22

      Тишина подвала, и без того густая, как суп из старой кинопленки, сгустилась до консистенции строительного раствора времен возведения пирамид. Воздух, пропитанный пылью веков, кофеином отчаяния и потом страха, казалось, застыл между фигурой Гёте – монолитом ледяной ярости – и Мольцовым, сжавшимся в жалкий комок нервов у бумажной стены. И вот, этот монолит пришел в движение.       Гёте не закричала. Крик – удел смертных, чей гнев горяч и недолог. Ее гнев был древним, как вечная мерзлота, и столь же безжалостным. Она сделала один шаг, бесшумный, но такой весомый, что Мольцову показалось, будто подвал качнулся. Из складок ее плаща, который мог бы сойти за флаг побежденной империи, она извлекла не оружие, а папку. Не простую папку, а увесистую, картонную, видавшую виды, с потертыми уголками и следами кофе (или крови?) на обложке. Она щелкнула застежкой – звук громкий, как выстрел в тишине библиотеки.       – Знакомо? – ее голос был низким, вибрирующим, как струна контрабаса, натянутая до предела. Она не ждала ответа. Она вытащила стопку пожелтевших листов, испещренных густым, старомодным почерком, чернилами цвета засохшей крови. Бумага шелестела, как осенние листья под ногами времени. – Эпидемия Одиночества. Философские муки вампира Эдгара фон Лихтена. Его поиски смысла в вечном мраке среди смертных. Его стиль… – Она швырнула несколько листов на ближайшую гору сценариев Мольцова, словно роняя камни на могилу. Листы легли поверх свежих распечаток с логотипом «КосмоСмотр».       Потом из папки появился планшет. Палец Гёте, длинный, бледный, с ногтем, отточенным веками, ткнул в экран. Загорелись кадры: мрачный, но харизматичный мужчина в старинном сюртуке на фоне готического замка; диалог о бремени бессмертия; сцена, где герой отворачивается от своей спящей жертвы, охваченный внезапным приступом совести.       – А это? – спросила она, и в ее голосе зазвенели ледяные осколки. – Тени Вечности. Сезон первый. Эдгар фон Лихтен. Его муки совести. Его стиль речи. Его ключевые сцены! – Она поднесла планшет к лицу Мольцова, который отшатнулся, как от раскаленного железа. – До боли знакомо, не правда ли? До последней запятой! До последнего вздоха отчаяния!       Она отбросила планшет на стол, где он угодил в чашку с засохшей кофейной гущей. Затем она выхватила распечатанные скриншоты – яркие, кричащие, с логотипами стриминга. И пошла в атаку. Она двигалась не спеша, но каждое ее движение было подобно удару тарана.       – Смотри! – Тычок пальцем в пожелтевший лист с описанием замка. – Смотри! – Тычок в скриншот сериала с тем же замком, снятым в дешевой компьютерной графике. – Здесь! – Пальцем, острым как стилет, она пронзила абзац в рукописи о «боли, что острее солнечного луча». – Здесь! – Тот же пассаж, произнесенный актером в кадре. – Здесь он отказывается пить кровь ребенка! Здесь! – Скриншот с идентичной сценой. – Здесь его монолог о вечности как проклятии! И здесь! – Еще один скриншот.       Она тыкала пальцем так яростно и точно, как инспектор СОГС, замеряющий нарушения теневой площади. Каждый тычок был обвинительным актом. Каждое сравнение – ударом молота по наковальне вины. Она металась между древними листами и кричащими скриншотами, ее плащ взметался, сбивая новые стопки бумаг, ее глаза пылали тем самым нечеловеческим светом, от которого в жилах стыла кровь.       – Мои слова! Мои сцены! Мои трехсотлетние муки! – Голос ее нарастал, заполняя подвал, врезаясь в стены, покрытые паутиной и забытыми сюжетами. – Моя кровь, мои слезы, мои бессонные ночи в склепе при свечах, когда я выводила каждую букву, каждую мысль Эдгара! И ты… ты! – Она остановилась прямо перед ним, осыпая его ледяным взглядом. – Ты украл это! Украл и опошлил! Превратил в дешевое развлечение для толпы, жующей попкорн под рекламу умных мусорных баков! Ты выжал из моего шедевра соки, как из лимона, и выбросил кожуру! Плагиатор! Вор! Грабитель могил литературы!       Мольцов, прижатый к стене из папок, казалось, уменьшался на глазах. Его и без того бледное лицо стало цвета мокрой бумаги для принтера. Капли пота выступили на лбу и висках, стекая по щекам, смешиваясь с сединой небритой щетины. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, метались от пожелтевших листов к ярким скриншотам и обратно к лицу Гёте, от которого, казалось, веяло холодом склепа.       – Нет… – выдохнул он, голос его был слабым, прерывистым, как сигнал плохого радио. – Нет… вы не понимаете… Я… я никогда… не видел этих бумаг… Клянусь… Клянусь всем! – Он судорожно схватился за голову, его трясущиеся пальцы впились в волосы. – Эта история… Эдгар… все это… оно пришло ко мне! Во сне! Целиком! Как… как озарение!       Он говорил быстро, захлебываясь, словно боялся, что его прервут и навсегда лишат слова.       – Год назад… Я был в отчаянии… Ничего не писалось… Провал за провалом… И тут… сон. Яркий, как кино! Замок… этот вечный холод… боль… одиночество… герой… такой сильный и такой потерянный… Его слова… его мысли… они звучали у меня в голове! Я проснулся… и записал. Как под диктовку! Я не придумывал! Я просто… слышал! – Он умоляюще смотрел на Гёте, в его глазах читалась агония творца, столкнувшегося с непостижимым. – Я думал… думал, что это дар! Божественное вдохновение! Знак свыше! Я не вор! – Его голос сорвался на визгливую ноту. – Я не вор! Я просто… записал то, что услышал! Как скрипач записывает услышанную мелодию! Честно! Вы же должны понимать… вы же… писатель? – Он посмотрел на ее папку с рукописью, потом снова в ее ледяные глаза, ища хоть искру понимания, хоть проблеск сомнения.       Но понимания не было. Было лишь недоверие, холодное и всепоглощающее, как вечная мерзлота. Гёте смотрела на него, на этого жалкого, трясущегося человека, который осмелился сравнивать себя со скрипачом, записывающим божественную мелодию. Ее мелодию! Мелодию, рожденную в муках трех столетий!       – Сон? – ее губы искривились в гримасе, которую сложно было назвать улыбкой. Это было оскалом хищника. – Божественное вдохновение? Как удобно! Ты крадешь чужую душу, вплетенную в пергамент, и списываешь на сонники и ангелов-хранителей сюжетов! Ты думаешь, я поверю, что твой жалкий, пропитанный дешевым кофе и страхом провала мозг породил то, что вынашивала веками я? Эдгар – это я! Его боль – моя боль! Его одиночество – мое проклятие! А ты… – Она снова ткнула пальцем, теперь уже ему в грудь, и он аж подпрыгнул от этого легкого, но невероятно холодного прикосновения. – Ты всего лишь воришка! Воришка снов, прикрывающийся сказками о мистических озарениях! Ты присвоил мой мир, моего героя, мою вечность! И за это… – Ее голос стал тише, но от этого лишь страшнее, – …за это будет расплата. Не по законам ваших жалких судов, где судят за отсутствие тени. По моим законам. Законам ночи, из которой ты украл свет моей мысли.       Мольцов забился в истерике. Слезы, настоящие, горькие слезы отчаяния и несправедливости (как ему казалось), потекли по его щекам.– Но… но это правда! – лепетал он, срываясь. – Я не видел вашей рукописи! Никогда! Ни строчки! Она же древняя! Где я мог… Как я мог… Вы же видите, где я живу! – Он махнул рукой вокруг, на хаос подвала. – Я сижу в этой дыре, пишу за гроши, мечтаю о прорыве… И вдруг – этот сон… этот подарок судьбы! Я ухватился за него! Как утопающий! Я не крал сознательно! Поверьте! Это… это мистика какая-то! Магия! Или… или само произведение нашло меня? Как радиоактивное излучение находит счетчик Гейгера?       Последнее сравнение было настолько нелепым и в то же время отчаянно-искренним, что даже Гёте на мгновение замерла. В ее ледяном взоре мелькнуло что-то, кроме гнева – тень сомнения? Недоверие к его словам боролось с осознанием абсурдности ситуации: древний вампир, обвиняющий в плагиате затюканного сценариста в подвале заброшенной киностудии. Магия? Мистика? Или просто фантастическая ложь загнанного в угол вора? Шквал обвинений выдохся, оставив после себя гулкую тишину подвала, нарушаемую лишь прерывистыми всхлипами Мольцова и тиканьем где-то старого, забытого часового механизма. Ярость еще клокотала в Гёте, но теперь она была перемешана с горьким осадком недоумения. Война за украденный роман вступила в новую, еще более причудливую фазу.