Пролог.

      Pov Алексей.       *2016 год. Сирия, боевые действия вблизи северной окраины города Дамаск*       Очередная гражданская война в арабском государстве. Город частично охвачен огнём от недавно взорвавшихся снарядов, а террористы чинят беспредел на улицах, грабя дома и проявляя насилие в сторону женского населения. Сирийские военные не справляются со злостью этих сепаратистов, и поэтому на помощь отправили российские войска.       И я, Алексей Аверьянович Архипенко, капитан танковых войск, проходивший службу под Вологдой, не стал исключением. Не могу сказать, что во мне есть прям такой ярый патриотизм, но когда целостность страны в опасности, то почему бы и не дать отпор.       — Лёш, милый, как ты там? — спросил любимый женский голос, который я услышал из динамика своего смартфона.       — Оксан, всё в порядке. С отрядом собираюсь на очередной рейд по Дамаску на поиски сепаратистов, — ответил я.       — Скоро вернёшься с этой войны, Лёш? — мне показалось или Оксана это таким взволнованным тоном спросила?       — Скоро, милая. С террористами разберусь и вернусь, — заверил я её. Честно признаюсь, со всеми этими боевыми действиями я начал скучать по обычной мирской жизни.       — Я люблю тебя, Лёш, — резко перешла на шёпот моя телефонная собеседница, отчего у меня сердце забилось быстрее.       — И я тебя, — не сдержал я улыбки, но понимал, что девушка её не увидит.       — Лёх, нам пора, — влез в мой разговор Димка Решетников. — Сухой уже рвать и метать начинает.       — Да, иду, — отозвался я. — Ладно, мне нужно уходить в рейд. Я тебе позже наберу.       — Обещаешь? — с некой надеждой спросила она.       — Обещаю, — соврал я. Да, я именно соврал Оксане, что я ей позвоню, поскольку боевые действия — ужасная штука. Сейчас ты ушёл живым, а через несколько часов тебя могут уже мёртвого в лагерь притащить.       Отключив телефон и отложив его в сторону, я застегнул камуфляжную форму для учений на оставшиеся пуговицы. Нацепив поверх неё бронежилет и зафиксировав его, я натянул на голову кепку и, схватив свой рюкзак, вышел из комнаты. Вышел навстречу опасности и вероятной смерти. Но кто, если не мы?       Выйдя на площадку базы российской армии, где у нас была припаркована техника, я подошёл к танку, возле которого был мой экипаж. Димка уже был там и вместе с парнями проверял готовность техники к походу в рейд.       — Как танк? — спросил я.       — В порядке, товарищ капитан. Работает как часы, — отозвался молодой парнишка с тёмной копной волос, в которых всё-таки проскакивала седина, и заострёнными чертами лица. Несколько месяцев пребывания на базе и ведения продолжительных боёв давали почву для стресса.       — Отлично, загружаемся и выходим, — ответил я.       Забравшись на машину и подобравшись к люку, я уже хотел закинуть рюкзак, как услышал басистый голос командира базы.       — Архипенко!       Обернувшись, я увидел стоящего у машины мужчину в полевой форме. В лучах яркого и палящего сирийского солнца сверкнули серые металлические звёзды полковника. Это как раз и был Сухой. Ну или Иван Павлович Суханов. Блять, ну что опять? Кинув рюкзак в кабину, я спустился с танка на землю и подошёл к офицеру.       — Товарищ полковник, по Вашему приказанию прибыл, — произнёс я, приставив правую руку к соответствующему виску.       — Лёша, рейд твоего отделения придётся отменить, — выдал полковник.       — Почему, товарищ полковник? — спросил я, не понимая.       — В ту часть города, куда вы собираетесь, начали лезть террористы. Там сейчас настоящая мясорубка, и поэтому принято решение перекинуть вас в другой квадрат, — будто заученный текст отчеканил мой собеседник.       Мы собрались в сторону северо-восточной части Дамаска, а именно — в Аль-Мидан, чтобы проверить, остались ли после боевиков какие-нибудь склады боеприпасов и уничтожить их совместно с сапёрами в случае обнаружения. Также наш рейд должен выявить, остался ли кто-то из жителей в живых в разрушенной части города. Если да, то эвакуировать их оттуда и доставить на базу для оказания помощи.       — И куда Вы нас отправляете? — поинтересовался я, протягивая ему карту города.       Иван Павлович взял её у меня и затем пальцем указал на один из районов. Алеппо — один из крупнейших внутренних городов Сирии, имеющий выход к Средиземному морю и немного далеко от нашей базы. Если судить по тем данным, которые разведка прислала недавно, бо́льшая часть населения покинула город ещё года три-четыре назад. А кто-то вообще остался лежать там и разлагаться от неправомерных действий боевиков. Но если они решили добить оставшуюся часть населения и взять город под свой контроль, то там начнётся настоящая мясорубка. Полковник вообще понимает, на что толкает меня и моих ребят?       Но Иван Павлович, Алеппо — самый лакомый кусок для боевиков, — попытался я возразить старшему по званию офицеру. — Он находится совершенно в другой стороне от нашей базы. А как же Аль-Мидан?       — Этим районом уже занимаются спецназ, мотострелки и инженеры, — ответил мужчина. — Архипенко, пойми, это приказ. Родина приказала, мы ответили «Есть!». К тому же, этот город боевики только наполовину уничтожили. Мы сейчас там нужны, так что бери своих парней, сапёров, собирай провизию и в путь. Кто, если не мы?       Услышав слова «Кто, если не мы?», я почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Эта фраза стала каким-то дежурным оправданием для любого сомнительного решения командования. Я прекрасно понимал, что приказ есть приказ, и оспаривать его — себе дороже. Но отправлять нас в Алеппо, когда там наверняка кишмя кишит террористами, казалось самоубийством чистой воды.       — Но там же мясорубка самая настоящая будет, если мы туда сунемся, — попытался возразить я.       — Лёш, ты же знаешь, что мы делаем с приказами? — спросил полковник как можно спокойнее, но я почувствовал, как воздух вокруг нас стал напряжённым. Да знаю я, что они не обсуждаются. Но серьёзно… Нас тупо отправляют на верную смерть.       Выслушав дополнительные инструкции от офицера, я вернулся к своим парням. Не знаю, заметили они или нет, но я чувствовал себя как в воду опущенный. Я понимал, что мы попадём в тот ещё замес и вряд ли оттуда выйдем живыми. Если выйдем вообще… Подойдя к танку, я взял шлем и натянул его на свою макушку. После разговора с полковником все мои движения были несколько рванными.       — Лёх, что случилось? Что тебе Сухой сказал? — спросил Дима, подойдя ко мне.       Посмотрев на него, я тихо вздохнул и ответил.       — Мы едем в Алеппо вместо Аль-Мидана, — произнёс я и заметил, как выражение лица сослуживца изменилось — оно стало бледнее простыни.       — Алеппо? Но там же мясорубка самая настоящая! — отозвался парень.       — Я Сухому тоже самое сказал, но ты же знаешь, что приказы не обсуждаются, — кивнул я, а затем добавил. — Даже самые рисковые.       — Если я там сдохну, он это Кате будет сам объяснять, — хмуро выдал Дима и залез на технику.       Я прекрасно понимал его тон, поскольку у нас нет гарантии того, вернёмся мы из Алеппо живыми или останемся там лежать подбитые сепаратистами, пока не умрём или эти сволочи не обезглавят. Меня тоже дома ждут так-то, поэтому я тоже переживаю не меньше Решетникова.       — Всё будет хорошо, Дим. Мы вернёмся живыми, — попытался подбодрить парня я, хотя понимал, что мои слова — хрень полная.       Забравшись в танк следом за своей группой, я занял место управления машиной, которое обычно принадлежит командиру. Запустив двигатель зверя на гусеницах, я с парнями выехал с площадки, сделанной под парковку военной техники, и направился в сторону Алеппо, путём к которому руководил Илья Алексеев, тот самый паренёк, что и готовил танк к нашему рейду.       Дорога до Алеппо выдалась долгой и утомительной. Учитывая, что танк — не автомобиль, пейзаж в смотровые щели, что заменяют окна в боевой машине, нельзя было рассмотреть в полной мере. Но габаритами чувствовалась разруха и запустение сирийской местности от постоянных обстрелов и боёв с боевиками и повстанцами. Илья уверенно вёл нас по разбитым от взрывов снарядов дорогам, избегая основных магистралей, которые наверняка продолжают контролироваться боевиками. Они ещё могли противотанковые мины заложить. Внутри танка царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора и иногда треском радиостанции, используемой для связи с базой. Каждый из нас молча обдумывал предстоящее сражение, готовясь к худшему.       Продвигались мы медленно, метр за метром. Боялись на противотанковую мину нарваться. Когда-то в Алеппо кипела жизнь, как и в других городах Сирии, которые оказались нетронутыми. Скорее бы уже со всем этим разобраться и вернуться домой. Устал я от боевых действий… Устал…       Илья внимательно следил за картой, указывая безопасные маршруты, а затем внезапно резко остановился, отчего мы с Димой на своих местах дёрнулись. Я едва успел уклониться от удара с металлическим сплавом танка, иначе шишка была бы мне обеспечена, несмотря на шлем.       — Илюх, ты чего? — спросил сослуживца Дима.       — Парни, мы нарвались на боевиков, — отозвался парень.       Сердце ухнуло вниз. «Нарвались» — это мягко сказано. Нарвались — это когда споткнулся о камушек или со шпаной в подворотне столкнулся. А тут, скорее всего, засада, и причём тщательно спланированная.       — Открыть огонь! — скомандовал я, не теряя ни секунды.       Димка тут же загрузил несколько боеприпасов в соответствующий отсек и в мгновение ока оказался за блоком управления ударной системы танка, а Илья начал крутить башню, выискивая цель. В смотровые щели виднелись руины зданий, испещренные дырами от пуль и осколков. Идеальное место для засады.       Внезапно раздался оглушительный взрыв. Танк содрогнулся, будто от мощного удара кулаком. «Подбили!» — пронеслось в голове. В этот момент Илья заорал:       — Слева РПГ!       — Делай дымовую завесу! — пытался прокричать я приказ сквозь оглушающий звук взрыва.       Димка открыл огонь из атакующей системы, пытаясь подавить противника. Я, стараясь маневрировать, двинул танк вперёд, подальше от эпицентра взрыва. Дымовая завеса начала заполнять пространство вокруг, создавая какую-никакую спасительную пелену.       Через мгновение раздался ещё один взрыв, но на этот раз он был дальше. Боевики пытались прицелиться и нанести нам сокрушительный удар, но созданный нами дым им мешал. Ха, не на тех напали! Я воспользовался моментом и вывел танк из зоны обстрела, попутно думая, что занять более выгодную позицию. Остановив машину за бетонными обломками, которые послужат хоть временным щитом, я скомандовал:       — Огонь по позициям!       Димка и Илья открыли шквальный огонь, разнося в щепки руины, за которыми могли укрываться боевики. Свиста пуль не было слышно из-за выстрелов пушки танка, но я чувствовал, как они царапают броню машины. Даже здесь, внутри танка, воздух пах гарью и порохом. Бой только начинался, и я знал, что победа будет нелёгкой. Но отступать было некуда. Без победы нельзя возвращаться! Но и подвергать жизни парней опасности тоже не хочется…       — Капитан Архипенко! Доложите, что у вас там происходит! — кое-как расслышал я хрипящую рацию.       — Говорит Архипенко! Мы попали в засаду в окрестностях Алеппо. Ведём бой, — доложил я, стараясь говорить четко, несмотря на грохот вокруг. — Нужна поддержка с воздуха, координаты высылаю.       Лязг металла, взрывы, крики — всё смешалось в оглушительную какофонию. Димка палил из пушки, не давая боевикам поднять головы, а Илья методично выцеливал огневые позиции противника. Я вёл танк, маневрируя между обломками и координируя огонь. В какой-то момент почувствовал резкий удар в бок машины — похоже, гранатомёт. Танк затрясло, внутри всё посыпалось и поднялась пыль.       — У нас пробита броня! — заорал Илья. — В заднем отсеке горит!       Не теряя времени, я скомандовал:       — Всем покинуть танк! Живо!       Похватав свои укороченные автоматы, я вместе с парнями выбрался из танка. Оказавшись на улице, мы отбежали подальше от горящего танка и залегли за ближайшими руинами, чтобы укрыться от взрыва, если таковой будет. И действительно прогремел. Причём, оглушительный такой, что нашу троицу немного землёй засыпало.       Я посмотрел несколько испуганным взглядом на пылающую военную технику. «Урал», как называют в военной среде танк Т-72, пожирал огонь от снарядов боевиков, унося с собой в небытие возможность вернуться на базу живым и невредимым. Танк продолжал гореть, взрываясь боеприпасами. Обстрел не утихал. Боевики, воодушевлённые подбитой машиной, только усилили натиск. Свист пуль и их удар о бетонное укрытие в виде какой-то глыбы только подтверждали это.       Нужно было срочно что-то предпринять. Но что?! Рация взорвалась вместе с танком, а другого способа связаться с Сухим и остальными на базе нет вариантов! Я приказал своим парням отходить к ближайшему укрытию, а сам решил прикрыть их отход огнём из своего автомата. Подставлять себя под удар, конечно, особой чести мне не делает, но я сам согласился на это, когда поступал в военное учебное заведение. Я знал, на что иду…       Укрывшись за покосившейся стеной полуразрушенного дома, я короткими автоматными очередями отсекал наседающих боевиков. Каждый выстрел — надежда на то, что мои парни успеют добраться до относительно безопасного места. Адреналин зашкаливал, но я старался сохранять хладнокровие. В голове стучала лишь одна мысль: выиграть время, дать им шанс.       Дождавшись, пока Димка и Илья не скрылись из виду, я бросил дымовую гранату и, воспользовавшись образовавшейся завесой, рванул следом. Дышать было нечем, едкий дым резал глаза, но бежать нужно было быстро. Укрытием оказался подвал какого-то здания. Полумрак, сырость и затхлый запах — лучше, чем ничего.       — Живы? — хрипло спросил я, ощупывая себя на предмет каких-либо повреждений.       — Вроде да, — откашлялся Димка. — Спасибо, Лёх.       — Не за что, — ответил я. — Нам нужно ещё выбираться отсюда и найти способ связаться с базой.       Осмотревшись в подвале, мы обнаружили старый радиоприемник. Шансы на то, что он работает, были мизерными, но попытка — не пытка. Илья принялся копаться в нём, а мы с Димой заняли оборону у входа в подвал. Затишье длилось недолго. Снаружи послышались шаги, а затем и голоса, говорящие на арабском языке. Они ищут нас.       — Твою мать, — тихо выругался я, сжимая в руках свой автомат. — Кажется, нам пизда. Илюх, как там со связью?       — Приёмник починил. Сейчас пытаюсь волну нашей базы поймать, — отозвался парень.       Напряжение достигло предела. Каждый шорох, каждый обрывок фразы снаружи заставляли вздрагивать. Пули, словно назойливые мухи, царапали стены над головой, заставляя осыпаться пыль бетона. Дима нервно передергивал затвор автомата, а я пытался оценить обстановку. Подвал, конечно, укрытие, но и ловушка одновременно. Выход один, и он наверняка простреливается.       — Есть! Поймал! — вдруг выдохнул Илья, прильнув к радиоприемнику. — Говорит лейтенант Алексеев! Приём! Нас подбили! Танк в хламину, боевики зажали в руинах! Нужна помощь!       В эфире послышались помехи, затем треск, и наконец — долгожданный голос Сухорукова:       — Вас понял, Алексеев. Держитесь! Подкрепление уже в пути. До подхода наших — ни шагу!       Отлегло. Не бросили. Значит, есть шанс. Я приказал парням занять позиции и быть готовыми к бою, который может начаться в любую секунду. Боевики приближались, их голоса становились громче.       Внезапно в подвал полетела граната. Успев скомандовать «Ложись!», мы прижались к сырой земле каждый в своём укрытии. Взрыв сотряс подвал, подняв облако пыли и обломков. Оглушенные и контуженные, мы кое-как поднялись на ноги. Боевики, воспользовавшись моментом, ворвались в подвал, стреляя на ходу.       Завязалась ожесточенная перестрелка. Тесное пространство подвала превратилось в поле боя. Пули свистели, рикошетили от стен, в воздухе висела едкая смесь пороховой гари и пыли. Мы отстреливались, как могли, стараясь сдерживать натиск противника. Каждый патрон был на счету, каждый выстрел — шанс выжить.       Бой продолжался, казалось, вечность. Но вот вдалеке послышался гул автомобильных двигателей, который перекрывал скрежет гусениц танков. Подкрепление прибыло! Боевики, поняв, что дело дрянь, начали отступать. Победа! Измотанные, грязные, но живые, мы вывалились из подвала навстречу своим. Война продолжалась, но этот бой мы выиграли.       — Фух, живые! — к нам подбежал Власюк Борька, мой друг, с которым я вместе протоптал военное учебное заведение, и обнял нас всех троих. — Я, когда танк ваш увидел в огне, думал, что всё, потеряли вас, пацаны.       — Нет, Борь, мы успели выбраться благодаря нашему командиру Лёхе, — выдал Илья и с некой улыбкой посмотрел на меня, отчего я покрылся смущённым румянцем, будто барышня. — Это его благодарить надо.       — Ладно, потом лавры друг другу преподнесёте, а сейчас нам нужно вернуться на базу, пока новая порция боевиков сюда не пришла, — прервал Боря и повёл нас вместе со своим отрядом в сторону джипа.       Мы выбрались из подвала разрушенного здания, оставляя там тела боевиков, которые пытались убрать нас. Вот куда им против стойкости духа русского офицера? Конечно, я был рад, что этот небольшой бой мы выиграли, но сколько ещё испытаний придётся преодолеть?       — Сапёры вместе с танкистами останутся зачищать район! — пояснил Власюк, пытаясь перекричать рычание двигателя машины. — Мы вернёмся за ними позже.       Я со своими парнями уселся в джип вместе с отрядом Борьки. Сам он занял место водителя и, лихо развернувшись, на полной скорости погнал к нашей базе. Каждая яма и кочка на разрушенных сирийских дорогах была наша — задницы свои отбили только так. Илюха во время прыжка на очередной кочке даже о раму стукнулся, так как для лучшего обзора крышу и некоторую часть корпуса машины пришлось снять.       — Блять, Борь, поаккуратнее — не дрова же везёшь! — сделал я всё-таки замечание водителю, отчего другие пассажиры прыснули в кулаки от подступающего смеха.       Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча, так как все нас боевики ужасно вымотали. Я смотрел на проплывающие мимо руины, на лица сослуживцев, измазанные грязью и копотью, и чувствовал, как усталость накатывает тяжёлой волной. Победа — это хорошо, но какой ценой она достаётся? Сколько ещё таких боёв, таких потерь с обоих сторон? Хотелось верить, что скоро это закончится, что удастся вернуться домой, к мирной жизни и службе в танковой воинской части в Вологде командиром роты.       На базе нас встретили как героев. Генерал Антонов, что недавно вернулся из штаба, лично пожал руку каждому, поблагодарил за стойкость и проявленный героизм. Затем был допрос, разбор полётов, выяснение всех деталей боя. Я подробно доложил о случившемся, предоставил координаты места засады и возможные пути отхода боевиков.       После всех формальностей нас отправили в санчасть на осмотр. К счастью, серьёзных ранений ни у кого не было, только ушибы и царапины. Танька, медсестра и моя одноклассница, быстро обработала наши раны и шишки, если таковые имелись. Больше спирта, мазей и бинтов с лейкопластырями ушло на Илюху.       — Тань, перестань, ты из меня мумию сейчас сделаешь! — возразил Алексеев, когда медсестра начала бинтовать ему голову, а мы с Димкой стали откровенно ржать над его словами.       После оказания первой помощи нас отпустили отдыхать. Горячий душ, смена обмундирования и нормальная еда — вот чего нам сейчас больше всего хотелось. За ужином в столовой мы долго молчали, каждый погрузившись в свои мысли. Нарушил тишину Димка:       — А всё-таки повезло нам, Лёх. Могли ведь и не вернуться.       Илья кивнул в знак согласия. Я лишь молча смотрел в тарелку, перебирая ложкой почти остывший ужин. В голове снова и снова прокручивались моменты боя, лица боевиков, взрывы. А также моменты, когда я видел дуло винтовок сепаратистов прямо перед носом. Я сразу же в эти моменты вспоминал Оксану и своё обещание вернуться к ней. Я должен вернуться к ней живым и здоровым, поэтому в том подвале буквально кусал смерть, вгрызаясь ей в загривок.       И только я хотел начать ужинать, как с улицы послышался какой-то шум, а затем крик. Женский крик. Причём, это был иноземный крик — русских девчонок особо не было на базе, не считая медсестёр в лазарете, одну девчонку-снайпера и помощницу Кичибекова, повара базы. Я тут же подрываюсь из-за стола и бегу на улицу.       — Лёх, ты куда? — в унисон спросили меня парни, но я сделал вид, что не расслышал их вопрос.       Оказавшись на улице, я увидел картину, от которой у меня на спине выступил холодный пот. К нам на базу на пикапе с охраной доставили сирийских женщин, которые плакали вместе со своими детьми и молили сидящих рядом с ними мужиков отпустить их на своём арабском языке. Два солдата, похожие на шкафы, открыли задний отсек с внутренней стороны и стали спихивать женщин, девушек и детей на землю. Делали они это так, как будто это был тупой скот, а не люди…       — Какого хуя тут творится?! — сорвался я на крик. Подойдя к солдату, я без всякого страха посмотрел ему в глаза. — Я тебя спрашиваю, дубина!       — Не лезьте, товарищ капитан. Это приказ генерала Антонова — доставить местное население на допрос, — отозвался также бесстрашно рядовой.       Что?! Да не мог генерал такого приказать! Конечно, он внушает страх своим видом, но никогда не позволял обращаться с людьми как со скотом. Этим Василий Николаевич и отличался от других высших офицеров — своей человечностью. Поэтому он не мог отдать приказ насильно привезти на базу сирийских женщин и детей. Если только…       — Архипенко, ты чего лезешь? Сказали же — приказ генерала Антонова! — послышался за моей спиной гнусный и противный голос.       Обернувшись, я увидел высокого, почти с меня ростом, парня. Тоже черноволосый, плечистый, харизматичный — почти точная копия меня, но с небольшим отличием. Мышцы перекатываются под офицерской формой такого объёма, что ещё чуть-чуть, и форма порвётся в клочья. Девчонки по таким чуть ли кипятком не ссут. Это был Пашка Антонов, капитан танковых войск. Но на самом деле он был обычным «пиджаком», который прикрывался своим высокопоставленным папочкой. Я сразу понял, что этот приказ по доставке женщин на нашу базу — его рук дело. Он даже сам пикап вёл, поскольку сам вылез с водительского места.       Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость. Этот самодовольный ублюдок, прикрываясь именем отца, творит беспредел! Мои парни, Димка с Ильей, уже стояли рядом, чувствуя моё напряжение и слыша женские крики и плач. Я знал, что если дам слабину, то упаду в их глазах как командир отделения. Парни знают, что я славлюсь справедливыми решениями, хоть и местами жёсткими. Прямо как генерал Антонов. А мне сейчас меньше всего хотелось устраивать перепалку с сыном генерала. Но и смотреть, как унижают невинных, я тоже не мог.       — Антонов, ты в своём уме? — процедил я сквозь зубы. — Какие допросы? Это же дети!       Сынок генерала только ухмыльнулся в ответ на мои слова.       — А ты что, сердобольный такой? Забыл, где мы находимся? На войне, Архипенко. Здесь все средства хороши. Может, эти самые дети завтра гранату в тебя кинут. Воспитательную беседу надо провести.       Я сделал шаг вперёд, готовый двинуть ему в челюсть, но меня остановил жест Димки. Рука друга, которая легла мне на плечо, просто вопила: «Не стоит, Лёх. Проблем не оберёшься». Я понимал, что связываться с сыном генерала — это себе дороже. Но разрешать творить ему беспредел тоже нельзя!       Поэтому я подошёл к Пашке, который отвернулся от меня и раздавал команды, куда и как обращаться с местным женским населением. Оказавшись почти вплотную к нему, я легонько постучал его ладонью по плечу.       — Ну чего тебе, Архипенко? — сказал парень это таким тоном, словно я оторвал его от какого-то важного дела.       Но моим ответом был сильный удар моего кулака в челюсть хлюпика, от которого генеральский сынок чуть-чуть отлетел в сторону. Пашка врезался спиной в небольшую пирамиду бочек с горюче-смазочными материалами и зажмурился от возникшей боли. На площадке, увидев это, замерли все — от сирийского женского населения до всех офицеров и солдат, которые были здесь.       — Блять, Лёха, не твори хуйни! — пытался остановить меня Дима, но я, как разъярённый лев, направился к обездвиженному Паше. Злость зашкаливала во мне так, что уши заложило.       — Ты, походу, пидор пиджачный, забыл, что цель российской армии на сирийских землях чисто миротворческая, — прорычал я, схватив недоофицера за воротник его формы.       — Я на тебя отцу пожалуюсь! Он тебя из капитана в рядового разжалует! — прохрипел Пашка очередную гадость, но это только подогрело мою злобу.       — Уж лучше быть выгнанным из армии с позором, чем тебе, выблядку, позволять капитанские погоны носить! — тут же отреагировал я.       Покрепче ухватившись за его воротник, я швырнул недоноска на центр площадки и, не давая времени ему опомниться, снова стал наносить удары, ускоряя их темп и ломая всякое сопротивление противника. Мужики пытались нас разнять, но я не давал этого сделать.       — Что здесь происходит?! — услышал я сквозь пелену в ушах бас Антонова и остановил побои.       Генеральский сыночек, воспользовавшись моим замешательством, резко перевернул меня на землю, а затем нанёс мне штык-ножом удар в левое плечо, а затем в левый бок. Моё тело пронзила страшная боль, от которой я не то что ударить, защититься не смог.       — Лёха! — закричали парни и некоторые мужики.       Мир поплыл перед глазами. Я, теряя сознание от выпущенной крови, даже переставал различать черты лица Пашки и тех, кто столпился вокруг, пытаясь разнять нас. Последнее, что я увидел, прежде чем окончательно провалиться в небытие, было лицо, полное злости, Пашки Антонова и испуганные лица моих друзей и сослуживцев.       …Очнулся я через какое-то время в нашем местном лазарете. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Рядом на стуле сидел Илья, а Димка стоял рядом с ним. Оба смотрели на меня с тревогой.       — Очнулся, наконец, герой, — проговорил Илюха, облегчённо вздохнув. — Дурак ты, Архипенко. Зачем полез? Теперь проблем не оберёшься. Генерал рвёт и мечет. Пашка хоть и хлюпик, но ты ему знатно вломил.       Я должен был ему вломить, поскольку для меня такие слова, как «честь», «долг» и «защита», не пустой звук. Скривившись, я попытался сесть, но резкая боль пронзила голову. Илья помог мне принять сидячее положение.       — Что с женщинами и детьми? — спросил я хрипло из-за того, что во рту была пустыня Сахара сейчас.       — Отпустили, Лёх. Генерал охуел, конечно, от беспредела своего сына и приказал всем нашим развести сирийских женщин и детей по их домам, — начал Решетников. — Но также сказал, что и с тобой разберётся. Лёх, зачем ты полез к этому уроду? Ты же понимаешь, что тебе теперь трибунал светит.       Илья же схватил стоящий недалеко графин и, налив в стакан воды, протянул тару мне. Я быстро осушил содержимое в один глоток, и мне внезапно стало легче. Сухость сразу отступила.       — Да посрать, если честно, — отозвался я. — Я даже готов с погонами своими попрощаться, лишь бы такого беспредела не было.       — А ты о родаках подумал? Об Оксане, в конце концов? — спросил меня Дима. — Ты сам говорил, что у твоей мамы больное сердце. А Оксанка…       — Мои близкие люди переживут эту несмертельную трагедию, — прервал я своего боевого товарища.       — Господи, Лёх, ты упрямый, как горный ишак! — вздохнул старлей.       Но наш разговор прервал стук в дверь, а затем появление Тани в палате.       — Ребят, не хочу прерывать вас, но Лёшу генерал хочет видеть. Ждёт, пока вы уйдёте в расположение, — пролепетала девушка.       — Ладно, мы пойдём, а ты поправляйся, — хлопнул по своим коленям ладонями Дима и встал со стула. — Выздоравливай, Лёх. Ты нам нужен.       — Куда я денусь, поправлюсь скоро, — усмехнулся я и кое-как помахал парням, которые довольно быстро покинули палату.       Когда ребята ушли, их в палате сменил сам генерал Антонов. Войдя в палату, он закрыл дверь и, пройдя к кровати, на которой я лежу, сел на стоящий рядом стул. Я хотел хотя бы приподняться, чтобы сесть на кровати, но был остановлен старшим офицером.       — Да лежи-лежи, герой, — отозвался мужчина.       В комнате повисла давящая тишина. Генерал, обычно грозный и неприступный, выглядел каким-то усталым и даже разочарованным. Он долго молчал, сверля меня взглядом, от которого становилось не по себе. На мгновение я даже почувствовал, как у меня ранения от штык-ножа закололо от его взгляда. Казалось, Василий Николаевич взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его вслух.       — Лёш, — обратился ко мне генерал как-то по-отечески, что ли. — За всё время своей службы ты зарекомендовал себя как образцовый офицер, для которого слово «честь» не пустой звук. Но сегодня даже ты перегнул палку.       — Товарищ генерал, но Вы же сами видели, какой беспредел учинил Ваш сын, — начал я защищаться. — Привёз женщин и детей, которые совсем невиновны в действиях боевиков, прикрываясь приказом от Вашего имени.       — Сам в шоке от того, какое отродье воспитал, — кивнул генерал, который совсем недавно окончательно разочаровался в своём сыне. — И мне стыдно за этого недоноска и за его поступок.       — Василий Николаевич, Вы не могли знать, что всё так получится, — попытался успокоить я командира. — И также я готов понести самое суровое наказание, так как драку затеял я.       Генерал вздохнул и провел рукой по лицу. В его глазах читалась усталость и какое-то внутреннее смятение.       — Знаешь, Лёш, я долго думал над тем, как поступить в этой ситуации. С одной стороны, ты нарушил устав, поднял руку на офицера. По закону ты заслуживаешь трибунала. С другой стороны… ты поступил по совести, как настоящий офицер. Защитил невинных, не позволил творить беспредел.       Он замолчал, словно подбирая слова. Тишина в палате давила на меня. Я ждал приговора, понимая, что моя судьба сейчас решается.       — Я не буду отдавать тебя под трибунал, Лёш, — наконец произнёс Антонов. — Но и оставить всё как есть тоже не могу. Поступим следующим образом. Ты пару дней проведёшь в лазарете, а затем отправлю тебя в госпиталь, якобы у тебя начались осложнения из-за боя с боевиками. Там тоже побудешь немного, а потом призывная комиссия даст заключение и тебя комиссуют из армии. В общем, я сделаю, что ранения ты получил на поле боя, а не в результате дурацкой потасовки.       Я сейчас ощутил смешанные чувства. С одной стороны — облегчение, что избежал трибунала. С другой — горечь от того, что моя карьера офицера пошла под откос, а вскоре вообще прекратится. Ведь комиссовать означает забыть об армии навсегда, поставить крест на своей офицерской карьере. Но я понимал, что за свои поступки нужно отвечать. И это наказание я заслужил.       — Служу России, товарищ генерал, — тихо ответил я, глядя в потухшие глаза Василия Николаевича, который уже устал прикрывать задницу своего сына.

***

      В госпитале я провёл пару месяцев якобы из-за того, что у меня появились осложнения. Вся эта история о том, что меня ранили боевики в Алеппо, была для высшего начальства. Генерал Антонов решился меня прикрыть, потому что я сам не раз помогал ему и вообще я был ему как сын. В отличие от его родного, я хотя бы не устраивал офицеру подлянки разного характера.       Я лежал в двухместной палате с уровнем комфорта чуть ли не «люкс». Хотя сейчас даже средняя больничная палата по сравнению с разрушенной инфраструктурой Сирии будет казаться люксом. И однажды ко мне подселили соседа. Точнее, соседку.       Это была небольшого, по сравнению со мной, роста девчонка со стрижкой каре тёмно-каштанового цвета. Имела она миловидные черты лица, зелёные, почти изумрудные, глаза и в целом была симпатичной, но жутко неразговорчивой. Когда я поговорил с врачом про неё, то он мне сказал, что курсантку Анну Александровну Архипенко доставили буквально прямиком со спортгородка военного учебного заведения, потому что кто-то из умников в её группе посмел заменить учебную гранату на боевую, и девушка на ней чуть не подорвалась от растерянности, когда чеку выдернула и не успела совершить бросок. Конечно, отделалась большим испугом и небольшими осколками, но всё равно неприятно было.       Первое время мы с Аней практически не общались. Она почти всё время молчала, уставившись в окно или уткнувшись в книгу. Видно было, что переживает случившееся. Я старался не лезть к ней, понимая, что ей нужно время, чтобы прийти в себя.       Когда ко мне пришли мой отец, Архипенко Аверьян Сергеевич, и моя невеста Оксана, я заметил, что курсантка украдкой смотрела на нас. Точнее, на моих посетителей, словно пыталась что-то найти в них. Взгляд зелёных глаз хоть и был коротким, но цепким. Сразу впивался, ты буквально чувствовал его всем телом.       — Оксан, как вместе с папой выйдешь из госпиталя, позвони моей маме и скажи, что со мной всё в порядке, — попросил я, понимая, что время посещения уже подходит к концу.       — Конечно-конечно, Лёш. Я обязательно Елене Сергеевне позвоню, — закивала энергично головой девушка.       — Спасибо большое, — улыбнулся я и слегка сжал её руку.       Дело в том, что мои родители уже много лет в разводе. Отец у меня прослыл довольно крупным и зажиточным бизнесменом, когда Союз развалился. Появилось много соблазнов, которые показали, что в новой капиталистической России всё можно купить. Даже любовь. Вот мама моя, Елена Сергеевна Архипенко, и застукала моего отца в кровати с какой-то девицей, когда вернулась домой с ткацкой фабрики, что была на момент середины девяностых годов на грани закрытия.       Мама не стала терпеть измену и подала на развод. И что удивительно, их развели довольно быстро, несмотря на наличие общего несовершеннолетнего ребёнка — меня. Отец не поскупился на отступные — оставил маме и мне денег на первое время, а также купил в Туапсе небольшой домик у моря.       Позже, когда мои близкие покинули палату, Аня как-то изменилась — стала ещё более хмурой, когда Оксана с ней попрощалась. Словно моя невеста сказала ей не «Выздоравливай!», а «Гори в аду!». Состроила рожицу и перекривила голос ушедшей девушки. Тут я уже тоже нахмурился и хотел прочитать нотации курсантке на тему поведения, как неожиданно Аня заговорила. Голос у неё оказался тихим и немного хрипловатым, словно она долго молчала.       — Она Вам изменяет. Причём с Вашим отцом. И маме Вашей она не позвонит, — выдала моя однофамилица, что я чуть с кровати не упал.       Я опешил от такой наглости будущего офицера. Как эта девчонка, которую я знаю от силы пару дней, смеет говорить такое о моей невесте и отце? Да ещё и с такой уверенностью, будто сама видела их в объятиях друг друга. Совсем охренела?! Ярость обожгла меня изнутри.       — Что за бред, курсант Архипенко? — в моём голосе проскочили стальные нотки.       — Я говорю то, что вижу, товарищ капитан, — отозвалась девчонка, не желая объяснять слова, за которые я могу ей и ремня сейчас всыпать. Воспитанием этого ангелочка её родители в своё время не занимались. — Вы сами всё увидите, когда придёт время.       Этой фразой девчонка меня сейчас просто добила. Нет, она реально несёт бред! Её, видимо, из-за этой «честности» хотели подорвать на учениях в учебном заведении. Нет, ну серьёзно, говорить такие вещи о людях, которых видел в первый раз в своей жизни, это просто на грани абсурда.       — Курсант Архипенко, я тебе сейчас как дам ремня за такие речи! Ты хоть понимаешь, что говоришь? — процедил я сквозь зубы. — Совсем уже того?! Граната успела голову зацепить?!       Но в ответ на мои речи Аня лишь пожала плечами и отвернулась к окну. Её спокойствие бесило меня ещё больше. Словно она знала что-то, чего не знал я. Словно видела правду, скрытую за моей слепой верой.       Несколько дней я мучился сомнениями. Слова Ани не выходили из головы. Я старался отгонять эту мысль, убеждал себя, что она просто взбалмошная девчонка, напуганная взрывом. Но зерно сомнения во мне уже было посеяно.       Как только меня выписали из госпиталя, я попрощался со своей странной соседкой, которой необходимо было провести в госпитале ещё пару-тройку недель. Пройдя призывную комиссию, меня, как и сказал генерал Антонов, комиссовали из армии по состоянию здоровья. Мне ещё при врачах хотелось заорать, что я здоров, как бык. Но помня, какой человек рискует ради меня своим всем, я принял свою судьбу.       И вот в военном билете запись об увольнении в запас в связи с травмой, которая несовместима с продолжением несения военной службы, я поехал домой. Приехав к дому, где находится моя служебная квартира от части, где я жил вместе с Оксаной, я решил не беспокоить невесту и воспользоваться своим ключом, что и стало судьбоносной ошибкой.       Войдя в квартиру и сразу пройдя к спальне, я увидел, что слова моей соседки по палате военного госпиталя были пророческими. Комната была просто пропитана смрадом разврата, которому предавался мой отец и моя невеста. Эта белобрысая шкура ещё так бесстыдно скачет на моём родителе и стонет, ничего и никого не стесняясь. Права была девчонка с каре — моя невеста оказалась шлюхой. Ладно, с другом ещё ладно. Ему можно рожу начистить! Но отец…       Выбежав из квартиры, я сел в свою машину и просто поехал, куда глаза глядят. А глаза у меня глядели в Туапсе, где живёт мама. В отличие от отца, который лишь чуть-чуть помог мне получить военное образование и был скуп на эмоции и родительские чувства, мама всегда была на моей стороне и всячески меня поддерживала. Голова гудела, сердце бешено колотилось, мозг вообще отказывался забыть увиденное в квартире. Как такое могло случиться? Как такое могло случиться, сука?!       Приехав по известному мне адресу в Туапсе, я сразу же вошёл во двор и увидел маму, которая недалеко от дома возилась с клумбами. Услышав, как хлопнула калитка, женщина выпрямилась и, увидев меня, расплылась в доброй и тёплой улыбке.       — Лёшенька, ты приехал… Я так рада! — произнесла она, подойдя ко мне и обняв меня настолько крепко, насколько позволяли её силы.       Я в ответ обнял её и уткнулся в тёмную макушку. Господи, мам, если бы ты только знала, как мне сейчас паршиво и хочется плакать от невыносимой боли внутри! Я не выдержал больше и всё-таки шмыгнул носом. Я и так держался всю дорогу сюда, так что перед мамой можно себя и слабаком почувствовать.       — Лёша, ты плачешь? — спросила мама, немного отстранившись и посмотрев на меня. — Мальчик мой, что случилось? Я никогда не видела таким разбитым.       — Мам… Я… — заикался я от появившегося кома в горле. — Мам, то, что случилось, просто какой-то пиздец.       Чтобы нас меньше слышали, родительница завела меня в дом. Там она быстро усадила меня за стол и налила мне воды. Я выпил и попросил добавить ещё. Действие повторилось, а затем я несколько сбивчиво стал рассказывать о том, что увидел в своей квартире, когда вернулся из госпиталя.       — Прости, Лёш, что не вмешалась в твою личную жизнь, когда почуяла опасность, — попросила прощения мама. — Я сразу, когда увидела эту вертихвостку рядом с тобой, поняла, что хлебнёшь ты с ней.       — А почему сразу не сказала? — спросил я, вытирая слёзы.       — Я видела, какой ты счастливый был рядом с ней. Боялась разрушить твоё счастье и также боялась, что ты начнёшь меня обвинять в том, что все мои утверждения о гнилой натуре Оксаны — просто способ удержать тебя возле своей юбки. Прости, сынок, — призналась женщина.       — Всё нормально, мам. Я должен был сам понять, какая Оксана по своей натуре. И сегодня я понял, — ответил я и выпил очередной стакан воды.       Мамины слова немного успокоили меня, но боль от предательства отца и моей невесты никуда не делась. Я чувствовал себя обманутым, использованным, словно меня выставили на посмешище. Но самое главное, что теперь я не знал, как жить дальше. Армия, которой я посвятил столько лет, осталась позади, невесты нет, отцу после произошедшего больше хотелось морду набить, чем поговорить. Казалось, что весь мой мир рухнул в одночасье.       Мама, видя моё состояние, пришла к следующему шагу моей жизни. Она предложила мне остаться в Туапсе и начать здесь жизнь с чистого листа.       — Поживи у меня, сынок. Сдалась тебе эта поганая Москва! Здесь, в Туапсе, всегда для тебя найдется место, — сказала мама. — Море лечит… Будешь жить здесь лучше прежнего…       И я согласился с её словами. Впервые за долгое время я почувствовал себя в безопасности и спокойствии, рядом с самым близким человеком. Я знал, что впереди меня ждёт долгий путь исцеления от сердечных ран, а также становления нового меня, но теперь я не был один. Со мной была мама, которая всегда была рядом…