Часть 4

      Майор сбился со счёта, сколько раз за эту неделю в целом и за этот бесконечно длинный день ему хотелось просто по-человечески всё бросить и сойти с поезда. Причём, уже не только названия станций стали совершенно не важны, но даже то, остановился «Поставщик решимости» или нет, почти перестало иметь значение. Под рёбрами и в голове осталось лишь горькое желание пропасть навсегда, чтобы его тревожные мысли, навалившийся клубок проблем и подступающая мигрень или растаяли как сигаретный дым, или принялись терзать кого угодно другого.       И именно боль, точнее предзнаменование грядущей боли особенно нервировало, ведь бодаться с Фрэнсисом в таком состоянии он точно будет не способен. Поэтому, самым разумным решением из всех выглядело тактическое отступление, точнее возвращение к себе и отдых до завтрашнего утра, когда оба мужчины придут в себя, успокоятся и смогут поговорить более цивилизовано и конструктивно. Оставалось только дойти до своих апартаментов и не пересечься с уязвлённой гордостью отечественной эстрады. Как бы Саргас ни надеялся, Кентаро не дал ему передышки.       Майор только и успел, что перейти из одного вагона в другой и потереть пульсирующий от напряжения правый висок, как услышал стремительные шаги в свою сторону. Сомнений в том, что к нему на всех парах несётся разъярённый Фрэнсис он не испытывал, но стоило ему лишь повернуться к мужчине, как левую щёку обожгло от неслабого удара кулаком. И поскольку майор в этот момент приоткрыл рот, собираясь послать брата остывать и поговорить завтра уже спокойно, то от неожиданной атаки умудрился ещё и язык себе прикусить. Причём, крайне неудачно - прямо жевательными зубами, ближе к корню, отчего в виске не просто стрельнуло, а отдалось аж за глазным яблоком.       Саргас громко просипел, отвернул болезненную часть лица в сторону стены, чтобы у Кентаро не вышло дотянуться снова, после чего прикрыл ладонью правую его половину, стараясь мягко помассировать веко, а потом и висок, и принялся выравнивать дыхание. Фрэнсис благоразумно не подавал признаков активности после выходки, вероятно побеспокоившись о сохранности собственной физиономии, чему Уинстон в душе возликовал – боль под кожей вгрызлась настолько яростно и глубоко, что хотелось даже не крушить всё и вся, а забиться в безопасное тихое место, умотаться в плед с головой, свернуться калачиком и тихо скулить, и плакать. Ещё и часть зубов на пару мгновений стала мерзко чувствительной и заныла. Этого майор уже не в состоянии был выносить и издал приглушённый полу рык полу стон.       Фрэнсис, застывший на месте от непонимания происходящего и смутной тревоги, когда увидел, что Саргасу после передышки стало только хуже, перепугался окончательно. На всякий случай подняв руки в примирительном жесте, он медленно шагнул к Саргасу, но тут же резко отступил на два шага, стоило Уинстону выставить у него на пути левую руку. Этот жест был защитным, не атакующим, но замах у майора вышел настолько крутым, что певца бы отбросило прочь, не увернись он. Так они и застыли у противоположных стен вагона, силясь в тишине осмыслить и свои и чужие действия.       За окном поезда уносились прочь глухие лесные массивы, едва освещённые бледным щербатым месяцем, стук колёс убаюкивал пассажиров мерным сердцебиением, но вместо успокоения окружающая обстановка вселяла в душу лишь злобу.       Майор, следя за певцом краешком глаза, сплюнул вязкую, розоватую от крови слюну, медленно утёр уголок губы, а потом резко развернулся всем телом и рванул на Френсиса. Тот даже отшатнуться не успел, как здоровенный кулак со всей силы впечатало ему в живот. Силы в удар Саргас не пожалел и Кентаро лишь чудом сумел удержать поздний ужин в желудке. Но в глазах всё же потемнело, ноги подкосились, но вместо того, чтобы дать ему упасть, майор закинул его себе на плечи, точно раненного, и потащил в купе, где ещё пару часов назад они достаточно по-семейному болтали.       Кентаро хоть сколько-то пришёл в себя только у двери купе, когда Уинстон, не найдя универсального ключа из-за смены кителя, сгрудил его у двери и стал обшаривать сперва карманы пиджака, а потом и брюк.       Наконец разобравшись с ключом от купе, майор под руку вволок Френсиса внутрь, запер дверь изнутри, оставив ключ в замочной скважине и швырнул мужчину к кровати. Тот, сделав по инерции несколько нетвёрдых шагов, рухнул на колени, знатно приложившись скулой о жёсткий борт оной. Приподнявшись на руках, растирая ушибленное место, в надежде уменьшить боль, певец попытался забраться на кровать полностью, сесть спиной к стене, но Саргас уже оказался сзади и буквально за волосы оттащил его прочь, после чего прижал лицом к полу, заломил руки, и до кучи уселся сверху, пресекая любые попытки к бегству или сопротивлению.       Френсис рычал, елозил из стороны в сторону, но ни извернуться, ни освободить тело или хотя бы руки оказалось совершенно невозможным. Уинстону хватило всего одной ручищи, чтобы стальными тисками удерживать оба его запястья, а второй топить отвёрнутое в сторону лицо Френсиса в ковролине.       Скинуть с себя его медвежью тушу не было и шанса. Брыкаться тоже не выходило, и всё, что в итоге осталось униженному Кентаро – поносить бывшего друга отборнейшей бранью.       - Саргас, сраный ты говноед! А ну отпусти меня, ублюдок! Какого хера ты вообще творишь?!       - Как это что, родной?! Исполняю твоё желание поскандалить, причём как в старые добрые.       - Поскандалить? Поскандалить?! Совсем ахуел от «власти»? Что, почувствовал себя Вождём в этой консервной банке? Сразу видно, что у тебя меньше твоих микроскопических яиц только твой мозг и твоё сраное эго! Ты вообще осознаёшь, насколько велика разница наших с тобой положений в обществе?! Да ты своими майорскими погонами подтереться можешь. Ты только в такой дыре и способен стать хоть кем-то значимым. А на деле ты такое же ничтожество, как твой папашка.       Зная дурную привычку Кентаро бить исподтишка, стоило только хоть на миг расслабиться и отпустить контроль, Саргас решил, что дать ему так перебушевать будет самым оптимальным вариантом. Ровно до момента с речью про его отца.       Кентаро пожалел о сказанном моментально, стоило майору за волосы оттянуть ему голову назад, а потом стремительно вкорячить в пол. Только мягкое половое покрытие и удар в левую часть лица, а не по центру, уберегли нос эстрадного артиста от участи быть сломанным на месте.       Такой приём точно оказался менее болезненным, чем Уинстону бы хотелось, и чем он сам рассчитывал, но Кентаро, чтобы замолкнуть, хватило. Впрочем, как Саргас предполагал, мужчину парализовало скорее от шока и неверия, что тот, кого он до сих пор, по старой памяти, считал младше и слабее даже несмотря на сильное изменение в габаритах, что на осмысление разрыва шаблона ему явно требовалось время.       Пару минут тишины Саргас Кунтаро предоставил, но, когда почувствовал, что тело начало затекать, а висок вновь начал постукивать болью по черепу, рассудил, что пора закругляться.       - Успокоился? – Кентаро уже приготовился излить поток новых ругательств, только вот, свободная рука Саргаса переместилась ему на шею и пока не больно, но ощутимо сжала. Певец, подавившись воздухом, резко передумал продолжать. – Славно. Знаешь, благодаря твоей выходке в коридоре я наконец вспомнил, почему сбежал и все эти годы с тобой не разговаривал. Что, страшно, когда некуда деваться, потому что тебя раздавит кто-то больше и сильнее?       - О, это что, собственный опыт полез, страдалец ты наш? Только вот я тебе напомню, я тебя никогда не насиловал. То платье ты на себя напялил сам, и на член мне тоже запрыгнул сам.       Уинстон не удержался и снова хорошенько вмазал Кентаро по лицу, вминая его прямо пыльную ткань ковралина.       - Тут ты прав, как ни прискорбно. Потому что если бы ты реально попытался насильно меня подмять, то ещё тогда бы сдох, и разлагался на мусорке по отдельным пакетам. Однако, я не про наш идиотский перепихон говорил, а про драки. Да и не только. Так что насчёт ненасилия ты ой как не прав, мудила.       - В детских драках его били, вы на него на него посмотрите, какой нежный. Хотя нет, тут скорее подходит слово «жалкий». Так и вижу, как бы ты к мамочке под юбку рыдать побежал. А, ой, прости, тебе ведь лет-то уже под сраку, и у тебя больше нет мамочки!       После этого в голове у Уинстона окончательно перещёлкнуло.       Он разжал руки и приподнялся, давая Френсису развернуться к себе лицом, после чего навалился с новой силой и сдавил пальцы на шее Кентаро.       Саргас потерял не только счёт времени и ориентацию в пространстве, он и полностью лишился ощущений собственного тела. Точнее, он словно видел, но не слышал, со стороны, как мужчина под ним сперва пытался разжать его хватку, затем пытался расцарапать ему руки и лицо, дотянуться до глаз, после чего стал затихать. Движения его стали медленнее, хаотичнее, лицо начало синеть.       Только после того, как Саргас услышал, как Френсис начал захлёбываться хрипом, он разжал руки, резко встал и отошёл поближе к двери. Но ощущение нереальности всего происходящего сохранилось и когда Кентаро откашлялся, начал нормально дышать и смог полноценно сесть спустя несколько попыток.       Всё это время Уинстон смотрел на своего когда-то брата и лучшего друга и почти никак не мог сопоставить достаточно светлый образ молодого Френсиса с этим постаревшим обессилившим чудовищем. Казалось, эта оболочка, продолжающая носить имя его доброго, когда-то любимого Франа, сохранила и приумножила в себе всё самое худшее, что вложило и взрастило в неокрепшей тогда душе полное горестей детство. Страшнее этого осознания была только мысль, на что же теперь стал похож он сам, после постоянных войн и подгонок режима. Уинстон Саргас всегда гнал эти мысли прочь, изо всех сил упражнялся в ментальной эквилибристике, но именно столь жалкая, ужасающая правда о них обоих окончательно его подкосила. Не так всё должно было для них закончиться. Совершенно не так.       - Хорошо, Фран – Фрэнсис вздрогнул, услышав обращение, но к изумлению Уинстона, не перебил – раз уж я для тебя теперь грязь подноготная, то закончим же на этом. Можешь считать, что с этого момента мы оба друг для друга умерли. Я больше не буду тебя беспокоить, ни словом, ни взглядом. Насчёт выходки с Шанталь и Смитом: благодарить я тебя не буду, за такое не благодарят. Изначально я шёл к тебе скорее пожаловаться, но уж точно не хотел смерти своему подчинённому. Так что всё, твоё дальнейшее участие в этой истории я буду рассматривать как посягательство на жизнь государственного служащего при исполнении, а это уже даёт право на применение очень жёстких мер, вплоть до устранения. Честно, вопреки всему я пока этого не хочу, но лучше не продолжай. Про рапорт тоже можешь забыть. Если он есть, то я с этим разберусь. А если его нет, то можешь вообще не беспокоиться. К тому же, ты сам кричал сейчас, что за тобой стоят сильные мира сего, может им всё равно будет на эту бумажку, если она существует. Что ж, на этом всё. Прощай, Френсис.       Свой голос, глухой и тихий, но полный горькой уверенности, майор услышал словно издали. Он не чувствовал, как двигаются язык или губы, не мог точно сказать, проговорил ли он свою тираду вслух, или лишь подумал о ней, но всё, что имело значение: боль в виске, за грудиной, и неприятное ощущение влаги на щеках.       Майор не помнил, как отпер дверь, как добрался до своих комнат и забылся нервным сном. Всё, что осталось в памяти о происходящем после ссоры, это ощущение одиночества и холода в сердце и на щеках, когда потоки свежего ветра касались дорожек от слёз.

***

      На душе спустя пару дней было всё так же беспросветно сумрачно, и перемен в лучшую сторону, казалось, не предвиделось.       Убедившись на следующий день, что Смиту гораздо лучше, майор вернул ему кота и заранее «обрадовал», что уже завтра будет праздник в честь вождя, подготовкой к которому предстоит заниматься проводникам. Благо, предстояло всего лишь снабдить пассажиров белыми гвоздиками и кипятком, а не тратить последние деньги на облагораживание каждого купе, но всё равно требовало сил, времени и обходительного контакта с людьми. Были ли у Смита на это силы – никого из пассажиров не интересовало, а Саргас, хоть и беспокоился о том, не повредит ли проводнику нагрузка, но перекидывать всё на Петера не собирался, а впрягаться в роль официанта с подносами кипятка тем более не планировал. Всё же равным ему если не по статусу, то по дружбе оставался один лишь Кентаро, с которым никаких дел иметь больше не хотелось. Вот и отсиживался майор в купе за бумагами и планами почти до самой остановки на Реддинге.       Только при въезде в город Уинстон Саргас вспомнил, что выйти в люди просто обязан, причём при полном параде и со всеми атрибутами праздника. И вот тут майора ожидала подстава: если раздобыть кипяток не составляло никаких проблем, то вот достать гвоздику уже не представлялось возможным.       Впрочем, успокаивала весьма здравая уверенность, что во время остановки все нормальные люди будут разглядывать красочные фейерверки, а не его. А то не хватало ему ещё одного рапорта от случайного человека по причине ещё одного недоразумения. Поэтому на начало салюта он почти опоздал, зато смог приткнуться у самого дальнего вагона так, чтобы обозревать всех собравшихся на перроне, когда его практически не было видно. Взгляд бесцельно скользил по снующей толпе, стараясь не задерживаться на знакомых фигурах и тем более не искать никого конкретного. На это потребовалась немалая доля выдержки, и чтобы хоть немного отвлечься, майор поднял голову к облачному небу, решив, что лучше начнёт отсчитывать удары сердца до начала салюта, или попробует повспоминать созвездия. Всё что угодно казалось лучше, чем прожигать спину Смиту или морозиться от случайных переглядок с Френсисом. Дав себе обещание учти сразу после третьего салюта, майор повёл плечами, пытаясь расслабиться, облокотился спиной на вагон и глубоко вдохнул.       «Хорошо то как. Прохладно. И можно хоть немного расслабиться. Ага, и облокотиться на грязный от дорог вагон. Грязный. Вагон. Спиной. В парадном кителе. Поздравляю Вас, майор, Вы просто непревзойдённый гений. Кому ещё придёт в голову так удачно опозориться на глазах у целой толпы? Отец точно бы мог мной гордиться, ахаха. Похоже лучшее, что я могу сейчас – сделать вид, что всё идёт именно так, как надо, и вернуться к себе или позже всех, или наоборот – раньше. Хотя, может, я зря себя накручиваю? Надо будет постараться незаметно проверить, когда все отвлекутся на салюты.»       К моменту, когда разноцветные росчерки озарили небо, Уинстон Саргас тревожный зуд из мыслей превратился в почти осязаемое ощущение под кожей. Кинув быстрый взгляд по сторонам и убедившись, что никто на него смотрит, майор с пустой кружкой в руках попытался заглянуть себе за спину. Но сколько ни старался, прояснить ситуацию так и не удалось, только шея заболела от перенапряжения.       Оставалось только или попытаться снять китель, или отпустить ситуацию до возможности сбежать без лишних глаз. К собственному сожалению, выработать привычку выдерживать тревогу от социального стресса у майора до конца так и не получилось, потому решено было снять китель, чтобы была возможность аккуратно свернуть его грязной стороной вовнутрь и красиво унести, накинув на предплечье. Саргас попытался справиться с пуговицами быстро, только вот кружка из-под кипятка всё же мешала, так что мужчина поставил её на землю, освободив руки.       Казалось, для всех вышеперечисленных действий нужно не более пары мгновений, только вот, разогнувшись и подняв глаза от асфальта перед собой, майор оказался почти нос к носу со Смитом. Мужчина не вздрогнул от неожиданности, хотя то, как бесшумно к нему подкрался проводник, застало в врасплох.       От усталости и пережитого негатива тяжёлым грузом на плечи навалилась апатия. Не хотелось ничего: ни объясняться, ни ворочать языком, ни думать. Потому майор выбрал молча тонуть в карих глазах проводника и ждать. У него явно должна случиться серьёзная причина, чтобы предпочесть явно весёлому и дружескому разговору с Петером его неприятное и «претенциозное» общество.       Поняв, что облегчать ему задачу начальник не спешит, Смит откашлялся и начал с формально-вежливого:       - Добрый вечер, герр Майор. Как Ваше самочувствие?       - А добрый ли вечер, мистер Смит? Моё самочувствие – совершенно не ваша забота, беспокойтесь лучше о себе. Это ведь не мне чуть нервную систему противопоказанными препаратами не спалили. И вообще, с чего бы ВАМ иметь столь пристальный интерес к моей сверхстандартной персоне, когда вокруг наконец происходит что-то умиротворяющее и красивое? Вы бы лучше на фейерверки столько внимания тратили, ей богу. – Чем больше майор говорил, тем тише и печальнее становился его голос. И если сперва проводник подумал обидеться на очередное оскорбление, то к концу чувствовал лишь грусть и сочувствие к собеседнику.       Всё же только сейчас, когда разноцветные блики и тени дрожали и переплетались на чужом лице, до Саргаса дошло, что Смит должен быть как минимум на несколько лет его старше и опытнее во всём, хоть и обделён признанием государства и должностями. Стало немного неловко за себя, за все дурацкие мысли и глупости, поэтому мужчина решил разбавить тишину хоть чем-нибудь.       - Кстати о фейерверках, не боитесь, что ваше рыжее чудище с перепугу мимо лотка нагадит, или из купе сбежит? – оба Уинстона не смогли утаить друг от друга понимающих взглядов, а у майора в конце и вовсе уголок губ дёрнулся в слабом намёке на усмешку.       - Нет, Джек очень спокойно реагировал на громкие звуки, а дверь я запер. Так что не волнуйтесь, все мои тайны под надёжной охраной.       -Хах, ага. И за семью печатями. Или за семью замками. Не помню, как там в сказках говорилось.       - И заковала княжна Верена Лихо тёмное, Лихо страшное в сорок семь цепей, в десяток кандалов. Заперла злодея за семью замками, за семью дверями. А к каждой двери приказала приставить по семь пар стражников, чтобы неустанно каждая пара в свой особый день несла вечную вахту. Чтобы ни мышь не пробежала, ни змея не проползла, да не освободил никто Лихо злобное на погибель роду человеческому…       - Ого, как много вы помните дословно. Я приятно впечатлён. – Саргас не сумел бы сказать, кто из них улыбнулся первым, а кто ответил на улыбку. Но оказалось так приятно, когда напомнили, что найдётся человек, сам желающий рассказать тебе хорошую добрую сказку. – А дальше?       - А дальше – не интересно. Хотя, если хорошо попросите, то я обязательно расскажу. – конечно же, Смит не мог сдержаться, чтобы не скорчить ехидную рожицу и не уточнить: Но только наедине. Должна же меж нами оставаться хоть какая-то интрига. А то Вы окончательно заскучаете, и решите больше не удостаивать меня крохами своего драгоценнейшего времени.       - Ну знаете, это вы сейчас тратите своё драгоценнейшее время непонятно на что. А, к слову, на что? Вы ведь не сказку о Верене Стальное крыло мне хотели рассказать. И уж точно не просто так поинтересоваться моими делами.       - Хм, как прямолинейно и в лоб. Где же Ваша прославленная тонкая изворотливость, герр Майор? – когда Саргас закатил глаза, надувшись как обиженный ребёнок, Смит едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху: впрочем, Вы правы. – он слегка замялся от собственного порыва, но сдаваться почти у цели не желал: в общем, для подготовки к празднику меня обязали подготовить достаточное количество белых гвоздик для каждого пассажира. В итоге у меня осталось несколько лишних цветков, и я заметил, что вы только с кипятком стояли. И, в общем… не подумайте ничего такого… в общем, это Вам.       И протянул Саргасу целый букетик белых гвоздик. Майор принял скромный подарок от тёзки со всем достоинством, стараясь не дать понять, какой трепетный отклик прошёл в душе от чужих действий.       - Благодарю. – неловко повертев букетик в руках, Саргас наконец придумал, как его пристроить так, чтобы не мешался. Он скрестил руки, немного закрывшись, и зажал цветы в кисти поближе к телу: признаюсь, это хоть и приятно, но крайне неожиданно. Даже не знаю, как стоит реагировать.       - А что в этом такого? Вы не любите цветы? – Уинстон, стоящий напротив него, казался слишком взволнованным предстоящим ответом, чтобы у Саргаса отпало желание шутить.       - Честно? Очень люблю. – Смит просиял от ответа. А у Саргаса от мыслей, что мужчина так обрадовался, что угодил подарком лично ему, что действительно хотел порадовать, и порадовать именно его, почувствовал, как начинают гореть щеки. Захотелось улыбнуться, открыто и широко, и от такого порыва стало не по себе. Стараясь убедить себя, что правильнее всего будет нахмуриться в ответ, чтобы не давать повод лезть куда не просят, Саргас вздохнул и решил, что разглядывать цветы безопаснее, чем проводника.       Смит заметил перемену на лице собеседника и поспешил уточнить.       - Тогда что не так?       - Да в общем-то ничего. Просто, где я и где белые гвоздики? Нет, понимаю, обязательный атрибут праздника, но такие символы невинности и чистоты всё же стоит, на мой взгляд, дарить милым девушкам, а не…       - А не сварливым стрелянным майорам?       - Нет, Смит, вы определённо нарываетесь.       - А в Вашем голосе определённо недостаёт угрозы, так что пока – нет, не нарываюсь. И да, если Вы вдруг не знали, белые гвоздики ещё символизируют новое начало. И я искренне, от всей души Вам желаю в жизни нового доброго начала, чтобы обязательно найти место, где вы будете счастливы.       Конечно, он знал и о таком значении белых гвоздик. Так уж вышло, что язык цветов был не просто его увлечением с юности, но и единственным напоминанием о двух его матерях. От настоящей осталось лишь несколько книг, одна из которых рассказывала о языке цветов. А от приёмной мамы остались познания об особенностях цветов, флористике и основах парфюмерного дела, которыми так любила увлекаться госпожа Кентаро. Но даже так не предполагал, что ему искренне пожелают чего-то подобного.       - Желаете мне нового начала и счастливого места? Это вы так на себя намекаете?       Смит растеряно уточнил:       - Не понял. Объясните пожалуйста, причём здесь я?       - А вы не знали, что имя Уинстон означает «счастливый камень» или «счастливое место»? Хотя, признаюсь, временами вы в моей жизни скорее «камень преткновения». И не сдвинешь вас, не столкнёшь.       - Ага. И за пазухой тоже не спрячешь. Спасибо хоть, что не «причинное место».       Несмотря на то, что майор беззлобно фыркнул от шутки, усовестить его всё же получилось.       - Простите меня, Смит. Я правда не хотел вас обидеть. Я благодарен вам за цветы и желаю вам того же, что вы пожелали мне.       Похоже, обижаться на Саргаса проводник не планировал.       - Извинения приняты. И да, Ваши слова про «Уинстона» в равной степени относятся и к Вам. Я не забыл, что мы, оказывается, тёзки… Вы тоже иногда тот ещё «камень преткновения».       - Пожалуй. Хотя, спасибо, что не «заноза в заднице». – Хотя, я совсем даже и не против оказаться занозой, да и не только, в такой потрясающей заднице. Впрочем, об ЭТОМ Вам, мистер Смит, уж точно знать не следует.       - Ну вот этого я не говорил, это Вы сами додумали.       - Пожалуй. Спасибо за разговор, это было весело. По секрету скажу, мне даже понравилось.       - Рад, что сумел скрасить Ваше…       - Одиночество?       - Вашу скуку.       Уинстон Саргас всё же расплылся в слабой улыбке и зажмурился покрепче, силясь переварить весь спектр бушующих в душе эмоций.       - Пусть будет скука. – заметив, что проводник уже собирается его покинуть, майор решился всё же попросить небольшой помощи: Смит, прежде чем вы уйдёте, я хотел бы попросить вас об одолжении. Не могли бы вы проверить, не испачкал ли я спину, пока ждал начала салюта.       Смит молча кивнул. Тогда Саргас повернулся к нему спиной, но прождав неопределённо долго, не вытерпел и уточнил: ну что там?       - Майор, не хочу Вас расстраивать, но спина у Вас…       - Грязная? – грусть и апатия снова полезли в душу, начиная растворять всё радость от приятного разговра.       - Нет. Белая.       Когда Саргас не выдержал, и развернулся на пятках, чтобы выдать Смиту в лицо всё, что думает о его шуточках, тот, нисколько не стесняясь, показал майору язык. А потом звонко рассмеялся. А Саргасу даже ругаться расхотелось. Он только и смог, что покачать головой и пробормотать «Какое ребячество. Смит, вот скажите, вам сколько лет?» Не услышав ответа, Саргас возвёл очи горе и наконец обратил внимание, что небо вновь просто чернильно-синее, а на улице они остались одни. Обстановка резко стала чересчур интимной.       - Кхм, кажется, в поезде ждут только нас. Я бы может и не против поболтать с вами подольше, мистер Смит, но за каждую минуту отставания от графика спрос будет с кочегаров. Не думаю, что вы будете рады, что за нас с вами отдуваться будут другие.       - Кажется, и правда пора возвращаться. – проводник указал на дверь в вагон: после Вас, герр Майор.       Убедившись, что остался самым последним и никого на перроне не забыли, Смит резво запрыгнул на ступеньки и поднялся внутрь. Им настала пора на сегодня прощаться и идти по своим делам.       - Доброй ночи Вам, герр Уинстон Саргас.       Упомянутый Уинстон стрельнул глазами в проводника, и Смиту показалось, что серебристая сталь этих глаз пробила ему сердце навылет. Или засела крючком так глубоко, что больше никогда не вытащить. Как стрела богини охоты и любви. Как стальное перо княжны Верены, проверяющее, подлинна ли любовь была в сердце тех, кто приходил к ней свататься. И раз он не пал замертво, значит – подлинная.       - Не наглейте, мистер Уинстон Смит.       О том, что он не в силах расстаться с цветами, не может прекратить улыбаться и что забыл свой стакан с недопитым кипятком на перроне, начальник поезда «Поставщик решимости» понял только спустя час в своём рабочем кресле. Впрочем, в тот момент ничего плохого его больше не тревожило. Оставался только крепкий спокойный сон и грядущий сложный день.