Принцесса в башне

      Алиса проснулась от тишины.       Не было привычного шепота горничных за дверью, не скрипели половицы под быстрыми шагами лакеев, не звенел поднос с утренним чаем. Только ледяной ветер стучал в оконное стекло, будто напоминая: «Ты одна».       Она села на кровати, и всё тело заныло — не от болезни, а от пустоты. Вчерашний гнев отца отложился на стенах, словно гарь после пожара.       Платье лежало на стуле — не приготовленное с вечера, не выглаженное. Пришлось затягивать шнуровку самой, и корсет давил ребра, будто мстя за неловкость. Никто не подал полотенце, когда она умывалась. Вода была нагретой, но её явно принесли до того, как она проснулась, и потому она успела остыть.       Алиса подошла к окну. Двор заметён снегом, даже следов нет — будто мир забыл, что здесь кто-то живет. Она пнула ногой комод — посильнее, чтоб услышали. Может, тогда о ней вспомнят? Алиса зашипела от боли и упала на кровать, вцепившись в одеяло.       Раньше она бы раскрыла анатомический атлас.       Раньше писала письма новым знакомым с Бестужевских курсов.       Раньше…       Но теперь нельзя.       Часы на камине тикают громче обычного — будто смеются. За дверью скребётся мышь. Теперь это её единственный гость. Алиса закрыла глаза.       Может, если она пролежит так до вечера, время сжалится и умрёт вместе с ней?       Алиса лежит на своей широкой кровати, разглядывая балдахин. У неё забрали практически всё, чем она так интересовалась, и теперь ей остаётся выбирать из очень ограниченного списка дел: посидеть в кресле, полежать на кровати, порисовать за столом на найденном под кроватью альбомом угольком.       Если утро и могло показаться скучным до этого, то Алиса готова забрать свои слова назад — сейчас было смертельно скучно.       Ключ в замке щелкает новогодним салютом.       Интересно.       Несколько служанок — незнакомых, Северининых — впархивают в комнату, вместо крыльев в их руках трепещут портновские сантиметры, ленты и отрезы ткани.       — Алиса, как же у тебя мрачно! — всплескивает руками мачеха, принося и ставя в пустую вазу букет. — Надеюсь, эти цветы хоть немного поднимут тебе настроение.       — Живые цветы? Посреди зимы? — хмыкает Алиса, приблизившись.       Каллы точно что-то значат, помнит она, но вот что?       — Выращены в личной оранжерее Трубецких, князь прислал их тебе, чтобы порадовать.       — А с чего бы мне грустить? С того, что отец отобрал все мои книги? — Алиса возмущённо вскидывает подбородок, но тут одна из девушек, что уже успели окружить её, пробует обмерить её талию, и она отстраняется, выставив руки вперёд, защищаясь от служанок. — И с чего это вдруг он решил загладить вину новыми платьями? Не лучше ли вернуть всё то, что он сгоряча приказал убрать? И неплохо было бы купить те, что он сж…       — Девочка моя, это не подарок, — обнажает в улыбке мелкие зубки Северина. — Пожалуйста, разденься. Они снимут мерки для твоего свадебного платья.       Кажется, мир пошатнулся. Или это она сама пошатнулась?       — То есть… свадебного?       Алиса пятится, во все глаза разглядывая мачеху, точно видит её впервые.       — Нет, это, должно быть, какая-то ошибка? Я ничего не…       — Никакой ошибки быть не может, девочка моя, — Северина делает нетерпеливый взмах пальцами, и служанки снова окружают Алису.       Портновские ленты протягиваются от ее плеча до кончиков пальцев, другая лента обхватывает плечо, замеряя обхват, третья тянется по спине к полу, а ещё одна точно гадюка, обвивается вокруг шеи, Алиса чувствует, что змеиные кольца обвиваются всё туже и рвёт с шеи пёструю ленту, смахивает булавки с кожи, точно пауков с колючими когтистыми лапками.       — Аркадий Михайлович человек благородный, состоятельный, не лишённый чести и и преисполненный уважения к Вам, он составит достойнейшую партию графине рода Вяземских. Ваш батюшка считает, что князь как никто способен защитить такую утончённую натуру, как Вы, Алиса.       Северина наступает, медленно, неуловимо, переступает осторожно, но Алисе заметен каждый её шаг — никакими сладкими речами ей не удастся подкупить Алисино чутьё. Она отступает к дверям спальни, в свой последний отплот.       — Неужели не хотите стать княгиней?       — Нет!       Алиса успевает и сама удивляется, как у неё хватает сил захлопнуть двойные массивные двери, она щёлкает ключом в замке и ощущает, как сердце бешено стучит в ушах, перебивая звуки по ту сторону.       — Никогда!       В дверь никто не стучит, не пробует в неё ломиться, не дёргает дверные ручки, но она чувствует людей за плотным деревом.       — Я ни за кого не выйду! Я не выйду замуж ни сейчас, ни через год, ни через десять лет! — Алиса сползает на пол, прижимаясь спиной к дверям, она прячет лицо в острые колени, вцепившись в резную ручку, готовая защищать этот маленький оставшийся у неё мирок. — Прочь! Убирайтесь! Я не желаю никого видеть!       Между ними тяжелые двери из толстого дуба, но Алиса слышит шепот Северины прямо над ухом.       — Ты прекрасно знаешь, что ничего не изменить, Alice.       Северина надевает маску величайшего расстройства, но даже скорбный тон её голоса не может убрать улыбки с лица.       — Вы успели снять мерки?       — Да, госпожа, — служанки склоняют головы как одна, выстраиваясь рядком.       — Тогда нам здесь больше нечего делать. Пошли вон!       Уходя, она не забывает повернуть ключ в замке, и этот поворот в замочной скважине разносится по комнатам выстрелом.       Алиса от такого замыкается, от её былого шума и возмущения не остаётся даже тени, оставшийся день она проводит в полной тишине, погрузившись в себя. И кажется, что она где-то не здесь, слишком уж пустые у неё потухшие глаза и поджатые губы. Служанка, подающая заточённой в четырёх стенах Алисе ужин, замечает неладное и сообщает графу, тот отправляет в западное крыло домашнего врача, но единственное, что он может вывести — сильное нервное потрясение. Это ничего, — говорит Северина, обвивая тонкими руками шею графа в кольцо (отчего-то ему вдруг вспоминаются бесчисленные кольца питона из зоосада, что душит своих жертв в смертельных объятиях). Многие невесты очень волнуются перед свадьбой, всё-таки это действительно очень волнительно, говорит она и щекой трётся о плечо Николая Николаевича. Граф задумчиво смотрит прямиком в камин. Пожалуй, он всё-таки раскаивается за ту вспышку гнева, что охватила его. Иногда он забывает о том, что Алиса — всё та же болезненная девочка с прожилками венок на коже. А теперь он самолично отдаёт эту девочку чужому мужчине. Нельзя, нельзя так…       — Nicolas, я знаю, как сильно ты её любишь, но девочке пора взрослеть.       — Может быть, ты и права, mon amour, — шепчет Вяземский, — может, и права.

***

      Алиса совершенно безвольно, как амёба, плетётся в спальню после десятого удара маленьких часов на каминной полке — одной из немногих вещей, что у неё остались.       Теперь от былых прогулок с мисс Джексон не осталось ничего, кроме полушубка на вешалке. Даже мисс Джексон. Она даже не успела с ней попрощаться. Алиса корила себя за то, что не добилась этой последней встречи, не сказала всего, что так давно хотела высказать своей бонне, признаться, как давно она любит её и успела привязаться сильнее, чем к наставнице. Мисс Джексон воспитывала её вместо матери последние десять лет Алисиной жизни, за это время она стала кем-то больше, нежели гувернанткой, кем-то вроде… названной матери?       Пускай больше у них не осталось милых вечеров за рукоделием, уроков хороших манер и милых безделиц по праздникам, Алиса не может не проводить её. Хотя бы так.       Она укрывает плечи тёплой шалью — подарком наставницы — и просовывает озябшие ладони в рукава полушубка. Такую прогулку никто не может ей запретить, это всё ещё её спальня и её балкон. Алиса выбрасывает себя навстречу бодрящему морозу.       За время её заточения здесь мало что изменилось. Только снега стало больше, дверь впускает в комнату волну снежинок, что смахивает ветер с шапки на балюстраде, снег пересекает порог уверенно, как белый кот, вернувшийся с охоты, только добычу оставляет на пороге. Крошечная птица уже покрывается белым покрывальцем, недвижимая и сжавшаяся в сплошной перьевой шар. Алиса берёт бездушное тельце в ладони, рассматривает внимательно крохотный клювик, закрытые глазки-бусинки, но спохватывается, забегает обратно, кутает птицу в свой платок и складывает в подвинутое к самому камину кресло. Простоволосой она возвращается на балкон.       Вместе с ветром Алиса смахивает нанесённый на перила снег и ложится животом на холодный мрамор, перегибаясь через ограду, заглядывая под него. Теней от окон нет, значит, никто на первом этаже не станет свидетелем её слабости.       — Если бы Вы только были рядом, мисс Джексон, — со вздохом Алиса выравнивается и обращает лицо к луне, разорванной, отломленной где-то посередине, неполной, как сама Алиса сейчас. — Вы бы точно посоветовали, что мне делать. Я не справлюсь одна сейчас. Я…       Слезы душат её, Алиса чувствует, как щеки покалывает мороз, прибирающий к себе влагу, и вытирает лицо рукавом. Здесь, наедине с собой, можно быть откровенной, можно не бояться эмоций и говорить как есть, не стесняясь.       — Господи, прошу, помоги мне! Я умру, если выйду замуж за князя. Я не смогу жить так, лучше умереть. Не надо ничего, ни денег, ни нарядов, ни украшений, прошу тебя, забери всё, только не замуж за него! Мисс Джексон… Мама…       Алиса коленями острыми ударяется об припорошенный мрамор пола, ноги больше не держат её, а руки слабо скребут балюстраду, тщетно ища опору. Она садится прямиком на снег, чувствуя, как медленно тяжелеет намокающее платье, но не может выпустить из рук холодную каменную перекладину балкона, сотрясаясь в рыданиях всем тщедушным тельцем.       — Пожалуйста…       Слёзы капают в снег, прожигая крохотные лунки.

***

      Когда Алиса, вконец ослабевшая и продрогшая до костей, возвращается в комнату, какое-то неуловимое движение заставляет её поднять голову.       Маленькая птичка, не похожая ни на воробья, ни на синицу, ни на какую другую из известных ей птиц, сидит на спинке кресла и внимательно смотит на неё, распушив подсыхающие пёрышки.