Глава 3. Возвращение в Воробьиную комнату

Солнце медленно пробиралось сквозь рассветную хмарь, отбрасывая тусклые полосы света на пол и древесные панели стен. Дом был ещё полон утренней тишины, той хрупкой, почти церемониальной, когда даже слуги кажутся тенями, а шаги теряются в коврах. Эйлин остановилась у двери в кабинет, постучала легко, дважды. Молчание. Ни движения внутри, ни голосов. Витторио, похоже, уже уехал. Или ещё не вернулся. Она толкнула ручку и вошла. Тот же полумрак, тот же аромат табака и дерева. Кабинет выглядел как всегда строго, выверено, безупречно. Она прошла к столу и, не торопясь, достала из складки платья тонкий конверт с запиской. Чистый, без подписи. Только короткий перечень того, что ей было нужно. Никаких лишних слов. Она положила его точно по центру стола, чуть подвинув, чтобы не касался лампы. Всё должно быть на своём месте, это Эйлин понимала инстинктивно. Собиралась уже развернуться, но взгляд зацепился. Под аккуратной стопкой папок, та, что выбивалась. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы выскользнул угол обложки.На нём виднелась не вся надпись, а только фрагмент. Но этого было более чем достаточно: «…олвин». Она застыла. На одно дыхание. Любопытство было моментальным, почти рефлекторным. Оно всколыхнулось внутри не глупым порывом, а острым, направленным желанием понять. Кто она. Кем была женщина, чьё тело теперь стало её. Какие у неё были слабости, ошибки, тайны. И почему это досье здесь, у Витторио, в самом центре его мира. Эйлин медленно потянулась, приподняв край верхних листов. Папка старая, с тиснением, аккуратно подшитая. На титульной «Элизабет Колвин». Тут же фото. Портрет, газетный, архивный, не самый удачный. Она смотрела на саму себя, но с той неуловимой разницей, как смотришь на двойника: знакомые черты, но взгляд... другой. Слабее. Честнее. Пальцы замерли. Хотелось открыть, прочитать, но…Нет. Она знала, что делать — не трогать. Не читать. Уйти. Это не страх. Это инстинкт. Профессиональный. Мафиозный. Семейный. Эйлин выросла в мире, где чужие документы — мины. Где даже взгляд может быть ловушкой. Где каждый лист бумаги охраняется не замками, а кровью. Слишком рискованно. Не сейчас. Она уже отступила от стола, когда раздался тихий, выверенный голос: — Смотрю, вы тут как дома. Она обернулась медленно. Без суеты. В дверях стоял Лука. Его фигура отбрасывала длинную тень, как силуэт на церковных витражах. Старик в дорогом пальто, вычищенных до блеска ботинках, с тростью, которую он, впрочем, никогда не использовал по назначению. Она была у него скорее символом, чем опорой, как скипетр для епископа. Или шило для палача. Глаза его, тусклые, сероватые, были колкими. Не от злости, от презрения. Он окинул её взглядом, почти медицинским, не столько раздевая, сколько разрезая. Она знала этот взгляд. Мужчины, которые считают, что ты — ошибка. Особенно если ты молода, не из их крови и при этом смеешь быть чем-то большим, чем украшением кресла. — Что вы здесь делаете? — тихо спросил он, будто сомневаясь, стоит ли говорить слово вы с заглавной буквы. Эйлин не моргнула. Даже не отвела взгляда. — Оставляю записку, — ответила она с холодной вежливостью. — Мы с Витторио договорились. Она подчеркнула имя Витторио намеренно. Не босс, не синьор Пьюзо. Между строк — месседж: между ней и ним личная договорённость. Вне иерархий. Вне чужих одобрений. Лука нахмурился. Медленно вошёл в кабинет, и как только пересёк границу ковра исчезла вежливость. Осталась только старая, хищная злоба. — Ты в кабинете моего босса. Один на один с его бумагами, — проговорил он, не повышая голоса, но с тем прицельным напряжением, будто слова могут выстрелить. — Девочки из «Воробьиной комнаты» обычно сюда не ходят. Эйлин сделала шаг в сторону. Медленный, небрежный. Отошла от стола. Выпрямилась. Вытянула шею, легко, будто оценивает его. Как крупная хищница оценивает старого шакала. — Я не девочка. И я здесь не из «Воробьиной комнаты», — её голос прозвучал спокойно, почти лениво. — А по делу, которое касается только меня и Витторио. Молчание. Он не ответил, только смотрел. И пытался что-то прочесть в её лице. Найти привычную Колвин, ту, что прятала глаза, комкала пальцами край юбки, говорила «извините» чаще, чем дышала. Но не находил. Перед ним стояла другая. Не просто спокойная. Презрительно равнодушная. Как будто его присутствие не угроза, а шум за окном. Как будто он не консильери клана Пьюзо, а просто пожилой итальянец, которому давно пора на пенсию. Она кивнула коротко, без тени улыбки. — Думаю, разговор окончен. И, развернувшись, вышла из кабинета, так, будто ничего не случилось. Ни укола совести, ни напряжения в плечах. Только ровная спина и лёгкий шаг. Лука остался стоять у стола. Подошёл. Увидел конверт. Поднял его. Поднёс к носу. Бумага пахла чем-то острым и дорогим, но не духами. Выбором. Решением. Он долго смотрел ей вслед, уже в пустой дверной проём. И впервые за долгое время почувствовал: он не понимает, кто она такая. Но чувствует — эта женщина опасна. Ближе к вечеру Витторио вернулся. Дом наполнился короткими эхом шагов, глухим звуком захлопнувшейся двери, приглушёнными голосами. Он был не один, рядом шел Нино, за ними ещё двое, мужчины с каменными лицами и одинаковой осанкой людей, привыкших держать за пазухой оружие и молчание. Проходя мимо лестницы, ведущей наверх, Витторио замедлил шаг. На одно короткое мгновение остановился, вскинул взгляд вверх. Где-то там, над его головой в комнате, которую ей отвели, была она. Комната гостьи, чьё поведение в последние сутки перевернуло знакомые карты. Она, которая теперь отвечала как босс, двигалась как актриса с кровью на каблуках и смотрела на него, будто знала больше, чем он сам о себе. Он задержался на секунду, вглядываясь в полумрак лестничного пролёта, и что-то мелькнуло в его взгляде не мысль, не эмоция. Пауза. Как будто искал ответ или вопрос. Но ни того, ни другого не нашёл. Продолжил движение. Шаг уверенный, выверенный, ровный. Вошёл в кабинет, захлопнув за собой дверь. Через несколько минут оттуда вышли двое. Один быстрым, деловым шагом, не оборачиваясь, покинул дом. Другой направился вверх по лестнице. Эйлин сидела у зеркала. Мягкий, рассеянный свет падал на её лицо, подчеркивая тени под глазами и тонкую линию губ. Волосы собраны, но небрежно, как будто каждая прядь сопротивлялась порядку. На ней халат, простой, из дорогой ткани, подаренный служанкой, но всё равно чужой. Врач, приходивший днём по распоряжению Витторио, оставил список препаратов, шепнул что-то слуге и поспешил удалиться, не задавая вопросов. Он не был глуп. Он знал, что не всё в этом доме нуждается в диагнозе. Боль в голове никуда не исчезла. Она пульсировала в висках, как неостановимый метроном. Почти привычная, как гул дождя, как звон в ушах после выстрела. И всё же временами она обострялась до невыносимого, словно тонкий нож начинал резать изнутри, с каждой секундой всё глубже. В такие минуты она стискивала зубы, хваталась за край раковины, или стены, или собственные плечи и ждала. А слёзы, предательские, подступали сами, не от слабости, от боли, почти звериной. Но вместе с каждым таким приступом приходили и воспоминания. Не её. Не Эйлин. Её. Элизабет Колвин. Они не обрушивались потоком. Не всплывали образами. Это были ощущения, фрагменты, обрывки. Смех за спиной. Голоса. Блеск витрин. Грязный подъезд. Ткань занавеса в клубе. Запах старого вина. Липкие пальцы на запястье. Зубная боль от лжи. Сначала бессвязно, как радиопомехи. Но с каждым разом яснее. Цепочка за цепочкой. Пазл за пазлом. И она, Эйлин, складывала себе из этих обрывков нечто целое. Лицо и судьбу той, чьё тело стало её оболочкой. Элизабет была… наивна. Не глупа, нет. Просто не готова к изнанке той жизни, в которую с упрямством лезла. В «Воробьиной комнате» она была как щенок, выброшенный в клетку со змеями. Колвин, росшая в глубинке, в доме с ухоженным садом, не знала, как пахнет страх в подвалах или как режется кожа, когда на тебя смотрит конкурентка в полумраке гримёрки. Её взгляд был прямым, слишком прямым и честным для города, где прямота убивает. Колвин была не готова. А Эйлин — готова всегда. Она смотрела на своё отражение и видела в нём не одну, а двух женщин. Одну — с изломанной судьбой и тенью страха в глазах. Другую — с острым умом, внутренней силой и хищным чутьём. И всё больше та, вторая, вытесняла первую. Заполняла собой. Эйлин прищурилась. В конце концов, у этой истории будет не только новый голос. Но и новая концовка. В дверь постучали. Ровно, с паузой. И прежде чем Эйлин успела что-то сказать, она отворилась, впуская мужчину лет тридцати — в идеально сидящем тёмном костюме, с лицом, будто вытесанным по чертежам из «Коза Ностры». Его глаза скользнули по комнате, остановились на ней. Ни приветствия, ни улыбки. Только: — Сеньор Пьюзо ждёт вас. Голос спокойный, вежливый, но в нём звучало не приглашение, а команда. Эйлин кивнула. Коротко. Чуть прищурилась, глядя на него в чертах что-то отозвалось, мимолётно. Что-то смутное, зыбкое, будто тень чужого воспоминания как ощущение от чужой обуви: вроде знакомо, но не твоё. Она не могла нащупать ни имени, ни ситуации. Просто чувство, что она его уже видела. Колвин видела. Но не она. Повернувшись к зеркалу, она быстро поправила волосы. Повязка на голове сместилась, девушка аккуратно сдвинула её, скрыв край бинта под прядью. Бледность на лице бросалась в глаза, глаза потемнели от бессонницы и боли. Выглядела она хуже некуда, но смотрелась при этом всё так же уверенно, как женщина, способная выйти в масле на арену с тиграми. Она хмыкнула про себя, вспоминая голос врача: «Вы медицинская аномалия, мисс Колвин. С такими травмами вы не должны быть в сознании. И уж точно не должны говорить так, как вы говорите». Аномалия. Он просто не знал, кого имел в виду. Аномалия — да. Но не медицинская. По лестнице она спускалась ровно, шаг за шагом, не показывая, насколько тяжело даётся равновесие. Мужчина, как молчаливый провожатый, шёл на полшага впереди. Остановился у двери в кабинет, толкнул её, не постучав. Не спросив. Просто открыл. Он знал: их ждут. Витторио сидел за массивным столом. Его поза, как и всегда прямая, собранная, он будто бы не просто ждал её, а уже знал, что скажет, и что она ответит. Лука стоял за его спиной — словно воплощение тени, недоверчивый, цепкий. Глаза у старика не мигают, взгляд пронзает, как шило. Он не скрывал антипатии. И не пытался. В кресле напротив сидел Нино. В отличие от Луки, он не напоминал бронзовую статую презрения. Его взгляд был живой, внимательный. Когда Эйлин вошла, он даже приветливо улыбнулся. Мужчина, что привёл её, бесшумно исчез за дверью. Витторио даже не повернул головы, просто кивнул в сторону и всё. Эйлин прошла внутрь, шаги её мягко глушились ковром, и в каждом движении чувствовалась стать. Не показная, не актёрская врождённая. Несмотря на синяки под глазами, перевязанную голову и осунувшиеся скулы, она держалась прямо, словно броня под кожей. Её нельзя было спутать с прежней Колвин, той, что смотрела на Витторио снизу вверх, с лёгким благоговением. Эта смотрела прямо. Ровно. Как равная. И всё же не равная. Потому что та, что стоит перед ними не просто женщина. Она из тех, кто знает, как работает темнота. Потому что самa часть её. Быстрый, внимательный взгляд скользнул по комнате, не просто осмотр. Так оценивают поле. Так проверяют, откуда выстрелит ловушка. Эйлин прищурившись, усмехнулась: — Прямо королевский приём. Надеюсь, это всё ради меня? — голос был шелковый, с оттенком едкой насмешки. — Чувствую себя подозреваемой на допросе… или драгоценной вазой. Всё зависит от угла взгляда. Лука тут же пренебрежительно фыркнул. Этот старик умел издавать такие звуки, будто его личное мнение о тебе давно уже высечено на каменной плите и плита эта валяется где-нибудь под ногами. Нино слегка удивился, но не подал вида. А Витторио... просто посмотрел на неё, будто эта фраза ещё один фрагмент мозаики, который нужно положить в нужное место. Он не стал её комментировать, не стал сбивать темп. Только сказал, спокойно, по делу: — История готова, — спокойно произнёс Витторио, не вставая. Его взгляд был прямым, сосредоточенным. — Всё, как ты просила. Он чуть подался вперёд, сцепив пальцы в замок на столешнице. Голос звучал размеренно, но за этой равномерностью чувствовался контроль — каждое слово выкладывалось, как камень в фундамент. — По легенде, тебя нашли на улице с пробитой головой, без сознания. Женщина, вышедшая за молоком, обнаружила тебя в подворотне. Перепугалась до дрожи, вызвала врача. Остальные дни ты провела у него, в бессознательном состоянии. Никто не знал, кто ты. Ни документов, ни имени. Врач боролся за твою жизнь. Эйлин слушала внимательно, не перебивая. — Сегодня утром, — продолжил Витторио, — ты впервые пришла в себя. Завтра тебя "найдут" люди Молли. Врач даст показания. Служанка всплакнёт, расскажет, как носила тебе холодные компрессы и молилась. Никто ни о чем не догадается. Всё чисто. Убедительно. Со мной тебя никак не свяжут. Он откинулся в кресле, глядя на неё спокойно, но пристально. Тот самый взгляд, под которым даже лёд может треснуть, но не она. Эйлин кивнула, не сразу. Приняла информацию, провела её через себя, как стратег сверяет план атаки по карте. — Что ж, звучит убедительно. Трагично. Чуть не умерла ради помады. Молли будет в восторге. — Лука фыркнул, но сдержался. Нино, напротив, чуть улыбнулся уголком губ, по-своему, даже тепло. Эйлин заметила, но не обратила внимания. Сейчас всё её внимание было на Витторио. Она слегка наклонила голову, разглядывая его с интересом. — Значит, теперь я официально воскресшая. Осталось только завещание написать на всякий случай. Лука скривился, как от вкуса дешёвого портвейна. Но снова молча. Эйлин не обратила на него ни капли внимания. Она перевела взгляд на Витторио и заговорила другим тоном, спокойным, чуть холодным: — Что насчёт второй просьбы? Витторио напрягся. Легко, почти незаметно, но Эйлин — охотница по натуре — уловила это движение. Он нахмурился. Наклонился чуть ближе, пальцы сцепились в замок. — Ты собираешься сказать, зачем тебе всё это? — Его голос был ровным. Он взглянул на неё чуть прищурившись — Это не ваше дело, Витторио, — произнесла она медленно, отчётливо, по слогам. — Но если уж так хочется знать… — она едва заметно вздохнула, — один человек должен мне, это упростит возврат. К тому же, еще исчезнет проблема, которая мешает нашему плану. Она сделала паузу. Не объясняя, не оправдываясь. Просто дала понять: всё имеет значение. Даже если кажется прихотью. И если уж ей нужно — значит, будет. В кабинете повисла тишина. Лука напрягся, его руки сжались за спиной. Нино перевёл взгляд с босса на женщину и обратно почти с интересом. Витторио выслушал её без единой тени удивления только короткий, почти незаметный кивок. Эйлин не ждала одобрения. Она сказала, как будет. — Всё будет готово. Ты получишь то, о чём просила. Завтра утром, перед тем как тебя отвезут… — он бросил взгляд в сторону Луки, словно что-то взвешивая, — врач сложит в сумку всё необходимое. Эйлин чуть склонила голову, будто в знак благодарности. Никакой покорности, просто вежливый отклик человека, который получил то, что хотел. — Хорошо, — произнесла она. И на полувздохе, чуть в сторону, как будто между делом, добавила: — Рада, что ты получил мою записку. И посмотрела. На Луку. Прямо. Холодно. Уверенно. На её губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка, не более чем тень эмоции, но в ней сквозил один недвусмысленный подтекст: ты проиграл, старик. В комнате воцарилась секундная, звенящая пауза. Все поняли. Лука не пошевелился, но в его глазах на миг мелькнула что-то отдалённое от привычной снисходительности раздражение, возможно, или слабое, почти оскорблённое удивление. Он ничего не сказал. Не имел права. Не здесь. Нино опустил взгляд, скрыв улыбку, появившуюся в уголках губ. Витторио же остался непроницаем. Он смотрел на неё всё так же спокойно, но чуть дольше, чем следовало бы. Внимательно. Взвешивая каждую грань этой партии. — Тебе стоит отдохнуть, — наконец произнёс он. — И собраться. На восходе мой человек отвезёт тебя в дом к врачу где тебя должны найти люди Молли. Она кивнула. Не поклоном, нет, как равная принимает указание от равного. Спокойно, точно, без театра. Развернулась и вышла, не оглядываясь. Не попрощавшись. Ни с кем. Когда за ней закрылась дверь, в комнате остались только мужчины. И воздух, в котором ещё витал след её слов, тонкий, цепкий, как след дорогих духов, оставленный на коже после касания. Он не пах, но ощущался. Настойчиво. Витторио молчал. Лука стоял, будто прирос к полу, руки сцеплены за спиной, взгляд упрямо опущен в пол, но челюсть сжата. Как будто он готов был сказать что-то язвительное, но удержал. Нино, напротив, слегка наклонился вперёд, положив ладони на край стола, задумчивый, внимательный, как человек, старающийся разложить нечто сложное на простые части, но не находящий нужной формулы. Никто не торопился говорить. Потому что даже незначительная фраза, брошенная женщиной в дверях, могла быть чем угодно. Меткой. Угрозой. Шахом. И все в комнате знали: Эйлин прекрасно осознавала, что делает. Она не была одной из них. Но она была кем-то, с кем стоило считаться. Витторио перевёл взгляд на дверь, за которой она скрылась. Взгляд его был долгим, непроницаемым. Потом он опустил глаза, провёл пальцами по ободку стакана, не говоря ни слова. Лука наконец подал голос, с нажимом, но глухо: — Она играет в свою игру, синьор. Не наша кровь. Не наш кодекс. — А ты уверен, что знаешь правила своей собственной? — отозвался Витторио негромко, не глядя на него. Наступила тишина. Настоящая. Тяжёлая. Она опустилась на плечи, как бархатное покрывало, сквозь которое не пробиться ни словам, ни эмоциям. А где-то за стеной скрипнула лестница. Эйлин уходила собирать вещи. И ни один из мужчин в комнате не мог быть до конца уверен, кем именно она на самом деле была. Но ясно чувствовали одно: она меняла расстановку фигур на доске. Утро настигло её раньше, чем хотелось. Даже раньше, чем положено. Глухой, настойчивый стук раздался в дверь, и вслед за ним осторожный голос, едва слышный, как тень: — Сеньорина… вас ждут внизу. Эйлин с трудом разлепила веки. Мир снова плыл перед глазами, будто реальность была нарисована на влажном стекле. Головная боль вспыхнула новой искрой резкой, живой, словно кто-то всадил нож ей в висок и провернул. Она не знала, спала ли. Или просто лежала, упрямо не двигаясь, между приступами воспоминаний и чернотой. Ночь слилась в вязкое месиво образов, лица, голоса, запахи. Холодный воздух, кровь на подушке, смех… чужой и её собственный. Но теперь пора подниматься. Потому что мир не станет ждать. Когда она спустилась вниз, в доме ещё царила полутень. Служанка, молоденькая, с опущенными глазами и руками, сложенными перед собой, вела её по коридору, где пахло воском, кофе и мужским парфюмом, въевшимся в стены. Витторио уже был на ногах. Или, скорее всего, вообще не ложился. Он, разумеется, выглядел безупречно, словно не ночь провёл, а только что сошёл с обложки модного журнала. Специального, разумеется, для итальянских мафиози. Чёрт бы побрал эту его идеальность. В столовой было прохладно. Воздух плотный, как занавес на сцене. В центре длинный стол, накрытый аккуратно, с точностью, присущей только тем, кто никогда не позволяет себе хаоса. Белая скатерть, серебро, тонкий пар над чашками. Витторио сидел на своём обычном месте, спокоен, собран, будто не ночь прошла, а неделя. Когда Эйлин вошла, он поднял глаза. Она выглядела хуже, чем накануне. Бледность лица стала почти прозрачной, под глазами тень, синяя и усталая. Повязка на голове аккуратно завязана, но не скрыла царапин и гематом, просвечивающих сквозь кожу. И всё же… она держалась. Не сутулилась. Не цеплялась за стены. Не просила ни помощи, ни слов поддержки. И это Витторио отметил первым. Он помнил ту Колвин растрёпанную, дрожащую, с большими глазами, полными страха. Ту, что пряталась за его спиной, когда Джулиано прислал пса за ней. Ту, что не знала, куда бежать и за что держаться. Он тогда спас её из великодушия. А теперь у неё другой взгляд. Другие движения. Та Колвин исчезла. И на её месте стояла женщина, похожая разве что внешне. Витторио не спешил заговорить. Он позволил себе несколько лишних секунд, чтобы наблюдать. Как она садится. Как берёт чашку. Как не опускает глаза. Интерес. Да, именно это он чувствовал. Не доверие. Не подозрение. А интерес, холодный и пронзительный, как клинок. Кто ты теперь, Колвин? И почему мне начинает казаться, что ты не просто стала другой, а всегда такой и была? Он откинулся в кресле, взвешивая её взгляд, прямой, твёрдый. Как у человека, которому не привыкли приказывать. И вновь подумал: вместо винтика в его плане, она стала задачей. Играющей на чужом поле. Но чертовски хорошо знающей правила. — Поешь, — сказал Витторио спокойно, кивая на сервированное ближе к ней блюдо. Там всё выглядело аппетитно, как всегда в этом доме, где даже завтрак напоминал пир для короля. Но стоило ей посмотреть на еду, как желудок сжался, будто вспомнил каждый приступ боли за прошедшие сутки. — Обойдусь чашкой кофе, — тихо ответила Эйлин, чуть морщась. Голова всё еще гудела так, будто там поселился оркестр из молотков. Он не настаивал. Просто кивнул, как кивают тем, кто имеет право знать предел своих возможностей. После этого за столом воцарилась тишина. Из тех, что не давят, но вытягивают мысли на поверхность. Каждый из них пил кофе, каждый думал своё. Эйлин смотрела в темнеющее дно чашки и пыталась сосредоточиться на дыхании, на температуре фарфора, на факте, что всё ещё держится на ногах. Сон был отрывочным, словно её разум пытался уловить сигналы с разных волн одновременно. И боль, постоянная, вязкая, отбрасывала в сны, как в чужие фильмы, вспышки, сцены, диалоги, лица Колвин, будто она сама вела с ней бесконечный диалог сквозь завесу. Витторио вдруг встал, плавно, бесшумно. Его движение было точным, выверенным, как и всё остальное. — Как только будешь готова, — сказал он, — мой человек отвезёт тебя туда, где тебя уже ждут. Всё подготовлено. Эйлин подняла взгляд. Кивнула. Он задержался лишь на мгновение, будто хотел что-то добавить, но передумал. Затем повернулся и вышел, оставив за собой шлейф аромата сигар и одеколона. В доме врача, которого для легенды подобрал Витторио, оказалось на удивление чисто и даже уютно. Старый кирпич, полированные деревянные полы, затейливая лепнина на потолке, тёплый свет ламп, всё дышало старомодно-надёжной обстановкой, в которой было легче притворяться пациентом, чем шпионкой, замешанной в мафиозной игре. Сам доктор оказался мужчиной в годах, с усталым, но добродушным лицом и голосом, каким, наверное, разговаривают с пугливыми ланями. Он осмотрел рану, обработал её, аккуратно перебинтовал и задал несколько дежурных вопросов, то и дело бросая на неё исподтишка взгляды, в которых смешивались профессиональное изумление и скепсис. Судя по лицу врача, он до сих пор не мог поверить, что она жива. А уж тем более — разговаривает, ходит и даже ухитряется не падать в обморок при каждом шаге. — С такими травмами… — пробормотал он себе под нос, прикрывая металлический лоток с инструментами. — Обычно таких… не привозят. Их приносят. Или не приносят вовсе. Эйлин хмыкнула, удобно устраиваясь на простынях. — Видимо, я — исключение, — сказала она с ленцой. — Медицинская аномалия, так сказать. Обрадуйтесь, доктор, вы только что вошли в учебники. Он что-то проворчал, но спорить не стал. Напоил её снадобьем с сильным снотворным эффектом, укрыл одеялом и пожелал отдыха. Она осталась в одиночестве. В комнате с плотными шторами, в тишине, нарушаемой только старинными часами на стене. Ей оставалось только ждать. Скоро сюда должна будет прийти Молли, а ей — изображать еле живую и ничего не помнящую жертву несчастного случая. Ирония в том, что для Эйлин, привыкшей действовать, притворяться бессильной — это, пожалуй, самая сложная роль.

***

Сознание возвращалось медленно, как будто кто-то разворачивал её из плотного кокона сна, слой за слоем. Сначала, ощущение лёгкости в голове. Настораживающей, почти подозрительной лёгкости. Не было гудящего эха боли, не было ощущения, что череп сжимают тисками. Впервые за всё это время — тишина. Потом, звуки. Голоса. Эйлин не открывала глаз, но мозг уже работал. Женский голос, визгливый, высокий, неприятный, как скрежет ножа по стеклу. Слегка истеричный. И другой, мужской более спокойный, мягкий, даже заискивающий. Словно он говорил с тем, чья истерика может обернуться катастрофой. Запахи. Вот что её насторожило окончательно. Это был не тот стерильный, лекарственный аромат, что витал в доме у врача. Здесь в воздухе чувствовалось другое: густой парфюм, горький табак, дешёвое виски и что-то резкое, отчего на языке появлялся металлический привкус. Где она? Женщина тем временем говорила: — …вы уверены, что это настолько серьёзно? У неё кровь из ушей не шла. Просто рассечение. — С таким ударом, как у мисс Доусон… — вкрадчиво ответил мужчина, и Эйлин почувствовала, как внутри всё сжалось, — …я бы вообще сказал, что она чудом жива. Такие обычно не выживают. И уж точно не приходят в себя без последствий. Поверьте, синяки и слабость — это ещё подарок судьбы. Доусон. Лиза Доусон. Вот чёрт. Она сдержала внутренний вздох, едва не скривившись. Да, точно — Лиза Доусон. Прикрытие Колвин для работы в «Воробьиной комнате». А теперь это её прикрытие. Эйлин мысленно чертыхнулась. Переплетение имён, ролей, легенд. Удивительно, как она ещё не запуталась, кто она на самом деле. Но сейчас не время разбираться. Пока она — Лиза. Лиза, которую едва не убили. Лиза, которую ждут. Лиза, которая не должна открывать глаза слишком рано. Снова заговорила женщина. Голос резкий, дрожащий, срывающийся то на истерику, то на гнев. Эйлин мысленно приподняла бровь. Даже не открывая глаз, она могла нарисовать её женщина в дорогом платье, на каблуках, с излишком духов и с ядом под кожей. — Чёрт бы побрал эту Доусон! — сдавленно, зло, и в этом «чёрт» прозвучало почти как «меня». — Скоро вернётся Джулиано, и он будет в ярости! Она его новая игрушка. Временная, конечно, но он явно ещё не наигрался. А теперь… теперь всё летит к чёрту! Он сорвётся на мне! Мне же достанется и за то, что я её недосмотрела, и за бардак, который это вызвало! Раздались шаги, каблук ударил по полу, резкий, нетерпеливый. — Он обвинит во всём меня, — процедила она уже тише, но с таким ядом, что воздух в комнате будто стал гуще. — Мне придётся выкручиваться. Срочно. Нужно понять, как это вообще произошло. Кто её так отделал? Если я успею найти виновного у меня будет шанс. Хоть маленький… Голос стал ближе. Эйлин почти физически почувствовала, как Молли склонилась над кроватью. Её духи были слишком резкие, слишком сладкие, слишком… дешёвые. — Как думаешь, Фил, есть шанс, что она очнётся? — в голосе теперь сквозила не забота, нет. Ужас. Страх перед чьим-то гневом. — Тот старик сказал, что она приходила в себя. Я хочу знать очнётся она или нет? Мужчина, должно быть тот самый Фил, напрягся. Голос дрогнул, стал вкрадчивым, почти жалобным: — Боюсь… сейчас всё на воле Божьей, мисс Молли. — Он сглотнул, это было слышно. — Я сделаю всё, что смогу. Но… не могу обещать. Молчание. Тягучее, тяжелое, как смола. — Сделай так, чтобы она очнулась. — Голос Молли стал ледяным. — Что угодно. Понял? Эйлин слушала молча, даже дыхание держала ровным, почти незаметным. Ничто в её теле не выдало того, что она уже здесь. Сознательная. Думающая. Анализирующая. Молли, значит. Та самая. Хозяйка клетки. И в её голосе страх. Не за Лизу. За себя. За последствия. За Джулиано. Эйлин мысленно усмехнулась. Значит, всё же не такая уж она и великая. Боится, прячется за голосом, за приказами, за чужими руками. Угроза Джулиано оказалась сильнее, чем показное высокомерие. Что ж, Молли. Это многое объясняет. Эйлин по-прежнему не открывала глаз. Но теперь она знала, как сыграет эту партию. На карту поставлены не только её шансы на возвращение, но и нечто большее — влияние. Контроль. Понимание того, кто здесь действительно держит ниточки. И когда она откроет глаза это будет начало следующего хода. Нужно понять, как действовать дальше. Эйлин лежала неподвижно, как мраморная статуэтка в витрине, а внутри неё уже крутился стратегический механизм. Мысль за мыслью, расклад за раскладом. Прикинуться потерявшей память? Она мысленно усмехнулась — звучит как клише из дешёвого мыльного сериала. Осталось только захлопать глазами и жалобно прошептать: «А где я?.. Кто я?..» Тихая и послушная? Тоже не худший вариант. Немного заторможенная, испуганная, благодарная за заботу — идеальный типаж для «бедной Лизы», которую так неудачно приложили об асфальт. Безопасно. Предсказуемо. И самое главное не вызовет подозрений. А может… сразу показать, что к чему? Сорвать покровы, встать, выпрямиться и сказать: «Здрасьте, я не та, за кого вы меня держите, и уж точно не ваша кукла». Но нет. Нет, это плохая идея. Очень плохая. Не стоит показывать зубки раньше времени, — почти вслух сказала себе Эйлин. — Одного Витто с его взглядом прожигающим стены уже достаточно, чтобы ходить на цыпочках. А теперь ещё и Молли, на грани нервного срыва. Слишком много оголённых нервов в одной комнате. Хорошо. Будем играть в белую и пушистую. До поры. Своевременно забывчивую, слабую и неопасную. Бездомного котёнка в шторм. Главное — терпение. А уж терпеть Эйлин умела. Особенно когда от этого зависела её жизнь. Не в характере Эйлин было долго лежать без дела и без права на действие. Это словно завести хищника в клетку и ждать, когда он приручится. Ха. Смешно. Хищники не приручаются, они выжидают момент. Так что уже на следующий день Эйлин «пришла в себя» к изумлению лекаря Фила и радости Молли, которая тут же начала щебетать над ней своим визгливым, тягучим голосом, как оса у уха. Её радость была настолько фальшивой, что у Эйлин чесались кулаки от желания приложить кого-то аптечной бутылкой по темечку. Хотя бы для баланса справедливости. Пришлось сыграть партию по новым нотам. Она разыграла потерю памяти. Не полную, нет, просто «нечёткую», с провалами. Мол, всё как в тумане, лица, улицы, шаги, вспышка боли и всё. Кто, где, почему — неясно. Она говорила это с такой интонацией, будто действительно была напуганной и сбитой с толку. В глазах растерянность, в голосе робкая благодарность, в поведении мягкость и уязвимость. И сработало. Молли заметно выдохнула. Как только стало ясно, что Лиза, бедняжка, ничего не помнит, весь её страх испарился. Исчезла паника в глазах, исчезли крики на персонал, исчезла нервная дрожь в пальцах, сжимавших сигарету до фильтра. Она снова стала собой язвительной, фальшиво заботливой, хищно спокойной. Но не только Молли почувствовала облегчение. Инес — главная звезда «Воробьиной комнаты», гордость зала и личная любимица Джулиано до недавнего времени, выдохнула куда тише, но с куда большим облегчением. Именно она, узнав о новой «игрушке» босса, не стерпела. Инес выжидала. Она знала, что Лиза отправится за покупками, по мелочи, как обычно, в соседнюю лавку. Обычное дело, и как раз потому удобный момент. Когда Лиза вышла одна, Инес, не привлекая внимания, пошла следом. В лицо бил ветер, улицы были почти пусты и подворотня, старая, с облупленной кирпичной стеной, оказалась идеальным местом. Она не сомневалась. Не колебалась. Тяжёлый камень был заранее приготовлен, острым краем угодил точно в основание черепа девушки. Один удар. Точный, беззвучный. Ни крика, ни драки. Инес бросила камень, вытерла руки и ушла. Всё было спланировано: если Лизу не найдут то она умело убедит всех что та сбежала. Если найдут мёртвой, ну, не повезло. Но Лиза вернулась. Живая. И с тех пор Инес жила с этим липким холодом внутри. С каждой минутой, с каждым взглядом на девушку, что теперь, якобы, ничего не помнит. Спустя время Инес поверила. Она хотела верить. Потому что если бы Лиза вспомнила, Молли бы не церемонилась, Джулиано — тем более. В этом доме не жалели ни танцовщиц, ни бывших фавориток. Здесь выживали только самые беспринципные. Убедившись, что память девушки — чистый лист, Инес снова принялась за своё. Подколки, язвы, демонстративное презрение, мелкие козни и подставы. Всё как раньше. Как будто в том переулке ничего не случилось. Вот только Инес не знала одного. Перед ней больше не Лиза Доусон. Не наивная, послушная, цепляющаяся за жизнь, но не способная ею управлять, девушка. Перед ней — Эйлин. И Эйлин не играла по чужим правилам. Она не кричала, не жаловалась, не огрызалась. Она запоминала. Каждый укол. Каждую подлость. Каждую тень, мелькнувшую в глазах врага. Она уже разложила фигуры на доске. И партия началась. А Инес пока даже не поняла, что её поставили на линию огня.