойку, в другой руке держал бокал виски. Его было невозможно не заметить, слишком уверенный, слишком выделяющийся даже в толпе, где каждый третий считал себя царём. Высокий, статный, хорошо сложенный. На нём был светлый пиджак в тонкую полоску, подчёркивающий ширину плеч, безупречно выглаженные тёмные брюки, белоснежная рубашка, на которой ни единой складки, и узкая тёмно-синяя бабочка. Его образ был собран до последнего штриха, безупречен и потому ещё более пугающий. Тёмные волосы были зачёсаны назад, гладко, почти по-военному строго. Чёрные глаза, глубоко посаженные, тяжёлые, как будто в них пряталась вся мрачная суть Готэма. Острые скулы, тонкий хищный нос, губы, всегда чуть изогнутые в снисходительно-ироничной усмешке. И этот взгляд — не просто оценивающий, а сканирующий, хищный, будто он решал, стоит ли ты его времени или уже пора вычёркивать. Сигара в зубах казалась частью его тела. Дым от неё вился лениво, как и его взгляд, который скользил по залу. Он говорил, не выпуская её, и от этого походил на тех самых персонажей из ночных кошмаров, где чудовища приходят в дорогих костюмах и шепчут тебе в ухо, что жизнь — ничто, если ты не их игрушка. Эйлин не дрогнула. Но внутри всё сжалось. Он не был красив по стандартам, в нем было что-то отталкивающее. Что-то хищное. Слишком бездушное. В нём не было ни намёка на мягкость, одни углы, холод, сталь. Он был мужчиной, перед которым падали на колени не из восхищения, а из страха. Человеком, которого никогда нельзя разочаровать, потому что второго шанса не будет. Именно такие мужчины ломали чужие жизни с усмешкой на губах. Именно такие превращали других в марионеток. Эйлин чувствовала это нутром. Этим чутьём, что не раз спасало ей жизнь. Джулиано был опасен не так, как Витторио, не по-мужски надёжно и пугающе. А по-своему. Как змея в тени. Как яд, застывший в бокале. «Он никогда не прощает слабости», — пронеслось у неё в голове. — «Если найдёт уязвимость — ударит. Без предупреждения. Без сожалений». И всё же, именно к нему она сейчас шла. С прямой спиной, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Рядом с ним ещё один мужчина. Эйлин узнала его. Один из постоянных гостей клуба, связанный с финансами. Кажется, из тех, кто отвечает за легализацию доходов. Они что-то обсуждали, тихо, напряжённо, но Джулиано, несмотря на видимую лёгкость, держал в напряжении каждого, кто стоял рядом. И вдруг он заметил её. Он повернул голову, и взгляд его задержался. Прищур. Затяжка. Оценка. Эйлин почувствовала, как его глаза проходят по ней — от ног до головы, с такой внимательностью, будто он просвечивал её насквозь. Макияж не мог скрыть бледности. Повязку на голове она старалась прикрыть локоном, но прядь сдвинулась, и ткань стала заметной. Он увидел. И это ему не понравилось. Его взгляд стал жёстче, холоднее. Джулиано сделал короткий жест рукой. Его собеседник замолчал и отошёл, будто по команде. Он смотрел на неё и что-то в его взгляде менялось. Ещё не осознание, но тень. Тень сомнения. Он видел перед собой Лизу Доусон… и всё же что-то было не так. Что-то в ней изменилось, он чувствовал это. Его чутьё, выработанное годами интриг, предательств и выживаний в мире, где каждый может стать врагом, шептало, что перед ним стоит уже не та девушка. Лиза Доусон? Возможно. Но другая Лиза. Не такая, как прежде. Глубже. Темнее. Холоднее. Но он не знал, что именно изменилось. Не мог понять. И это раздражало его. Он не любил непонятное. Он любил контроль. Эйлин почувствовала это — напряжение, исходящее от него. И хищную заинтересованность. Он был охотником. Тот, кто не просто убивает. Он играет. До последнего. До крови. Она знала таких. Она видела таких. И сейчас знала: ей нельзя показывать слабость. Нельзя моргнуть, нельзя опустить глаза, нельзя дрогнуть, когда он заговорит. Он почувствует это и ударит туда, где больнее всего. Она медленно подошла ближе, удерживая его взгляд. Внутри всё кипело, но снаружи — безупречный образ танцовщицы Лизы Доусон, которая сегодня должна снова играть в чужую игру. Джулиано оторвался от разговора, бросил последний взгляд на своего собеседника и неспешно направился к Лизе. Его шаги были размеренными, но в них чувствовалась угроза, хищник, приблизившийся к добыче, уже не торопится. Он всё решил. Остановился впритык, глядя на неё сверху вниз. Его взгляд был тяжёлым, колючим, как морозный воздух перед бурей. Не говоря ни слова, он протянул руку и грубо взял её за подбородок. — Ну-ка, — пробормотал почти беззвучно. Он повернул её лицо сначала влево, потом вправо, как осматривают товар на рынке. Его брови сдвинулись, губы сжались в тонкую, злую линию. Макияж не спас. Бледность кожи, повязка, которую она пыталась скрыть под локонами — всё это он заметил. И разозлился ещё сильнее. Не сказал ни слова. Только резко отпустил подбородок и, оглядев зал с видом палача в поиске виновных, быстро нашёл глазами Молли, стоявшую у сцены. Женщина явно почувствовала на себе этот взгляд, её спина выпрямилась, как струна. Она побледнела, руки машинально сложились на животе, будто пытаясь защититься. Джулиано схватил Лизу под локоть. Движение было жёстким, почти болезненным, он не бил, но и не особенно щадил. Он не тянул, он вёл, как волк, который уводит свою добычу с поля боя. Эйлин шла рядом, не вырываясь, не дергаясь. Она знала: сейчас нельзя. Ни вздрагивать, ни огрызаться. Ни одной лишней эмоции. Только ровное дыхание. Только сдержанный взгляд. Только игра. Молли при их приближении сделала полшага назад, словно передавалась без боя. Её глаза метались от Джулиано к Лизе, от Лизы к повязке на её голове. Мысли в голове женщины метались, как оса в ловушке: почему он так зол? что не так? неужели она что-то натворила? может, её вообще стоило оставить в постели? — но было уже поздно что-то менять. Эйлин чувствовала, как от Джулиано исходит холод. Холод власти. Холод безжалостного контроля. И в этом холоде она, вопреки боли в голове и дрожи в животе, находила странную ясность. Он ненавидит слабость. И если почувствует её — раздавит. Джулиано остановился, чуть подтолкнув Лизу вперёд, как ненужный багаж. Он не смотрел на неё, весь его фокус сместился на Молли. — Что это? — произнёс он тихо, почти буднично, но в его голосе чувствовался металл. Глухой, холодный, как край ножа, который только что вытащили из льда. — Почему она в таком виде? Молли дернулась, будто от пощёчины. Она попыталась сохранить лицо, выпрямилась, прижала ладони к бокам, даже изобразила нечто, похожее на улыбку. Но в глазах её стоял страх. — У неё был… небольшой ушиб. Но Фил уже всё уладил, — заговорила она быстро, запинаясь на каждом втором слове. — Она может работать. Просто нужно было время на восстановление. Джулиано слушал молча. Затем его взгляд скользнул через зал, ровно туда, где под красным светом ламп танцевали девушки. Инес стояла ближе краю сцены, вращаясь в медленном, ленивом ритме, когда поймала его взгляд. Это был взгляд, способный заморозить кровь. Он не кричал, не угрожал, но в нём был приговор. Инес сбилась с шага, дрогнула. Музыка продолжала звучать, как ни в чём не бывало, но пластика танца ушла. Она запнулась, едва не задела другую девушку, а потом медленно, словно в замедленной съёмке, отвела глаза, будто пыталась исчезнуть под этим взглядом. Эйлин почувствовала, как уголки её губ дрогнули. Улыбка, не более чем призрак скользнула по лицу. Почти невидимая, но для тех, кто умел читать лица, вполне говорящая: Бумеранг летит быстро, Инес. Джулиано снова повернулся к Молли. Его лицо было непроницаемо. Он не повышал голос, не делал ни единого резкого жеста, но всё в его тоне заставляло дрожать. — Если ты не справляешься со своими обязанностями здесь, — сказал он, — я могу отправить тебя туда, где ты с ними точно справишься. Слова упали как топор. Глаза Молли расширились. На секунду она перестала дышать. — Нет… я… конечно, справлюсь! Всё будет как надо. Я всё улажу, всё исправлю! — затараторила она, резко покраснев. Джулиано уже не слушал. Он снова взглянул на Лизу, быстро, колюче, словно решая, пригодна ли она к дальнейшему использованию. Потом отвёл взгляд, как будто и она, и Молли, и вся эта сцена были для него просто частью интерьера. Декорацией в театре, где играл он — единственный режиссёр. Эйлин молчала, чувствуя, как пальцы сводит от напряжения. Его слова про обязанности, про "туда" всё было ясно и без пояснений. Она не знала, где находится этот "туда", но была уверена: обратно из этого места не возвращаются. Меньше всего на свете Джулиано любил, когда кто-то осмеливался тронуть то, что принадлежит ему. В этом заключалась не только сущность его власти, но и глубинная, почти животная черта его характера — собственничество, доведённое до абсолюта. Он мог ломать, убивать, унижать, но только он. Никто другой не имел права оставить царапину на его собственности, будь то здание, имя или женщина. И сейчас, глядя на Лизу, всё в нём противилось тому, что он видел. Ссадины на её коже, тонкая повязка, скрытая под волосами, едва уловимая бледность. Она была не в лучшем состоянии, но держалась прямо, как будто сама несла свет со сцены. В ней было что-то иное, неуловимое, но ощутимое. Гордость. Презрение ко всем, кто сейчас жадно пялился на неё из тени. И достоинство, которое казалось почти нелепым в этих стенах. Он ощутил, как это его задело. Как заноза в пальце, о который ты даже не заметил, как порезался, но которая даёт о себе знать каждым прикосновением. Это было не желание. Это было не вожделение. Это была… эмоция. Настоящая. Она не вписывалась в его систему координат. Потому он оттолкнул её. Внутри. Запечатал, захлопнул, как крышку рояля. И пошёл прочь. Быстрым, чётким, почти хищным шагом. Он искал кого-то. Эйлин осталась стоять. Неуверенность была коротким импульсом. Она не знала, что делать дальше. Молли исчезла, а её собственные мысли, как разбитое зеркало, отражали всё и ничего. Боль в голове пульсировала всё сильнее, каждый аккорд музыки бил по вискам, как молот. Но тело держалось. Прямо. Чётко. Словно кто-то другой, не она, продолжал двигаться внутри этого образа, не давая упасть. И тут — движение. В стороне, среди теней. Мелькнула знакомая фигура. Сердце пропустило удар. Её уставший мозг медленно пытался соотнести образы, но не успел, Джулиано остановился. Резко, как отрезал воздух. Обернулся. И, не сказав ни слова, жестом, коротким, властным, как команда, — позвал её к себе. Она не раздумывала. Сделала шаг. Один, второй. Походка была уверенной, но за этим стоила нечеловеческая концентрация. Каждый шаг отдавался болью. Она чувствовала, как подкашиваются колени, как мир вокруг мерцает. Но продолжала идти. Как шла бы на бой. Без права сдаться. Джулиано стоял у массивной колонны. Возле него ещё один мужчина, в возрасте, с прищуренными глазами. Тот, кого она не раз замечала в клубе, но имя так и не вспомнила. Они что-то говорили, но, заметив её, тот второй отступил. Ушёл. Остался только он. И она. Джулиано не смотрел на неё сразу. Он будто ждал. Проверял. Выдержит ли она паузу. Примет ли правила. Лишь когда она приблизилась вплотную, он наконец поднял взгляд. Глаза карие, тёмные, и в них — ничего. Никакого тепла. Только контроль. — Что с тобой, Лиза? — спросил он, и его голос был… удивительно мягким. Но от этого не менее опасным. Эйлин не ответила сразу. Она поняла, что здесь нельзя врать в лоб. Но и слабость показывать нельзя. — Упала, — коротко ответила она. — Уже в порядке. Джулиано кивнул, но в глазах не мелькнуло ни тени доверия. Он продолжал смотреть, будто силой взгляда мог выжечь из неё правду. Не ту, что звучала словами — а ту, что пряталась под кожей. Мужчина наклонил голову едва заметно, словно примериваясь к новой фигуре на доске. Лиза, или та, кто теперь прятался под её маской, стояла перед ним спокойно, даже чересчур. И именно эта уверенность будила в нём настороженность. В этот момент кто-то из гостей, проходя слишком близко, задел её локтем. Незаметно, почти небрежно. Но удар пришёлся в точку, и Эйлин качнулась, будто от волны. Её тело, и без того измотанное, среагировало молниеносно, вспышкой боли и резким побледнением. На лице отразилось то, что она так старательно скрывала: физическая усталость, ломота, боль. И ещё — изнеможение. Почти предельное. Джулиано заметил. Конечно, заметил. Его взгляд стал тоньше, опаснее. Он подался чуть вперёд, будто хотел поймать момент слабости, разглядеть её, разобрать по кусочкам. Но Эйлин не дала ему ни шанса. Она распрямилась, выдохнула через улыбку, лёгкую, беззаботную, почти девичью. — Всё в порядке, — сказала она негромко и кивнула кому-то из мужчин, оказавшихся рядом. — Спасибо. Тонкая, нарочитая благодарность. Улыбка. И всё в ней снова стало на свои места грациозная стойкость, спокойствие и ровный голос. Но Джулиано не отвёл взгляда. Он молчал ещё пару секунд. Внутри него что-то шевельнулось, не мысль, скорее инстинкт. Та самая звериная чуйка, которая спасала ему жизнь в делах куда более грязных, чем клуб и танцовщицы. Он чувствовал, перед ним не просто испуганная кукла. Не просто игрушка, которую можно повертеть в руках и забыть. В ней что-то изменилось. Что-то едва уловимое. Слишком прямой взгляд. Слишком выдержанный ответ. Слишком правильная реакция. — Иди, — сказал он наконец. Тихо, но властно. — Отдохни. У тебя был… непростой день. Он сделал шаг в сторону, уже не глядя на неё. Легко щёлкнул пальцами, коротко, в сторону Молли. Та поняла без слов: девушку следует отпустить. А сам повернулся и направился прочь, к дальнему выходу. В сторону узкого коридора, где за дверью с глухим стеклом прятался кабинет врача. Ему нужно было поговорить с Филом. Срочно. Лично. Что-то не сходилось. И он собирался это выяснить.