2

      Гёте Гейне окрепла. Силы, добытые с осторожностью и известной брезгливостью у ночных гуляк и невезучих тружеников Нордштадта, текли по ее древним венам ручейками, постепенно сливаясь в полноводную реку. Голод, этот злобный диктатор первых дней, отступил на положенные ему задворки сознания, сменившись чувством… ну, если не сытости, то сносного существования. А вместе с силами вернулось и кое-что более ценное для существа ее интеллектуального склада – ясность мысли и томление духа. Мысль работала, как отлаженный швейцарский хронометр (хотя госпожа Гейне предпочитала бы сравнение со старинными песочными часами, но технический прогресс, как оказалось, неумолим), и мысли эти крутились вокруг одного: Великий Роман.       «Эпидемия Одиночества»! Само название, произнесенное мысленно, вызывало у нее сладкий трепет, смешанный с горечью незавершенности. Триста лет труда! Триста лет размышлений о сущности вечного существования среди смертных муравьев, о метафизике жажды, о философии бессмертия, которое, как выяснилось, больше похоже на вечную отсрочку по платежам перед самой Судьбой. Роман должен был стать ее лебединой песней, шедевром, который заставил бы если не плакать, то хотя бы задуматься даже самых закостенелых критиков из Вестландской Академии Бессмертных Искусств (если, конечно, эта почтенная институция еще существовала в мире стеклянных коробок и ревущих моторов).       Но где же он, плод трехвековых мук? Где рукопись? Память, как старая, но добротная карта, медленно разворачивалась в ее сознании. Ах, да! Секретное хранилище! Гениальная предосторожность, предпринятая ею перед тем, как погрузиться в вынужденный сон, вызванный… ну, скажем так, некоторыми налоговыми недоразумениями с местным инквизиторским филиалом. Она не доверила свое детище ни подземельям замка (ненадежно!), ни банковским сейфам (банкиры – существа подозрительные и склонные к банкротствам!), а выбрала место парадоксальное, но гениальное в своей обыденности – старую аптеку «У Золотого Единорога» в самом сердце тогда еще не такого уж большого Нордштадта.       «Аптека! – мысленно воскликнула Гёте с приливом гордости за собственную прозорливость. – Кто полезет искать литературный шедевр среди банок с пиявками и склянок с касторкой? Да еще и в потайном отсеке! Настоящий конспиративный гений!»       И вот, окрепшая духом и телом, госпожа Гейне отправилась на поиски своего детища. Путь ее лежал через сердце современного Нордштадта, который, как выяснилось, за прошедшие века разросся, как опухоль, поглотив старые кварталы в объятиях стекла, бетона и неонового безумия. Она шла, поражаясь, как изменился город. Улицы, которые она помнила мощеными булыжником, по которым церемонно проезжали кареты, теперь были залиты каким-то черным, липким веществом (асфальт, как она позже узнала) и кишели теми самыми ревущими коробками, которые она уже окрестила «металлическими тараканами». Вывески кричали: «МегаМаркет», «Фитнес-Драйв», «Кредит за 5 минут!». На месте уютной кондитерской господина Штруделя теперь красовалось что-то под названием «ФастФуд Бургер Шакал». Гёте содрогнулась.       «Прогресс, – подумала она с горечью, – это когда вместо аромата свежей выпечки тебя встречает запах жареного сала и… пластика. Все тот же вездесущий пластик!»       Но вот она свернула в переулок, который на ее древней ментальной карте значился как «Аптекарский». И… чудо! Среди выросших, как грибы после дождя, стеклянных небоскребов и бетонных коробок нового поколения, стоял, словно застрявший во времени осколок прошлого, старый дом. Дом был невысокий, двухэтажный, с черепичной крышей, местами просевшей, и фасадом, украшенным затейливой лепниной, изображавшей, как ей помнилось, алхимические символы и, конечно же, того самого Золотого Единорога. Вывеска, правда, висела новая, кричащая: «ФармЛэнд. Сеть Аптек № 247. АКЦИЯ! Витамины для Иммунитета со Скидкой 15%!». Золотой Единорог, некогда гордо венчавший вход, был грубо сдобрен неоновой трубкой, придававшей ему вид дешевой игрушки из ночного клуба.       «ФармЛэнд… – прошептала Гёте, ощущая смесь облегчения и оскорбленного эстетического чувства. – Какое безвкусие! Но… главное, что здание устояло. Настоящий герой архитектурного сопротивления!»       Войдя внутрь, она едва не попятилась назад. Интерьер старой аптеки был изуродован до неузнаваемости. Вместо темного дуба, мраморных столешниц и высоких шкафов, доверху забитых склянками причудливых форм, ее встретили яркие пластмассовые стеллажи, заставленные коробками с кричащими этикетками, витрины с электронными сигаретами и… жевательными резинками. Воздух, когда-то пропитанный ароматами трав, смол и чего-то вечно аптечного, теперь пах химической свежестью «Океанского бриза» из кондиционера и чем-то синтетически-сладким. За прилавком стояла юная особа в униформе цвета «токсичный салатовый» и с выражением лица, говорившим, что ее величайшая мечта – оказаться где угодно, только не здесь.       – Добрый день. Ищете что-то конкретное? У нас акция на тесты на…       – Благодарю, нет.       Вежливо, но холодно прервала ее Гёте, окидывая взглядом помещение. Ее зоркий вампирский взгляд искал знакомые ориентиры. Ага! Вот он, тот самый угол! Там, где раньше стояла гигантская гипсовая модель человеческого желудка (очень наглядное пособие для клиентов, страдающих несварением), теперь красовался рекламный стенд с изображением улыбающегося старичка, принимающего что-то под названием «КардиоВитал Плюс». Но стена за стендом… стена была та самая! Кирпичная кладка, местами облупившаяся, но родная.       – Мне… просто посмотреть. Ностальгия, знаете ли. Старая аптека…       Продавщица фыркнула, явно не разделяя сантиментов к старым аптекам, и уткнулась в экран своего «коммуникатора», тыкая в него пальцем с длинным, неестественно блестящим ногтем.       Госпожа Гейне приблизилась к стене. Память работала четко. Третий ряд кирпичей от угла. Пятый кирпич сверху. Тот, что с едва заметной трещинкой в форме полумесяца. Она провела прохладной рукой по шероховатой поверхности. Да, он! Теперь нужно было лишь слегка надавить в определенном месте… и кирпич подался внутрь! Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Механизм, созданный три века назад искусным каменщиком, состоявшим в тайном обществе «Розенкрейцеры-Ремонтники», все еще работал! Бесшумно, как и полагается настоящей конспирации.       За кирпичом открылась небольшая ниша. И там… там лежал сверток. Обернутый в промасленную кожу (прекрасный консервант!), перевязанный шелковым шнурком, уже истлевшим от времени. Гёте почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Не Голод – нечто иное. Трепет. Самый настоящий трепет творца, нашедшего свое потерянное дитя.       Она осторожно, с благоговением, достойным принятия святых мощей, извлекла сверток. Он был легким и хрупким на ощупь. Пыль веков осела на кожу толстым, бархатистым слоем. Гёте смахнула ее с такой нежностью, словно боялась разбудить спящего младенца.       Развернув кожу (она рассыпалась по краям, как гнилая ткань), она увидела их. Пожелтевшие, потемневшие от времени страницы. Плотная, добротная бумага ручной выделки. И строки. Строки, написанные ее собственной рукой, пером, обмакнутым в чернила из дубовых орешков и… ну, скажем так, с добавлением небольшого количества ей одной известного секретного ингредиента для долговечности. Чернила побурели, но буквы, выведенные с изяществом и страстью, были читаемы!       «Эпидемия Одиночества». Глава Первая: «Пробуждение в Склепе Совести…»       Она пробежала глазами первые абзацы. Да, именно так! Ее стиль! Ее мысли! Ее мучительные размышления Эдгара фон Лихтена, вампира-философа, проснувшегося в склепе нового времени и обнаружившего, что мир изменился до неузнаваемости, а вечные вопросы остались прежними… О, ирония судьбы! Как это перекликалось с ее собственным недавним опытом! Она почти рассмеялась, но вовремя сдержалась, вспомнив, где находится.       – Девушка? Вы чего там к стене прилипли? У нас акция на пластыри…       Гёте быстро, но без суеты, завернула бесценную рукопись обратно в остатки кожи и прижала к груди, как мать дитя.       – Нет, благодарю вас. Просто… вспомнила молодость. Очень атмосферное место у вас. Пахнет… историей.       Она сделала глубокий вдох, ловя в нос скорее запах пластика и химии, чем истории, но для приличия.       – Ага, история. На прошлой неделе трубу прорвало под полом. Вот это была история, пол-аптеки затопило. Теперь запах сырости… атмосферный.       Гёте вежливо кивнула и поспешила к выходу, крепко прижимая к себе сверток. Она вышла на залитую неестественным светом улицу Нордштадта. Рев моторов, крики рекламы, толкотня – все это отступило на второй план. В ее руках была ее жизнь. Нет, больше чем жизнь – ее бессмертная душа, воплощенная в словах. Триста лет труда! Она снова была цела!       Она нашла тихий, относительно безлюдный скверик (если можно назвать сквериком клочок земли с тремя чахлыми деревцами, скамейкой и урной, переполненной стаканчиками из-под того самого «ФастФуда»). Усевшись на скамейку, госпожа Гейне снова развернула рукопись. Она перелистывала страницы, вчитываясь в знакомые, но полузабытые строки. Вот описание первого выхода Эдгара в современный ему (тогда) город, его ужас перед паровыми машинами и газовыми фонарями. Как это наивно казалось теперь, в эпоху «металлических тараканов» и неонового ада! Но суть… суть была верна. Вечное отчуждение. Вечная тоска по ушедшему. Вечный голод – не только физический.       – Да, ты был прав, мой бедный Эдгар. Мир меняется, но одиночество вечного скитальца – вечно. Как и запах… этого самого.       Она брезгливо сморщила нос, уловив аромат, доносившийся от переполненной урны.       Но сейчас это не имело значения. Рукопись была здесь! Она спасена! Теперь предстояло самое главное – закончить ее. Вдохнуть в нее жизнь, точнее, завершить ту жизнь, что была прервана долгим сном. Где это можно сделать? Конечно, не на скамейке в вонючем скверике! Нужно жилье. Приличное, тихое, с хорошим письменным столом и, желательно, без запаха пластика и жареного сала.       Мысль о необходимости «оформления документов» и «аренды» вызвала у Гёте легкую тошноту. Она слышала от своих случайных «доноров» отрывки разговоров о чем-то под названием «кредитная история», «депозит» и «справка 2-НДФЛ». Звучало зловеще. Но ради Великого Романа, ради «Эпидемии Одиночества», она была готова на многое. Даже на… бюрократию.       «Ну что ж, Эдгар, – мысленно обратилась она к своему герою, аккуратно складывая драгоценные страницы. – Нам с тобой предстоит долгий путь. И не только метафизический. Сначала – найти квартиру. Желательно без соседа с перфоратором и подальше от этого… ФармЛэнда». Она бросила последний взгляд на аптеку, чудом уцелевшую среди новостроек, как оазис здравого смысла в пустыне абсурда. «Спасибо, старый друг. Ты выполнил свой долг. Теперь очередь за мной».       И, спрятав рукопись под платье (надежнее сейфа!), госпожа Гейне отправилась на поиски пристанища для себя и своего бессмертного, пока еще незавершенного, шедевра. Охота за жилплощадью в Нордштадте XXI века обещала быть не менее захватывающей, чем охота за смыслом вечного существования. Но госпожа Гейне была готова. У нее теперь было главное оружие – ее Роман. И триста лет терпения.