Цзян и Цзинь

Вечер в Ланьлине был удивительно тёплым, наполненным густым, медовым ароматом цветущих персиковых деревьев, что проникал сквозь открытые окна. В покоях, украшенных золотыми шёлковыми занавесями, что струились, как водопады света, и изящными резными ширмами, царила глубокая, обволакивающая тишина. Она была настолько плотной, что казалось, её можно потрогать. Му Цин, заклинатель из Юньмэн Цзян, чья серьёзность была столь же легендарна, как и его мастерство, сидел у низкого, лакированного столика. Он был погружён в работу, разбирая свитки с отчётами о ночной охоте, каждый иероглиф на которых был выведен каллиграфически точно. Его тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были небрежно собраны в высокий хвост, из которого выбивались непослушные пряди. Фиолетовые одежды, цвета лотосов Юньмэн Цзян, слегка растрепались после долгого, изнурительного дня, обнажая тонкие линии мышц под тканью. В дальнем углу комнаты мерцали зажжённые свечи, их язычки пламени танцевали, отбрасывая причудливые, движущиеся тени на его сосредоточенное, чуть нахмуренное лицо, освещая острые скулы и решительный подбородок. — Опять работаешь, мой неутомимый генерал? — раздался мягкий, мелодичный голос из двери, нарушая тишину, но не тревожа её, а лишь наполняя особым, домашним теплом. Цинсюань, младший сын Цзинь Гуанъяо, воплощение света и изящества, вошёл, неся в руках лакированный поднос с дымящимся чаем и изысканными сладостями. Его золотые одежды, сотканные из тончайшего шёлка, переливались в свете свечей, словно жидкое золото. В его глазах, всегда полных жизнерадостности, светилась лёгкая, дразнящая насмешка, такая привычная и любимая Му Цином. — Кто-то же должен следить, чтобы демоны не разнесли половину округа на кусочки, пока твой отец занят своими бесконечными политическими интригами, — проворчал Му Цин, не отрываясь от свитка, но в его голосе не было и капли истинной злости, лишь лёгкая усталость и привычное поддразнивание. Цинсюань усмехнулся, его улыбка была так же прекрасна, как и утренняя роса на лепестках лотоса, и поставил поднос перед ним, устраиваясь напротив. — А мой отец, — начал Цинсюань, его голос звучал театрально, — сказал бы, что интриги — это и есть самая настоящая, самая захватывающая охота. Только добыча здесь… куда более хитрая, и иногда даже опаснее голодного демона. Му Цин фыркнул, издав короткий, сдавленный звук, но не смог сдержать лёгкой улыбки, которая тронула уголки его губ. Он отложил кисть, словно сдаваясь, и потянулся к чашке с чаем, ощущая тепло керамики в пальцах. — Ладно, признаю, — кивнул Му Цин, — твой батюшка в этом деле мастер. Но мой всё равно лучше. Уж в ловле… кхм, хищников, он точно превосходит. — О-о, — Цинсюань присел рядом, его золотые рукава зашуршали, а глаза озорно блеснули. Он игриво подбоченился, предвкушая продолжение их вечного спора. — Это вызов? Звучит как вызов, генерал Му. — Это факт, — Му Цин сделал глубокий глоток чая, наслаждаясь его терпким вкусом. Затем вдруг нахмурился, его взгляд остановился на Цинсюане. — Ты опять положил слишком много мёда? Я же говорил, что не люблю приторное. — А ты опять забыл поесть целый день, — парировал Цинсюань, его голос был полон притворной строгости, но в нём сквозила искренняя забота. Он пододвинул к нему тарелку с изысканными, тающими во рту пирожными. — Если не будешь следить за собой, мне придётся просить твоего отца приставить к тебе няньку. Или, что ещё хуже, отправить тебя обратно в Юньмэн, где тебя точно заставят есть по расписанию! Му Цин закатил глаза, но его губы снова тронула лёгкая улыбка. Он взял пирожное, хотя и пытался выглядеть недовольным. — Угрожаешь мне Цзян Чэном? — усмехнулся он. — Жестоко. Даже для тебя. Цинсюань рассмеялся, его смех наполнил комнату, отогнав остатки усталости. Он наклонился и нежно поцеловал Му Цина в висок, его губы были мягкими и тёплыми. — Это не угроза, А-Цин, — прошептал он, его голос был полон бесконечной нежности, — это забота. Му Цин почувствовал, как лёгкий румянец заливает его щеки, но он не отстранился. Наоборот, он потянулся и обнял супруга за талию, притягивая ближе, позволяя себе расслабиться в его объятиях. — Ладно… — выдохнул он, утыкаясь носом в его золотые одежды, вдыхая его аромат. — Может, ты и прав. Может, мне и правда нужна нянька. За окном шумел ночной ветер, шелестя листьями персиковых деревьев, но здесь, в их тёплой, уютной комнате, было спокойно и мирно. Именно так, как и должно быть — между двумя людьми, которые, несмотря на принадлежность к разным кланам, несмотря на совершенно непохожие характеры и вечные споры их отцов, нашли друг в друге не просто любовь, а настоящий, надёжный дом. Цинсюань, довольный и расслабленный, устроился рядом с Му Цином, удобно облокотившись на мягкие подушки. Он взял одно из пирожных с подноса, его движения были грациозны и неторопливы. Откусив кусочек, он задумчиво пожевал, а затем, словно вспомнив что-то, внезапно, с присущей ему прямотой, спросил: — Кстати, А-Цин, а ты правда считаешь, что твой отец лучше моего? Вот прямо-таки… лучший из лучших? Му Цин, уже снова погружённый в свитки, которые казались ему более интересными, чем этот вечный спор, даже не поднял головы. — Конечно, — прозвучал его спокойный, не терпящий возражений ответ, не оставляя сомнений. — Вот как? — Цинсюань приподнял бровь, его глаза заблестели озорным огоньком. — А если я скажу, что мой отец за последний месяц раскрыл три заговора, предотвратил покушение на Секту Лань, едва не стоившее им жизни, и при этом ещё успел организовать грандиозный банкет для всех главных кланов, решив кучу дипломатических вопросов? Всё это, заметь, без единой царапины! Му Цин, наконец, прервал чтение. Он взглянул на Цинсюаня, его губы слегка изогнулись в насмешливой улыбке. — А мой за это же время убил двух демонов уровня Ма-цзу, которые могли стереть с лица земли целый город. Спас целую деревню от наводнения, перенаправив реку голыми руками. И лично надрал уши десятку новичков, которые решили, что ночная охота — это прогулка под луной с корзинкой для грибов. И всё это — без банкетных хлопот. — Мой отец делает это, даже не пачкая рукава! — парировал Цинсюань, его голос звенел от гордости за отца. — Мой — даже не надевая парадные одежды! И не беспокоясь о пятнах крови на них, — отрезал Му Цин, возвращаясь к свиткам. Цинсюань фыркнул, словно рассерженный котёнок, и скрестил руки на груди, надув губы. — Ладно, допустим, — неохотно признал он, — в боевых навыках Цзян-цзунчжу, возможно, и сильнее. Его репутация говорит сама за себя. Но мой отец — мастер переговоров. Он может убедить кого угодно в чём угодно. Даже камни заговорить. Му Цин наконец отложил свиток совсем и повернулся к нему, его глаза сверкали азартом, предвкушая продолжение их любимой игры. — А мой — мастер непереговоров, — произнёс Му Цин с видом знатока. — Он может разубедить кого угодно в чём угодно. Одним взглядом. Или одной поднятой бровью. Без единого слова. Цинсюань засмеялся, звонко и беззаботно, откинувшись на подушки. — Ты просто предвзят, А-Цин! Признайся! — А ты слеп! — парировал Му Цин, его глаза были полны весёлых искорок. Они замолчали на секунду, их взгляды встретились, и в воздухе повисла тонкая нить невысказанной нежности. А затем они одновременно расхохотались, их смех смешался, наполняя комнату искренней радостью. Цинсюань потянулся, его тонкие пальцы дотронулись до руки Му Цина, и они мгновенно сплелись, образуя надёжный замок. — Ладно, ладно… — пробормотал Цинсюань, его голос был мягким. — Может, они оба лучшие? Каждый в своём. Гении, каждый на своей стезе. Му Цин покачал головой, но широкая улыбка не сошла с его лица. — Только не говори им этого, — предупредил он с притворной серьёзностью. — А то они начнут соревноваться ещё сильнее, и нам придётся их разнимать. А в прошлый раз это закончилось… не очень. — О, Боги, нет, — Цинсюань закатил глаза, вспоминая недавний инцидент. — В прошлый раз, когда они устроили свой «дружеский» спарринг, твой отец пробил дыру в стене внешних покоев, а мой потом три дня придумывал, как объяснить старейшинам, что это «плановый ремонт» и «новое архитектурное решение». Он даже пытался представить это как символ единения кланов! Му Цин хмыкнул, припоминая хаос, и потянулся за чаем. — Зато было весело. Признай. — Для тебя — весело, — поправил Цинсюань, — потому что ты в это время наблюдал со стороны. Для меня — лишние отчёты, головная боль и объяснения каждому встречному, почему стены не на месте. — Ну, значит, тебе есть чем заняться, — Му Цин ухмыльнулся, его глаза дразнили. — Раз уж ты такой мастер бюрократии, как твой отец. Кажется, это передаётся по наследству. Цинсюань притворно возмутился, издав короткий писк, и толкнул его плечом, но тут же прижался ближе, его голова удобно легла на плечо Му Цина. — И всё-таки… — он замолчал, глядя на танцующее пламя свечи, которое отражалось в его глазах. — Наши отцы — два самых сильных, самых выдающихся человека, которых я знаю. Му Цин кивнул, его взгляд стал серьёзным и глубоким. — И при этом они выбрали друг друга, — тихо добавил он, осознавая всю иронию и глубину этого факта. — Как и мы, — прошептал Цинсюань, его рука сжала руку Му Цина крепче. Тишина снова заполнила комнату, но на этот раз она была не просто уютной, а пропитанной глубоким пониманием и любовью. Они сидели плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга, слушая, как за окном шелестят листья персиковых деревьев, и понимали — что бы ни говорили их кланы, какие бы вечные споры ни вели их отцы… здесь, в этом тихом, защищённом уголке, им не нужно было никому ничего доказывать. Главное — они вместе. А это было важнее любых титулов, любых кланов и любых споров. *** Глубокой ночью Му Цин внезапно, словно от удара молнии, проснулся. Он мгновенно пришёл в себя, его сознание, обычно медленно пробуждающееся, сейчас было острым, как клинок. Рука автоматически, по привычке, потянулась к "Песчаным бурям", его фамильному мечу, висящему у изголовья кровати. Холодная пустота рядом с ним, там, где секунду назад спал Цинсюань, кольнула сердце. — Цинсюань? — прошептал Му Цин в темноту, его голос был глухим и напряжённым. В ответ — только давящая, жуткая тишина. Он уже собирался резко вскочить с кровати, чувствуя, как внутри нарастает холодная волна тревоги, когда услышал слабый, едва различимый шорох с балкона. Босые ноги бесшумно ступали по прохладному, отполированному полу, когда он, как тень, приблизился к раздвижным дверям, ведущим наружу. В тусклом лунном свете, что заливал балкон серебристым сиянием, силуэт его супруга казался почти прозрачным, эфемерным. Цинсюань стоял, прислонившись к мраморным перилам, сжимая их до побеления костяшек пальцев. Его золотистые одежды, будто сотканные из лунного света, колыхались на ночном ветру, словно призрачные крылья. — Опять тот сон? — спросил Му Цин, его голос был на удивление мягким, почти нежным, когда он опускал руку от меча, возвращая "Песчаные бури" на место. Тревога начала уходить, сменяясь привычной, обволакивающей заботой. Цинсюань вздрогнул, его тело напряглось, но он не обернулся. Его голос был хрупок, как лёд. — Как ты… догадался? — Ты скрипишь зубами во сне, так, что я иногда слышу это даже в своих покоях, — ответил Му Цин, подходя совсем близко. Он осторожно, обволакивающе обнял его сзади, прижимаясь всем телом. — И… — его пальцы легли на напряженные плечи Цинсюаня, массируя их. — Твои плечи напряжены, будто ты снова держишь тот кинжал. Тело в его объятиях ощутимо дрогнуло, словно разряд прошел по нему. — Мне снилось, что я снова там, — прошептал Цинсюань, его голос звучал надломленно, будто битое стекло. — В Змеином зале… этот ужасный день. Но на этот раз… на этот раз я не успеваю. Он… он умирает. Му Цин прижал губы к его виску, вдыхая знакомый аромат жасмина, смешанный с чем-то неуловимо цзиньским — дорогих духов, благородной древесины и… чуть заметного запаха пороха, который, казалось, навсегда въелся в кожу Цинсюаня после битвы. — Ты успел, — твёрдо сказал Му Цин, его голос был якорем в шторме Цинсюаня. — Ты спас его. Всегда успеваешь. — А если бы не успел? — голос Цинсюаня дал глубокую трещину, почти переходящую в всхлип. — Если бы отец… — Этого не случилось, — Му Цин развернул его к себе, не позволяя увернуться. Его ладони твёрдо, но нежно легли на его бледные щеки, заставляя поднять взгляд. — Твой отец жив. Мой отец жив. Все живы. Даже этот идиот Вэй Усянь со своим вечно занудным Лань Ванцзи. Цинсюань фыркнул, издав короткий смешок, но его глаза ещё блестели подозрительно, влажные от невыплаканных слёз. — Ты специально упомянул Вэй-цяньбэя, чтобы меня разозлить? Признайся. — Работает же, — Му Цин провёл большими пальцами под его глазами, аккуратно смахивая предательскую влагу, которая могла бы вот-вот сорваться. — Идиот. — Сам идиот, — пробормотал Цинсюань, но уже без былой резкости. Они стояли так, на прохладном балконе, обнимаясь, пока дрожь в руках Цинсюаня не утихла совсем, уступая место спокойствию. Где-то в саду запел сверчок, нарушая глубокую ночную тишину, его песня казалась единственным звуком в мире. — Пойдём назад, — наконец сказал Му Цин, целуя его в макушку, его губы зарылись в мягкие волосы. — Завтра же совет старейшин, а ты знаешь, как бесится мой отец, когда ты зеваешь на заседаниях. Он считает это личным оскорблением. Цинсюань слабо улыбнулся, его тело расслабилось в объятиях. — Это потому что Цзян-цзунчжу сам засыпает к третьему часу обсуждений, — прошептал он, его голос был полон игривости. — И если ты проболтаешься об этом хоть кому-нибудь, — Му Цин сделал вид, что угрожает, его голос звучал серьёзно, но в глазах плясали искорки. — Я лично зашвырну тебя в озеро Лотосов. И не вытащу, пока не позеленеешь от холода. Они вернулись в постель, где Му Цин тут же притянул его к себе, обнимая так крепко, будто мог защитить от всех кошмаров мира, реальных и вымышленных. Его рука легла на поясницу Цинсюаня, прижимая его спиной к своей груди, а подбородок уткнулся в макушку, вдыхая его запах. И когда утром, на рассвете, слуги пришли будить молодых господ, они нашли их сплетёнными в один неразрывный клубок — золотой и фиолетовый, Ланьлин и Юньмэн, — спокойных и умиротворённых, как и должно быть. *** Лучи рассвета, золотыми стрелами пробивающиеся сквозь ажурные, резные ставни, словно касанием разбудили Цинсюаня первым. Он моргнул, его ресницы дрогнули, пытаясь осознать, почему он чувствует себя таким… пленённым. Почему не может пошевелиться, даже пальцем. Через мгновение, тёплая, нежная тяжесть на его теле, осознание, пришедшее сквозь сонную дымку: Му Цин спит, крепко обвившись вокруг него, как крепкая виноградная лоза, его голова уткнулась в изгиб шеи. Тёмные, длинные ресницы отбрасывали мягкие тени на бледные, едва порозовевшие щёки Му Цина, а губы были чуть приоткрыты в расслабленном вздохе — совсем непохоже на привычную, всегда настороженную хмурую маску, которую он носил днём. Цинсюань улыбнулся, его сердце наполнилось невероятной нежностью. Такой… беззащитный. Мой. Он осторожно, стараясь не разбудить, высвободил одну руку и провёл пальцем по шраму на плече Му Цина — тому самому, неровному следу, оставшемуся после ночной охоты три года назад. Тогда он чуть не сошёл с ума от чистого, животного страха, когда им принесли окровавленного, почти бездыханного супруга… Воспоминание кольнуло, но тут же было отогнано теплом нынешнего момента. — Если ты не перестанешь трогать меня, пока я сплю, я отрублю тебе палец, — прохрипел Му Цин, его голос был грубым и сонным, но глаза так и не открылись. Звучало это как обещание, но Цинсюань знал, что это лишь привычное ворчание. — Врешь, — Цинсюань беззастенчиво, с полным знанием дела прижался ближе, ощущая тепло его тела. — Ты любишь, когда я тебя трогаю. Особенно когда ты такой сонный и ворчливый. В ответ он получил сильный, но всё же не причиняющий боли тычок в бок, от которого фальшиво вскрикнул, наигранно возмущаясь: — Ай! Муж бьёт жену! Возмутительно! Где мой справедливость? Где мой верный защитник, когда он так нужен?! — Кто тут жена?! — Му Цин наконец резко открыл глаза, которые тут же зажмурились от яркого утреннего света, что проник сквозь щели в ставнях. Он выглядел ещё более недовольным спросонья. — Ну конечно же я, — Цинсюань томно взмахнул рукавом, как настоящая обиженная леди, притворно заламывая руки. — Хрупкий цветок ланьлинских цзиней, нуждающийся в защите сурового юньмэнского воина… Ах, как жестоко, когда этот воин забывает о своём долге! Му Цин фыркнул, издав короткий, пренебрежительный звук, и, не говоря ни слова, накрыл голову подушкой, пытаясь спрятаться от света и глупых шуток. — Иди готовься к совету, — послышалось приглушённо из-под подушки. — И разбуди меня через… полчаса. — Полчаса?! — Цинсюань в ужасе выпучил глаза, переводя взгляд с подушки на солнечные лучи, которые уже заливали комнату. — Му-сань! Нам осталось максимум… минут десять, чтобы успеть! А до зала совета ещё бежать и бежать! Из-под подушки в ответ раздался довольный, нарочито громкий храп, заставивший Цинсюаня закатить глаза. — Ты специально! — Цинсюань шипел, его голос был полон притворного негодования, пока они бежали по длинному, извилистому коридору, почти спотыкаясь о свои же ноги. Его золотые одежды развевались за ним, а фиолетовые ленты Му Цина растрепались. — Ты это нарочно! Теперь мы опоздаем, и мой отец будет делать это лицо! Му Цин, на ходу завязывая пояс своего ханьфу, сдерживал ухмылку, которая так и норовила расцвести на его губах. — Какое ещё это лицо? — пробормотал он, притворяясь невинным. — Ты прекрасно знаешь! — Цинсюань чуть ли не подпрыгивал от возмущения. — Это его "я-не-разочарован-просто-у-меня-уже-голова-болит-от-вашей-безалаберности-но-я-слишком-воспитан, чтобы-вам-об-этом-сказать" лицо! За поворотом, прямо перед ними, возникли две строгие, но до боли знакомые фигуры в золотом и фиолетовом. Цзинь Гуанъяо и Цзян Чэн стояли, словно статуи, ожидая их. — А, — сказал Цзян Чэн, скрестив руки на груди, его взгляд был привычно хмур, но в нём сквозила лёгкая, едва заметная насмешка. — Наконец-то. А я уж думал, вы решили проспать до обеда. Цзинь Гуанъяо лишь улыбнулся этой самой улыбкой — мягкой, но от которой по спине Цинсюаня всегда пробегали мурашки: — Сыновья, как приятно, что вы почти… не опоздали. Ваша пунктуальность просто поражает. Му Цин и Цинсюань застыли, как школьники, пойманные на месте преступления, их бег мгновенно прекратился. — Мы… э… — начал Цинсюань, пытаясь подобрать слова, но его язык будто прилип к нёбу. — Бежали, — бодро, с лёгкой наглостью закончил Му Цин, — тренировались. Утренний спарринг перед важным днём. Цинсюань чуть не задохнулся от возмущения, его глаза расширились до невероятных размеров. — Ты… — прошипел он, но Му Цин лишь едва заметно дёрнул уголком губы. Но Цзян Чэн лишь покачал головой, не сдержав лёгкого вздоха, и повернулся, уже направляясь к залу совета. — Идёмте. И поправь воротник, — бросил он через плечо Му Цину, указывая на его растрёпанный вид. — Выглядишь, как после драки с демоном. Или после… особенно активного утра. Когда родители отошли достаточно далеко, Цинсюань схватил Му Цина за рукав, его глаза пылали. — Они знали! Они всё знали! — Ну конечно знали, — Му Цин невозмутимо поправил тот самый воротник, который только что "поправил" Цзян Чэн. — Твой отец знает всё. Абсолютно. А мой… мой просто привык. К нашим утренним приключениям. Они переглянулись — и вдруг рассмеялись, их смех звенел в пустом коридоре. Это был смех двух людей, которые нашли свою собственную, странную, но такую крепкую гармонию. — Бежим? — предложил Цинсюань, его глаза снова сияли. — Бежим, — согласился Му Цин, хватая его за руку. И под смех ветра в лотосовых садах, две пары фиолетовых и золотых силуэтов устремились к павильону — одни степенно и важно, другие — сцепленные руками, как два мальчишки, для которых весь мир по-прежнему был полон чудес, игр и приключений. Даже если этим чудом было просто утро после тяжёлой ночи, проведенной в объятиях друг друга.