Лотос и Золотой Карп

Лес был тихим, неестественно застывшим, словно сама смерть наложила на него свою печать. Лишь хруст снега под ногами, скрипящий под тяжестью каждого шага, нарушал мёртвую тишину. Холод пробирал до костей, но Цинсюань шатался не от него, а под невероятной тяжестью тела, которое он тащил на себе. Му Цин, обычно такой лёгкий, стремительный, будто перышко на ветру, сейчас обвис на его плече, горячий от лихорадки и неподвижный, тяжёлый, как мешок с мокрым песком. — Держись, — прошептал Цинсюань, его собственный голос срывался на хрип. Он знал, что Му Цин его не слышит, но слова были нужны ему самому, чтобы не сойти с ума, чтобы не потерять надежду, которая таяла, как снег под ладонью. Кровь. Она сочилась сквозь пальцы, которыми он изо всех сил прижимал рану на боку супруга. Тёмная, почти чёрная в скудном лунном свете, она пропитала ткань одеяний Юньмэн Цзян, превратив их в липкий, холодный комок, отвратительно липнущий к рукам. За ними тянулся слабый, но явственный кровавый след на девственном снегу. Они нашли укрытие — небольшой, едва заметный грот за поваленным, покрытым снегом деревом. Цинсюань осторожно опустил Му Цина на землю, сдержав стон, когда тот резко дёрнулся от боли, и по его лицу пробежала судорога. — Глупый, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, доставая из рукава амулеты и туго свёрнутые бинты. Ярость была прикрытием для паники. — Кто тебе, черт возьми, разрешал подставляться под когти того мерзкого яо?! Кто тебе разрешал умирать, а, Му Цин?! Му Цин не ответил. Его лицо, обычно такое выразительное — то насмешливое, то яростное, то до отвращения невозмутимое — теперь было бледным, как нетронутый снег за пределами их убежища, а губы приобрели зловещий синеватый оттенок. Цинсюань стиснул зубы так, что заныла челюсть. "Не смей умирать, слышишь?! Не смей оставлять меня одного!" — эти слова кричали в его голове, но вслух он не сказал ни слова. Вместо этого он сосредоточился на работе, пытаясь отогнать проклятый страх. Его пальцы, обычно такие изящные, теперь дрожали от напряжения, но он упрямо очистил рану, наложил заклинательные печати, чтобы остановить яд, туго перевязал, стараясь не причинить ещё большей боли. — Если ты умрёшь, я разнесу твой зал тренировок в Юньмэн, — пробормотал он, прижимая лоб к груди Му Цина, прислушиваясь к каждому шороху, каждому слабому стуку сердца. — Клянусь тебе, я выжгу там всё дотла, Му Цин, так что твоя душа даже не найдёт, куда вернуться! Тот вдруг слабо, почти неслышно хрипнул. — Ты… слишком… драматизируешь… — прошептал Му Цин, не открывая глаз, лишь чуть дрогнув ресницами. Цинсюань резко, словно от удара током, выпрямился. Его дыхание перехватило. На мгновение он замер, а затем выдохнул с такой силой, словно сбросил с плеч гору. — А! Так ты живой?! — голос его дрогнул, выдавая всё его облегчение, но он тут же взял себя в руки, смахнув несуществующую пыль с одежд. — Тогда закрой свой рот и не пугай меня больше, придурок! Му Цин слабо, едва заметно, ухмыльнулся, его губы растянулись в привычной, едкой гримасе. — Переживаешь… как девчонка… — Заткнись, — рыкнул Цинсюань, но его сердце бешено колотилось в груди — не от страха, а от дикой, невыносимой радости, которая затопила его с головой. Воздух в лёгких казался слаще, а мир вокруг — ярче. Он схватил мужа за воротник, притянул к себе и крепко, почти до боли, прижал, не обращая внимания на слабый стон протеста. — Ещё раз так сделаешь — убью сам. Моими руками. Му Цин хрипло рассмеялся, и в этом звуке, сквозь боль и усталость, Цинсюань услышал нечто похожее на согласие. Снег за стенами грота кружил медленно, почти лениво, неторопливыми хлопьями падая на поникшие ветви деревьев, будто и не было только что ожесточенной, кровавой схватки с мертвецами, будто не пахло в воздухе гарью и железом, запекшейся кровью. Цинсюань сидел, прислонившись к холодной каменной стене, ощущая её влажную сырость сквозь одеяния, а Му Цин лежал у него на коленях, его дыхание было прерывистым, а тело слабо ворочалось от боли, каждое даже малейшее движение вызывало тихий стон. — Сиди спокойно, — проворчал Цинсюань, его голос был низким, в нём слышалась скрытая тревога, когда он осторожно поправлял повязку. — Если сорвёшь заклятие, кровь хлынет снова, и тебе же будет хуже. Му Цин скривился, его губы сжались в тонкую линию, но он послушался, застыв. Его пальцы, обычно такие цепкие и быстрые, способные разорвать в клочья любого демона, сейчас слабо, почти беспомощно сжимали край плаща Цинсюаня, будто ища в нём единственную опору в этом холодном, расплывающемся мире. — Ты… тоже ранен, — хрипло, через силу, пробормотал он, его взгляд, полный тумана, остановился на тёмном, расползающемся пятне на рукаве золотых одеяний Ланлин Цзиня. Цинсюань фыркнул, отмахиваясь. — Царапина. По сравнению с твоей дырой в боку — вообще ничто. Мелкая неприятность. Но Му Цин упрямо потянулся к его руке, его пальцы, хоть и слабые, были настойчивы. Цинсюань, скрипя зубами от нетерпения и какой-то странной нежности, позволил ему оттянуть ткань. Под ней зиял глубокий, некрасивый порез — не смертельный, но болезненный, уже успевший подсохнуть, оставив темный след. — Идиот, — прошипел Му Цин, его голос был полон привычного презрения, но в нём слышалась и непривычная забота. — Сам истекаешь, а возишься со мной… — А ты что думал? Оставлю тебя истекать кровью в сугробе? — Цинсюань резко дёрнул головой, отбрасывая непослушную прядь волос со лба, которая прилипла к влажному виску. — Мы же… Он запнулся, слова застряли в горле. Мы же супруги. Эта простая, всеобъемлющая истина пронеслась в голове. Но сказать это вслух было слишком… слишком глупо. Слишком по-детски, слишком неловко. Они оба были могущественными заклинателями, воинами, закалёнными в тысячах битв — не робкие девицы, чтобы сюсюкать о таких вещах. Му Цин, однако, усмехнулся, его губы растянулись в привычной тонкой линии, будто он прочитал его мысли, будто этот неозвученный факт был понятен им обоим без слов. — Да, мы, — просто сказал он, и в этом единственном слове было столько невысказанного понимания, столько давней, глубокой связи, что Цинсюань почувствовал, как по его щекам разливается жар, а сердце сжалось. Он был пойман, и ему это нравилось. Му Цин слабо, но твердо сжал его запястье, подтверждая. — Заткнись и спи, — буркнул Цинсюань, стараясь выглядеть максимально равнодушным, но пальцы его сами, помимо воли, потянулись к волосам Му Цина, осторожно распутывая прядь, прилипшую к потному виску, ощущая жар его кожи. За пределами грота ветер завывал, обрушивая ледяные порывы на лес, но здесь, в тесном пространстве между шершавыми камнями, было почти тепло. Тело к телу, дыхание к дыханию, сердца бились в унисон. Му Цин стиснул зубы так сильно, что челюсти заныли, пересиливая подступающую волну тошноты и головокружения, и резко, рывком сел. Мир на мгновение поплыл перед глазами, расплываясь в мутном пятне, но он вцепился в плащ Цинсюаня, в его рукав, чтобы не рухнуть обратно на колени, чтобы не потерять контроль. — Ты совсем спятил?! — Цинсюань попытался прижать его обратно, его руки легли на плечи Му Цина, но тот отмахнулся — слабо, но с упрямой, выжигающей злостью в глазах. — Твоя «царапина» уже почернела, — прошипел он, с трудом выговаривая каждое слово, будто оно было тяжёлым камнем. — Это же... ядовитый коготь. Ты что, не чувствовал, идиот?! Цинсюань нахмурился. Он и правда чувствовал странное, противное онемение в правой руке, которое медленно расползалось вверх, но списал это на общее переутомление и нервный шок от пережитого. — Не смертельно. Разберёмся утром. Отдохни. — Утром твоя рука отвалится, дурак! — Му Цин зарычал, и в этом рычании было больше отчаяния, чем злости. Он, хватаясь за шершавую стену грота, поднялся на колени, его тело дрожало от усилий и боли. Лицо исказилось в гримасе, но он упрямо потянулся к поясному мешочку Цинсюаня, где тот хранил самые сильные лекарства и антидоты. Цинсюань хотел возразить, оттолкнуть, но вдруг осознал, что пальцы его правой руки действительно не слушаются, стали чужими, онемевшими. Холод подступил к сердцу. — Чёрт... — Молчи и дай руку, — приказал Му Цин, его голос был резок, но в нём слышалась скрытая паника. Му Цин дрожащими пальцами, с невероятным усилием, разорвал плотную ткань рукава на руке Цинсюаня. Открывшаяся картина заставила Цинсюаня резко вдохнуть. Кожа вокруг глубокой раны уже посинела, почти почернела, и тонкие чёрные, как нити, прожилки яда, неспешно, но верно расходились по венам, ползли вверх по предплечью. — Глупый... золотой павлин... — бормотал Му Цин, его пальцы, несмотря на дрожь, быстро отыскали нужный пузырёк. Он высыпал на рану жгучую антидотную пудру. Цинсюань резко, судорожно вдохнул через зубы — боль была адской, словно тысячи раскалённых игл вонзились в его плоть. Он почти закричал. — Ты... специально так... грубо?.. — прохрипел он, его тело свело судорогой. — Да. Чтобы впредь не геройствовал, — коротко отрезал Му Цин, не отрываясь от работы. Му Цин наложил повязку, слишком тугую, почти болезненную, но Цинсюань не стал жаловаться. Он стиснул зубы и терпел, потому что его муж, выполнив свою задачу, внезапно побледнел ещё больше, чем до этого, его тело обмякло, и он рухнул бы обратно в снег, если бы Цинсюань, несмотря на боль в руке, не успел поймать его за плечи. — Вот идиот! — теперь уже Цинсюань тряс его, чувствуя, как бешено, оглушительно колотится его собственное сердце. — Сказали бы мне, я сам... — Замолчи... — Му Цин прислонился к нему лбом, его дыхание было частым и поверхностным, обжигая кожу Цинсюаня. — Всё равно... ты бы сделал... всё неправильно... Слишком... много... шума... Цинсюань обнял его — осторожно, но крепко, прижимая к своей груди, чувствуя его дрожащее тело и слабый стук сердца. Он сам чувствовал, как силы покидают его, но сейчас нельзя было расслабляться. — Спи. Уже скоро рассвет. Мы выжили. За стенами грота ветер наконец стих. Снегопад прекратился, и между рассеивающимися облаками проглянула холодная, яркая луна, серебрящим светом заливая заснеженный лес. Они оба были изранены, оба смертельно устали, ноздри ловил запах крови, снега и лекарственных трав. Но они были живы. И пока один из них мог шевелить руками, думать, сопротивляться — второй не умрёт. Никогда. *** Дорога домой заняла три дня. Три дня изнурительного, обледеневшего ада. Каждый шаг по заснеженной, замерзшей земле отзывался тупой, ноющей болью в избитом теле Цинсюаня, каждый вдох – жжением в лёгких, словно они горели от холода и усталости. Но это было ничто по сравнению с тем, что, как он знал, переживал Му Цин, чья рана, хоть и затянувшаяся под воздействием заклятий, всё ещё была горячим, ноющим центром его существа, отнимая последние силы. Они были зрелищем. Двое некогда блистательных заклинателей, чьи одеяния должны были сиять чистотой и величием, теперь представляли собой жалкое зрелище. Золотые одеяния Ланлин Цзиня на Цинсюане были порваны в нескольких местах, пропитаны грязью и пятнами крови, а фиолетовые одежды Юньмэн Цзян на Му Цине — и вовсе превратились в нечто бесформенное, измазанное подсохшей грязью, кровавыми разводами и чем-то, что было подозрительно похоже на болотную жижу. Прохожие в редких, затерянных в горах деревеньках, если и встречались, шарахались от них, не то чтобы узнавая, но инстинктивно чуяли нечто... опасное и сломленное. Му Цин, несмотря на рану, несмотря на слабость, упрямо, до скрежета зубов отказывался от носилок или какой-либо посторонней помощи, которую мог бы предложить Цинсюань. — Если я слягу сейчас, — его голос был сухим, надтреснутым, а слова выговаривались с видимым усилием, — то не встану ещё неделю, Цинсюань. А у нас дела. Важные. И Цинсюань, скрепя сердце, соглашался. Он знал эту упрямую, несгибаемую складку между бровей Му Цина, эти сжатые до белизны челюсти – спорить было бесполезно, только хуже. Он мог предложить свою спину, свою руку, подставить себя под удар, но никогда – под носилки. Но по ночам, когда Му Цин думал, что Цинсюань спит, свернувшись рядом, делясь остатками тепла, Цинсюань видел, как его пальцы дрожат, когда он пытается завязать ослабший пояс, как он зажмуривается от боли, когда думает, что никто не видит, или как он тихо, судорожно выдыхает, пытаясь подавить стон. И Цинсюань стискивал зубы, чувствуя себя бесполезным и одновременно восхищаясь этой нечеловеческой, гордой стойкостью. На четвертый день, когда далёкие, но такие желанные, стены Ланлин Цзиня уже виднелись вдали, Му Цин вдруг резко остановился. — Что? — Цинсюань обернулся, его лицо было измождённым, нахмуренным от усталости и беспокойства. Му Цин молчал, его взгляд был устремлён куда-то в сторону, где за густыми, заснеженными деревьями виднелся слабый, но явственный отблеск воды. Озеро. — Ты же знаешь, — наконец сказал он, его голос был сух, но в нём слышалась нотка расчёта и старой, привычной гордости, — что если мы вернёмся вот так, нас обоих засадят в постель на месяц. И будут отчитывать. Часами. За недостойный вид. Цинсюань фыркнул, живо представив себе этот кошмар бюрократии и нотаций. — Ты предлагаешь... — Озеро, — коротко бросил Му Цин, переводя на него взгляд, полный такой знакомой, едкой логики. — Хочешь, чтобы тебя отчитывали за окровавленные, грязные одежды? За вид бродяг? Цинсюань посмотрел на него, потом на ледяную гладь озера, потом снова на Му Цина, на его бледное, но решительное лицо. Он знал этот взгляд. — Ты идиот, — сказал он, но беззлобно, с отчаянием, срывающимся с губ. — У тебя сквозная рана, которая только-только затянулась. Ты не можешь. — Она уже затянулась достаточно, — солгал Му Цин, и в его голосе прозвучал недвусмысленный вызов, заставляющий Цинсюаня сощуриться. — Врёшь, — Цинсюань сделал шаг к нему, чувствуя, как его сердце сжимается от тревоги. — А ты проверь, — Му Цин вызывающе поднял подбородок, его глаза, хоть и тусклые от усталости, блестели знакомым огнём. Их взгляды скрестились в безмолвном поединке воль. Цинсюань сдался первым. В конце концов, он знал, что Му Цин всё равно сделает по-своему. И, как всегда, это было их тайным, невысказанным соглашением. ... Вода оказалась ледяной, пробирающей до костей, до самого мозга. Цинсюань охнул, когда холодная влага коснулась его пореза на руке, и боль пронзила его. Му Цин, стиснув зубы так, что белые костяшки проступили на лице, дрожащими пальцами скреб золотые одежды Цинсюаня пригоршнями песка, стараясь не смотреть на то, как вода вокруг них постепенно розовеет, унося с собой следы крови и битвы. — Ты... — Цинсюань дрожал не только от холода, но и от шока. — Настоящий... маньяк... Мы же сейчас пневмонию схватим! Ты хочешь меня добить?! — Зато теперь, — Му Цин отжал рукав, игнорируя дрожь в собственных руках и собственную бледность, — мы хотя бы похожи на людей, а не на мертвецов, сбежавших из могилы. Цинсюань хотел было ответить ещё какой-нибудь язвительной репликой, но вдруг заметил, как Му Цин побледнел ещё сильнее, его лицо приобрело зеленоватый, нездоровый оттенок. Он покачнулся, его колени подогнулись. — Всё, хватит, — Цинсюань резко, инстинктивно, выхватил из его рук мокрую ткань. — Ты еле стоишь. Мы закончили. Му Цин не стал спорить. Его силы были на исходе. Он просто сидел на берегу, мокрый до нитки, бледный, как призрак, и смотрел, как Цинсюань, ругаясь сквозь зубы на холод, на воду и на него самого, дочищает его собственный фиолетовый пояс. — Спасибо, — снова сказал он, тихо, почти неуловимо. Цинсюань взглянул на него, потом отмахнулся. — Да ладно тебе. Только попробуй простудиться. Я тебя лично выпорю. Мечом. Но когда они снова двинулись в путь – уже чистые, хоть и продрогшие до костей, уже почти презентабельные, – их плечи иногда соприкасались. Случайно, как будто. И, возможно, Цинсюань специально шел чуть медленнее, его шаг стал более размеренным, чтобы Му Цин не отставал, чтобы ему не нужно было напрягаться. А Му Цин, возможно, специально не отходил дальше, чем на шаг, чувствуя тепло чужого тела, как некий якорь, как единственное, что держало его на ногах. Впереди их ждали выговоры от старейшин, унизительный постельный режим и дотошные лекаря, которых придётся слушать, но, скорее всего, игнорировать. Но это было потом. А пока – они шли домой. Вместе. *** Ворота Ланлин Цзиня распахнулись перед ними с громким, протяжным скрипом, будто сам орден выдыхал с облегчением. Первым их заметил юный заклинатель из свиты Цинь-гунцзы, нёсший поднос с чаем. Чашка с тонкого фарфора выпала у него из рук, разбившись о каменные плиты с жалобным звоном, рассыпав осколки и горячий напиток. — Цинсюань-гунцз... — начал он, его голос оборвался, когда взгляд его широко распахнутых глаз упал на Му Цина. Ужас исказил его юное лицо, и он резко развернулся, срываясь на бег. Цинсюань хотел было крикнуть ему вслед, что они не трупы, чтобы поднимать такой переполох, но Му Цин вдруг резко оступился. Его пальцы, холодные и влажные, вцепились в рукав Цинсюаня, оставив кровавые, тёмные отпечатки на только что отмытом, ещё влажном золоте. — Эй! — Цинсюань поймал его, его тело дрогнуло от слабости Му Цина, от той пронзительной дрожи, что проходила по его телу. — Ты же говорил, что уже затянулось! Лжец! Му Цин лишь хрипло, надтреснуто засмеялся, и в этом смехе было столько едкой самоиронии и усталости, что у Цинсюаня сжалось сердце. — А ты... и правда поверил, дурак? Дальше все слилось в неясный калейдоскоп звуков, запахов и ощущений: встревоженные крики слуг, золотистый свет фонарей, кружащийся в воздухе, запах лекарственных трав и благовоний, смешивающийся с едким запахом крови и пота. И Цинсюань в полубреду, цепляясь за последние нити сознания, думал, как же они всё-таки нелепо, до отвращения нелепо выглядели — два могущественных мастера-заклинателя, поверженные одной ночной охотой и собственным упрямством. Когда сознание вернулось к нему окончательно, первое, что он увидел, — это строгий, пронзительный взгляд отца, Цзинь Гуанъяо, сидящего у его постели. Воздух в комнате стал наэлектризованным, тяжёлым от его присутствия. — Ты, — начал он тихо, и в этой тишине было страшнее, чем в любом крике, опаснее, чем в любой битве. Его голос был низким, вкрадчивым, но за каждым словом стояла невыносимая тяжесть. — Чуть не похоронил себя и своего мужа из-за какого-то второсортного, безродного яо. Цинсюань попытался приподняться, но боль пронзила его тело, а отцовский взгляд пригвоздил к постели. — Отец, мы... — Молчи, — холодные, но крепкие пальцы Цзинь Гуанъяо вцепились в его запястье, удерживая на месте. — Ты – наследник Ланлин Цзиня. Он – твой супруг, избранный тобой. Вы оба – не просто воины, вы – символ. И символы не имеют права так легкомысленно... так бездумно... подвергать себя опасности, когда вас ждут. Голос его дрогнул на последнем слове, и Цинсюань вдруг осознал – отец не просто зол, он не просто отчитывает. Он испугался. По-настоящему. Страх за сына и его супруга, за будущее ордена, сквозил в каждом слове. Где-то за ширмой, разделяющей комнаты, послышался едва слышный шорох, затем тяжелое дыхание. Му Цин, бледный как смерть, его губы снова стали синеватыми, но уже на ногах, стоял, опираясь о дверной косяк, его силуэт казался хрупким. Его раны были туго перевязаны свежими бинтами, но он держался с привычным, нечеловеческим упрямством. — Вина моя, Цзинь-цзунчжу, — сказал он, делая болезненный, но безупречный поклон, словно и не был на грани смерти. Его голос был хриплым, но уверенным. — Это я повел нас в засаду. Ваш сын лишь... защищал меня. — Оба вы идиоты, — оборвал его Цзинь Гуанъяо, но в голосе его уже появились мягкие, тёплые нотки, а взгляд, обращённый на Му Цина, смягчился. — И оба будете сидеть в покоях, пока врачи не дадут разрешения. Иначе – лишу вас мечей на полгода. Будете медитировать на одних только сутрах. Когда он ушел, оставив за собой шлейф тонкого аромата сандала, Цинсюань, наконец, плюхнулся обратно на подушки, выдохнув с облегчением. — Ну и ну, — пробормотал он, прикрыв глаза. — Лишить мечей... Это же... — Смертная казнь, — закончил за него Му Цин, с трудом опускаясь на край его кровати, его тело обмякло, но он сохранял гордую осанку. — Для нас – точно. Они переглянулись — их глаза встретились, полные усталости, боли, но и невысказанного понимания, какой-то странной, чёрной нежности. И вдруг расхохотались. Громко, заразительно, как мальчишки, пойманные на шалости, от которой зависела их жизнь. Смех обрывался стонами, вызывая вспышки боли в ранах, — но они не могли остановиться, это был смех облегчения, смех над собственной глупостью и над тем, как им невероятно повезло. Потом стало тихо. Смех утих, оставив после себя лишь приятное послевкусие тепла. Му Цин лежал, прикрыв глаза, его дыхание выровнялось, а Цинсюань разглядывал его профиль – резкие, привычные линии лица, длинные, пушистые ресницы, тень от которых падала на бледные, но уже не синеватые щеки. — Эй, — вдруг тихо сказал он, его голос был едва слышен. — А ведь мы могли и не вернуться. Му Цин открыл один глаз, его взгляд был прямым, без тени сомнения. — Но вернулись. И в этот момент Цинсюань понял — никакие слова, никакие громкие признания не нужны. Всё было сказано в этих простых словах, в их общем смехе, в том, как они держались друг за друга. Он просто потянулся, осторожно, чтобы не причинить боль, обняв мужа, чувствуя, как то сердце, что чуть не остановилось в снежном лесу, теперь бьется ровно и сильно — под его ладонью, под его защитой. Его собственное сердце наполнилось невероятным, всепоглощающим теплом. За окном, над дворцами Ланлин Цзиня, запел соловей. Где-то в саду, вдали, смеялись слуги, их голоса были полны беззаботности. Жизнь продолжалась, обычная, повседневная, без смертельной опасности. И они были дома. Вдвоём