1

      Гёте Гейне проснулась. Это событие, само по себе не являющееся чем-то из ряда вон выходящим для существа, привыкшего к смене дней и ночей на протяжении веков, на сей раз носило характер исключительный, даже скандальный. Ибо проснулась она не в привычных бархатных объятиях своего дубового ларя, обитого внутри свинцовыми пластинами для пущей солидности и защиты от назойливого утреннего света, а в месте, мягко говоря, неподобающем для дамы ее происхождения, возраста и тонкого душевного склада. Место сие представляло собой склеп. Не просто склеп, а мрачный склеп. И находился сей архитектурный изыск под развалинами старинного замка, который когда-то гордо высился где-то в пасторальных, слегка туманных и очень аристократичных землях Вестландии. Теперь же замок лежал в руинах, словно гигантская, окаменевшая кавалерийская сабля, забытая после проигранного сражения, а склеп под ним стал последним прибежищем спящей аристократки крови.       Первым, что атаковало пробудившиеся чувства госпожи Гейне, был не свет (его здесь, к счастью, не наблюдалось), а запах. Запах, надо сказать, совершенно невозможный, оскорбительный для ноздрей, воспитанных на ароматах старинных библиотек, влажного мха, воска свечей и благородной затхлости веков. Воздух здесь пах… технически. Конкретнее: нефтью, словно кто-то разлил в склепе керосин для лампы, но забыл ее зажечь; пластиком, напоминающим дешевые игрушки или еще что-то столь же непотребное; и чем-то абсолютно чуждым, кисловато-металлическим, что не поддавалось немедленной классификации, но вызывало стойкое желание немедленно чихнуть или покинуть помещение. Гёте предпочла второе, ибо первое считалось дурным тоном.       Она приподнялась. Пыль веков, осевшая на ее когда-то роскошном платье (ныне напоминавшем скорее театральный реквизит после долгих гастролей), поднялась облачком, заставив ее поморщиться. Но куда сильнее, чем пыль и запахи, ее терзал Голод. Не тот легкий, игривый аппетит, который можно утолить бокалом искрящегося «Крю» или легкой закуской в виде рассеянного поэта, а Голод с большой буквы. Голод многовековой, звериный, мучительный. Он сводил внутренности в тугой, болезненный узел и требовал немедленного удовлетворения. Желудок госпожи Гейне, последний раз наполненный, по ее прикидкам, где-то в эпоху напудренных париков и философских диспутов при свечах, издал звук, напоминающий скрип несмазанной дверцы заброшенного склепа. Это было недвусмысленное заявление.       «Пора, – подумала Гёте с той решимостью, которая отличала ее предков, сражавшихся на дуэлях из-за пустяков, – пора выяснить, куда же подевался Вестланд, и где можно перекусить с минимальным ущербом для репутации и пищеварения».       Выбравшись из склепа сквозь обрушившийся свод (что для существа ее силы и ловкости было делом нескольких минут, хотя и потребовало определенной осторожности – платье-таки жалко!), она очутилась среди руин. Картина, открывшаяся взору, заставила ее на мгновение забыть о Голоде. Там, где когда-то простирались живописные поля, усыпанные васильками и ромашками, а по извилистым дорогам цокали копытами лошади почтовых дилижансов, теперь… Теперь стоял Город.       Не просто город, а Город Современный. Город Нордштадт. И он был похож на фантазию сумасшедшего инженера, одержимого идеей пронзить небо и ослепить все живое. Стеклянные башни, холодные и бездушные, вздымались ввысь, отражая друг друга в своих граненых боках, как гигантские, бесстыдно выставленные напоказ зеркала. Между них сновали, ревя моторами и испуская клубы того самого оскорбительного нефтяного чада, какие-то металлические коробки на колесах – экипажи без лошадей, лишенные всякой элегантности. А на стенах этих башен, на отдельных щитах, даже на самих экипажах – всюду горели, мигали, прыгали ослепительные экраны. Они кричали. Кричали яркими красками, движущимися картинками, назойливыми надписями о чем-то под названием «Кока-Кола», «Айфон», «Макдоналдс» и прочих вещах, звучащих для уха госпожи Гейне как заклинания шамана дикарей-каннибалов.       «Господи Боже! – мысленно воскликнула Гёте, инстинктивно прикрывая глаза изысканным веером, которого, увы, при себе не оказалось. – Да это же… это же Вавилон! Электронный Вавилон! Где же пастораль? Где тихий шелест листвы? Где благоуханье роз и… и естественный запах навоза?» Последнее сравнение вызвало у нее легкую тошноту, ибо Голод напомнил о себе новым, более сильным спазмом. «Нет, так дело не пойдет. Надо действовать. Искать пропитание. Но осторожно, деликатно. Как истинная аристократка, даже в условиях этого… этого стеклянно-металлического кошмара».       И госпожа Гейне, стряхнув с платья последние крошки вековой пыли и приняв вид томной, слегка заблудившейся дамы, вышедшей пройтись перед сном (хотя сон ей был сейчас менее всего нужен), двинулась в свет электрических огней Нордштадта.       Первые попытки были неудачны. Горожане, спешащие в своих грохочущих коробках или идущие по освещенным, как сцена театра, тротуарам, казались ей слишком озабоченными, слишком погруженными в созерцание маленьких сияющих плиток, которые они держали в руках, что-то там тыкая пальцами. «Они словно загипнотизированы этими… шкатулками с бесом внутри», – подумала Гёте с отвращением.       Но Голод – великий стратег. Он подсказал искать тех, кто в эту пору менее всего занят и более всего уязвим. А именно: заблудших гуляк, вывалившихся из заведений с громким названием «Бар У Пьяного Енота или Клуб Финал Диско Теки», и невнимательных ночных работников – сторожей, уборщиков, водителей тех самых ревущих коробок, коротающих время в ожидании смены.       Нашлась подходящая кандидатура у мусорных баков, благоухающих теперь уже не только нефтью и пластиком, но и чем-то прокисшим и сладковатым одновременно. Молодой человек в мятом пиджаке и галстуке набекрень, явно перебравший «Кока-Колы» или чего покрепче, пытался напеть арию, больше похожую на стон раненого тюленя. Он был одинок, рассеян и излучал ту самую жизненную силу, которая так манила Гёте.       Подойдя с томным видом и произнеся что-то вроде:       – Сударь, вы не подскажете, где здесь можно найти приличный ночлег? Я, кажется, немного заблудилась…       Госпожа Гейне уловила его растерянный взгляд. Этого было достаточно. Ее глаза, глубокие и темные, как сама ночь, на мгновение вспыхнули едва уловимым внутренним светом. Молодой человек замер, его собственная песенка застряла в горле. Он смотрел на нее как завороженный.       – Не бойтесь, – прошептала Гёте голосом, звучавшим как шелест шелковых штор в старинном особняке. – Это всего лишь миг…       Она приблизилась. Неспешно, с достоинством. Ее движение было изящным, как у кошки, но лишенным всякой угрозы. Аристократка не нападает, она… принимает дар. Легкий наклон головы, обнажающий шею (хотя Гёте предпочла бы менее вульгарное место – запястье, но пиджак и рубашка мешали), едва ощутимое прикосновение прохладных губ… и глоток. Всего лишь глоток теплой, живительной влаги, бурлящей молодостью и излишествами вечера. Глоток-другой. Не больше. Госпожа Гейне была не только аристократкой, но и гурманом. Переедать – дурной тон. Да и оставлять трупы – неприлично и хлопотно.       Молодой человек вздрогнул, как от внезапного порыва ветра. Он почувствовал лишь легкую слабость, головокружение, словно после второго, ну, или третьего бокала шампанского. Гёте уже отошла, растворяясь в тени между двумя ослепительно рекламирующими что-то домами. Она чувствовала, как сила, пусть пока еще капля в море ее потребностей, наполняет ее. Голод отступил, сменившись приятной теплотой.       Молодой человек пошатнулся, оперся о мусорный бак.       – Фу ты… Наверное, перебрал вчера… Такое жуткое похмелье… Словно вагон переехал…       Он смутно помнил красивую женщину… или ему приснилось? Туман в голове был гуще нордштадтского смога.       Госпожа Гейне, наблюдая из тени, кивнула про себя с удовлетворением. «Приемлемо. Местное «сырье»… специфично, пахнет пивом и дешевым одеколоном, но по основным параметрам сойдет. Главное – умеренность и аккуратность. Никаких эксцессов. Никаких следов».       Так прошли первые ночи ее новой жизни в Нордштадте. Она стала призраком на его освещенных улицах, тенью в переулках. Находила заблудших гуляк, вышедших подышать воздухом и не рассчитавших дозу; усталых таксистов, дремавших в своих экипажах в ожидании заказа; ночных сторожей, коротавших время за чтением газет с кричащими заголовками о чем-то непонятном. Каждый раз – легкий гипнотический взгляд, пара глотков жизненной силы, оставляющих лишь чувство сильной усталости и смутные воспоминания о «жутком похмелье» или «внезапном приступе слабости». Она была тенью, призраком, аккуратным гурманом в этом мире из стекла, стали и ревущих моторов.       Силы понемногу возвращались. Но вместе с ними росло и осознание чудовищной пропасти, отделявшей ее мир от этого нового. Вестландия, кажется, канула в Лету, растворилась в этом нефтяном, пластиковом, электрическом кошмаре под названием Прогресс. Замки превратились в руины, скрывающие лишь склепы для спящих аристократов крови. Пастораль сменилась урбанистическим адом. И где-то здесь, в этом новом, враждебном и ослепительном мире, ей предстояло найти свое место. Или, по крайней мере, надежный источник пропитания, желательно – подальше от запаха мусорных баков и дешевого одеколона.       Она смотрела на слепящие экраны, рекламирующие что-то под названием «Wi-Fi» и «КиберПонедельник». «Интересно, – подумала госпожа Гейне, подбирая оборки своего платья, чтобы не задеть лужу сомнительного происхождения, – а есть ли среди этого хаоса место для… литературного салона? Или хотя бы для приличной библиотеки?» Голод отступил, но жажда нормальности, понятной ей нормальности, только разгоралась. Предстояло долгое и, судя по запахам и звукам, весьма своеобразное знакомство с двадцать первым веком.