23

      Недоверие. Оно висело в подвальном воздухе, гуще пыли веков и тяжелее папок с отвергнутыми сценариями. Слова Мольцова о сне, о божественном вдохновении, о мистическом радиоактивном излучении сюжета – все это разбилось о гранитную стену ярости Гёте. Его слезы, его дрожь, его искреннее (или мастерски подделанное?) отчаяние – все это казалось ей жалкой попыткой ускользнуть от возмездия. Прикрыться тряпкой творческих мук, когда сам украл муки трехсотлетние!       – Магия? – ее губы изогнулись в ледяной усмешке, лишенной всякого юмора. Глаза, светящиеся в полумраке, сузились до опасных щелочек. – Или просто дешевый трюк загнанного вора? Твоя ложь столь же беспомощна, сколь и твой плагиат, Мольцов. Она лишь отягчает вину.       Ярость, холодная и всепоглощающая, как воды Ледовитого океана над склепом, где она спала, требовала выхода. Требовала возмездия. Мысли метались, как летучие мыши в тесной пещере: стереть его память? Сделать так, чтобы он забыл не только ее роман, но и свое имя, свое жалкое существование? Или… хуже? Окунуть его в такой мрак безумия, откуда нет возврата? В его дрожащей фигуре, прижатой к бумажной стене, не было ничего героического, ничего достойного великого мщения. Он был мусором, случайно присвоившим алмаз. Но алмаз был ее!       Она сделала шаг вперед. Один. Бесшумный. Воздух вокруг нее словно сгустился, похолодел. Пальцы ее, длинные, бледные, сжались не в кулак, а в подобие когтистой лапы. В них концентрировалась сила – не физическая, а та, что способна гнуть реальность, проникать в самые потаенные уголки сознания, выжигать, стирать, калечить. Ее намерение было ясно как ледяной кристалл: навсегда вытравить из этого жалкого человечка все, что связано с Эдгаром фон Лихтеном. Пусть его «божественное вдохновение» обернется проклятием забвения.       – Пора платить по счетам, плагиатор, – прошептала она, и ее шепот был страшнее крика. Он вибрировал в костях Мольцова, заставляя его содрогнуться всем телом. – За мой сон. За мои пергаменты. За мою вечность. Ты лишишься своего «дара». Навсегда.       Она подняла руку. Пальцы были направлены к его вискам. Казалось, еще мгновение – и невидимые иглы вампирского гипноза вонзятся в его мозг, перепахав нейронные поля, на которых проросли украденные сюжеты. В глазах Мольцова отразился чистый, животный ужас перед непостижимым. Он понял, что слова кончились. Что оправдания не работают. Что перед ним – не налоговик, не судья, а нечто древнее и беспощадное, действующее по законам, неведомым его миру умных мусорок и субсидий на тень.       – Нет! – захрипел он, не в силах вынести этот нарастающий, незримый гнет. – Погодите! Ради всего святого… погодите! Вот… вот!       Он метнулся не назад, не в сторону, а вперед, к заваленному столу. Его трясущиеся руки, словно не принадлежащие ему, заковыляли по грудам бумаг, сбивая старые кофейные чашки, роняя папки. Он что-то искал, лихорадочно, отчаянно, бормоча сквозь слезы и сбивчивое дыхание:       – Вот… вот оно… должно быть… здесь… черт… где же… ага!       Он вытащил из-под вороха свежих, еще пахнущих типографской краской распечаток сценариев толстую, помятую папку. Она была цвета запекшейся крови, с затертой надписью на корешке, которую можно было разобрать лишь вблизи: «ТЕНИ ВЕЧ. СЕЗОН 2. ФИНАЛ. М.» Папка была увесистой, переполненной листами, кое-где торчали желтые стикеры с пометками, края были замяты, на обложке красовалось жирное кофейное пятно. Мольцов схватил ее обеими руками, как тонущий хватается за спасательный круг, и, спотыкаясь, протянул ее Гёте. Движение было резким, почти бросающим, но в нем читалась не дерзость, а последняя надежда загнанного зверька.       – Вот… – голос его срывался, хрипел. Он задыхался. – Вот финал. Второй сезон. Весь… от начала… до конца. Его еще не видел… никто… кроме продюсеров… Они… – он сделал паузу, глотая воздух, и в его глазах вспыхнула новая, иная боль – боль творца, чье дитя отвергли. – Они его… забраковали. Полностью. Сказали… – он закашлялся, – …слишком мрачно. Слишком… философски. Не формат. Зрителю, мол, подавай экшен… юмор… вампирские разборки… а не эти… рефлексии о вечном. Сериал… – он опустил голову, голос его стал тише, но от этого лишь горше, – …сериал провалился. Рейтинги… ниже плинтуса. Ниже… налога на дыхание. Второго сезона… не будет. Никогда.       Он умолк. Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, позорным саваном. В них звучало не просто отчаяние, а надлом. Крах надежд. Признание собственной творческой несостоятельности в глазах тех, кто рулил «прогрессом» развлечений. Его руки, державшие папку, дрожали так, что листы внутри шелестели, как осенние листья перед бурей.       Гёте замерла. Ее рука, поднятая для гипнотического удара, осталась висеть в воздухе. Ярость, кипевшая мгновение назад, столкнулась с неожиданным препятствием. Эта папка… Этот жалкий вид Мольцова, признающегося не только в плагиате (как она считала), но и в полном провале… в отвержении его версии ее истории. «Забраковали». «Слишком мрачно». «Слишком философски». Эти слова, произнесенные с горечью отвергнутого автора, странным образом отозвались в ее собственной, бессмертной душе. Разве не об этом же кричали ее пергаменты? О мраке вечности? О философии одиночества? Разве не за это она сама билась триста лет, оттачивая каждую фразу?       Ее гипнотическая поза ослабла. Свет в ее глазах притушился, сменившись не столько пониманием, сколько жгучим любопытством, смешанным с садистическим желанием увидеть, как именно этот жалкий человечек, этот «скрипач божественных мелодий», испортил финал ее Великого Романа. Как он опошлил, упростил, превратил в конвейерный продукт то, что должно было стать гимном вечности и боли.       Она медленно опустила руку. Не притронулась к папке сразу. Ее взгляд, все еще холодный, но уже лишенный немедленной угрозы расправы, скользнул с дрожащего Мольцова на помятую обложку. Надпись «ФИНАЛ» манила, как дверь в запечатанную гробницу. Что там? Голливудский хэппи-энд, где Эдгар находит любовь и солнечный отпуск в Вестландии? Или дешевый трюк с самопожертвованием под завывание синтезатора?       – Финал? – произнесла она наконец. Голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение натянутой струны. – Твой финал? Для моей истории? И его… отшвырнули? Как пустую банку из-под того самого «СуперКлея Прогресса»?       Мольцов кивнул, не поднимая глаз. Его плечи ссутулились еще больше.       – Да… – прошептал он. – Выбросили. Сказали… мертворожденный. Неформатный. Не для… – он махнул рукой куда-то вверх, в сторону города, где царили рейтинги и умные лифты, – …не для них.       Гёте молчала. Борьба эмоций отражалась на ее бесстрастном обычно лице. Ярость еще не утихла, она клокотала где-то глубоко, требуя наказать вора. Но поверх нее нарастало что-то иное. Любопытство, острое, почти болезненное. И… странное чувство. Почти… солидарности? С этим жалким плагиатором, чье творение тоже отвергли? Нет, не солидарности. Скорее, желание увидеть его полное поражение. Увидеть, как его «божественное вдохновение» треснуло под сапогом продюсерского прагматизма.       Она протянула руку. Бледные пальцы коснулись шершавого картона папки. Мольцов вздрогнул, но не отдернул рук. Он просто отпустил папку, словно она была раскаленной. Гёте взяла ее. Она была тяжелой. Не только физически. В ней лежал отвергнутый финал истории, которая была ее жизнью, ее болью, ее трехсотлетним сном.       Она не открыла ее сразу. Держала в руках, ощущая ее вес, ее материальность в этом мире абсурда. Потом ее взгляд скользнул по жалкой фигуре Мольцова, по его слезам, по его дрожи. Ярость, требовавшая немедленного возмездия, отступила на второй план, уступая место другому, более холодному и расчетливому чувству. Прежде чем казнить, надо увидеть преступление во всей его полноте. Надо прочесть этот «финал». Увидеть, насколько далеко зашел этот вор в поругании ее творения. И тогда… тогда возмездие будет еще слаще.       Она повернулась от Мольцова, словно он уже перестал существовать. Ее глаза искали место в этом бумажном хаосе. Угол. Там, где диван, поросший пружинами, еще сохранял подобие сиденья, прикрытое горой отвергнутых сценариев про любовь трактористов и подвиги шахтеров. Она направилась туда, отбрасывая с дивана папки локтем с грацией, не терпящей возражений. Бумаги посыпались на пол с шумом, похожим на вздох.       Она села. Не удобно, а как статуя на троне – прямо, величественно, положив проклятую/спасшую папку себе на колени. Подвал, Мольцов, его слезы, его страх – все это отступило в туман. Существовала только эта папка цвета запекшейся крови и надпись на ней: «ФИНАЛ».       Она щелкнула застежкой. Звук был громким в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Мольцова, замершего у своей бумажной стены. Она открыла обложку. Первая страница. Заголовок: «ТЕНИ ВЕЧНОСТИ. СЕЗОН 2. ЭПИЛОГ: ОТПУЩЕНИЕ». И ниже, мелким шрифтом: «Автор: Игорь Мольцов».       Гёте на мгновение задержала дыхание. «Отпущение». Какое кощунство! Какая дерзость! Кто дал право этому смертному говорить об «отпущении» для ее Эдгара? Для ее вечного проклятия?       Ее пальцы, холодные и твердые, перелистнули страницу. Она начала читать. Сначала бегло, с готовой насмешкой на устах, с ледяным презрением в сердце. Готовая в любой момент швырнуть папку в лицо плагиатору. Но… строка за строкой, страница за страницей… что-то начало происходить.       Ярость, эта вечная спутница, начала таять. Не исчезать, а именно таять, как ледник под неожиданным лучом солнца. Сменяясь сначала изумлением. Чистым, немым изумлением. Потому что слова… слова были не дешевыми. Сцены – не пошлыми. Монологи Эдгара… Они звучали. Звучали ее болью. Ее тоской. Ее трехсотлетними муками. Но… не только. Там было что-то еще. Что-то, чего она сама не дописала. Не смогла дописать за три века. Разрешение. Не счастливое, не сладкое. Горькое. Трагичное. Но… освобождающее. Как ключ, подобранный к вековому замку ее собственного творческого тупика.       Она читала, все глубже погружаясь в текст. Забыв про Мольцова, про подвал, про Новогорск с его налогами на тень и умным мусором. Мир сузился до строчек на бумаге. До судьбы Эдгара фон Лихтена. Ее героя. Ее альтер эго. Ее вечной боли.       И когда она перевернула последнюю страницу, закрыла папку с тихим, но весомым стуком, в подвале воцарилась тишина, иная, чем прежде. Не тишина перед казнью. А тишина потрясения. Тишина после откровения.       Гёте подняла глаза. Ее взгляд нашел Мольцова, все еще стоявшего у стены, съежившегося, ожидавшего, видимо, последнего удара. Но в ее глазах уже не было ярости. Не было даже презрения. Был холодный, чистый восторг познавшего истину. И недоумение. Глубочайшее недоумение.       Она смотрела на этого жалкого, трясущегося человечка, этого «вора», который, сам того не ведая, нашел ключ. Ключ к финалу, который она искала триста лет. Ключ к ее вечности.       Папка лежала у нее на коленях. Тяжелая. Теперь не только бумагой, но и открытием. Отвергнутым открытием. «Провалился… Рейтинги ниже плинтуса… Второго сезона не будет…»       Слова Мольцова прозвучали в ее памяти с новой, горькой силой. Абсурд Востокесии достигал космических масштабов. Украли начало. Отвергли конец. Истинное величие растоптали в угоду «формату» и рейтингам. Ярость вспыхнула снова, но теперь – иная. Не личная. Ярость творца за поруганное Слово. За отвергнутую Вечность.