II. Сбежавшая птичка. Глава первая. Киты и бретельки

"Война закончена лишь тогда, когда похоронен последний солдат."

Ноябрь, 2017 год

      Матильда Штолле считает до пяти перед тем, как разбить натянутую гладь воды точным прыжком.       Кончики указательных пальцев, фаланги, ладони, предплечья.       Она входит в воду легко и быстро, под правильным углом, не нарушая спокойствие зеркала бассейна, так, как умеют только матёрые спортсменки. Матильда никогда не была спортсменкой, хоть и всегда мечтала.       Её недокарьера закончилась в тринадцатилетнем возрасте, когда к ним с матерью домой пришёл Клаус Готтлиб и решил, что девочке с такими формами лучше показывать их другим, а не плавать на скорость.       Десять лет в борделе сделали из неё мужененавистницу, асексуалку, но не убили желание плавать. Под водой она быстрее всех, ловчее, выносливее. В бассейне всем плевать, как ты сосёшь или трахаешься, здесь смотрят на тебя как на неодушевлённое существо, которое должно уметь проплыть пятьдесят метров без воздуха.       Матильда умеет. Она прячет чёрные волосы под плотную шапочку, сдавливает грудь узким купальником и неслышно прыгает с тумбочки; без очков.       Под водой не слышно ничего, кроме бурления, пузырьков и мерных всплесков. Матильда отсчитывает про себя секунды и не торопясь плывёт кролем, смотря точно вперёд.       Этот бассейн женский, в нём нет любопытных взглядов, пошловатых поглаживаний паха и расширенных зрачков. Только ещё пара-тройка молчаливых женщин, чьи глаза спрятаны под массивными очками с цветными стёклами. Они не обращают внимания ни на кого, кроме себя, и ровно распределяются на пять дорожек.       Матильда стоит на первой. — Фрау Штолле, надобно закрываться, — герр Рихтер вежливо улыбается, нарочито внимательно смотрит на часы на своём запястье. — Через двадцать минут сможете освободить душевую?       Старик-уборщик во французском женском бассейне внезапно оказался немцем. Он единственный называет Матильду «фрау», чуть преклоняет голову, когда произносит её фамилию, и разрешает плавать до самого закрытия, собственноручно закрывая за ней служебный выход. Он единственный, кто знает её настоящее имя.       Седые волосы падают на морщинистый лоб, усталые голубые глаза не отводят взгляда от часов. — Смогу, герр Рихтер, — Матильда кивает и опирается на бортик, поднимаясь на руках.       Вода стекает по телу, быстрыми струйками устремляется в решётку слива, кожу обдаёт приятной прохладой. Сегодня она проплыла на две секунды быстрее.       В душе Матильда стоит под водой ровно семь минут. Тщательно намыливает волосы, подмышки и между пальцев ног, избегает касаться груди и интимных мест. Стоит тронуть — чувствует себя прокажённой.       Со дня её спасения прошло два года. Она снимает квартиру в центре Лиможа, где окна выходят на базилику Сен-Мишель-де-Льон, каждое утро ест круассаны с лососем и занавешивает зеркала плотным тюлем, смотря на себя лишь в оконном стекле.       По ночам ей снятся кошмары, будильник стоит ровно на два и пять ночи, чтобы разбудить в самый важный момент.       В темноте Клаус снова трогает её, лезет под юбку и слюняво целует, касаясь языком нижних зубов. В темноте его левая рука накрывает девичью грудь, играется с соском, пока правая лезет к клитору. Звон будильника перекрывает все воспоминания, Матильда просыпается.       Наскоро высушив волосы и натянув свитер с джинсами, Матильда босиком выбегает из раздевалки, держа в руках ботинки. Сердце стучит слишком быстро, словно её вновь преследуют, дыхание сбивается.       Она застёгивает ботинки уже на ступенях, сбегает к служебному выходу, бросает через плечо прощание герру Рихтеру и вылетает на парковку.       Единственный фонарь освещает жухлую листву на тротуаре, разбросанную ветром по мокрому после дождя асфальту, и старенький велосипед с мигающим фонариком, выкрашенный в поблёкший за долгие годы красный цвет.       У Матильды нет машины, на автобусах она больше не ездит, чтобы не заходить в места большого скопления людей. Только велосипед, продавленное сиденье которого помнит отпечаток её подростковой задницы.       Перекинув ногу, она опускает ступню на педаль, чуть надавливает, чтобы проехаться и сесть удобнее. Спортивный мешок с купальником и шапочкой мягко шлёпает по спине, — синтетическая ткань неприятно скрипит при столкновении со свитером.       Волосы развеваются, заслоняют взгляд и щекочут нос. На периферии мелькают далёкие огни машин, свет в чужих окнах и голубые глаза Клауса, пожирающие её с ног до головы.       Он облизывается, тонкая ниточка слюны капает на белоснежную рубашку, оставляя влажно-кровавое пятнышко.       Он насиловал её десять лет. Она разбила ему губу, когда уходила.       Матильда поворачивает руль в сторону базилики, смотрит на редких прохожих, высвечивающихся уличными фонарями, словно прожекторами.       На самом углу чуть тормозит, готовясь заехать во двор, когда видит чёрный мерседес с поблёскивающими в полутьме фарами. К его окну наклоняется девочка-подросток, опираясь худыми руками на колени, обтянутые полупрозрачными чулками. Краем короткой юбки играет ветерок, задирая её неприлично высоко.       Мужчина в мерседесе хрипло смеётся, протягивает ей сигарету, помогая закурить. Зажигалка вспыхивает, освещая большой палец с серебряным кольцом-печаткой. Тонкие лепестки лилии так и готовы затрепетать, прожигая серебро и вырываясь наружу.       Сердце пробивает рёбра, дыхание замедляется, но прежде, чем Матильда успевает сказать хоть слово, девочка садится в машину, хлопая дверью и бросая недокуренную сигарету на асфальт.       Окровавленный красной помадой фильтр валяется на мокром тротуаре как вечное напоминание о борделях, голубых глазах и живых лилиях, вытатуированных на лопатках сотнях девушек.       Матильда пристёгивает велосипед к ограде, медленно поднимается по ступеням, пытаясь нащупать ключи в глубине бездонного кармана. В следующий раз она намерена проплыть без дыхания семьдесят пять метров.

*****

      Когда возвращаешься с войны, важно уметь подстроиться под всех тех, кто всё это время жил на гражданке. Походка медленнее, голос тише, плечи расслабленнее.       Всё просто, как в детской игре в шпионов. Нельзя выдать себя. Ни действием, ни словом, ни рваным вздохом.       Каждое утро Матильда делает разминку на коврике для йоги, тянется, наблюдая за двумя облезлыми кошками, примостившимися на подоконнике под лучами раннего солнца. Они мурчат, трутся друг о друга, но подставлять животы не спешат.       Повернулся, снял защиту — застрелен первой же пулей.       Этот урок усвоен ещё десять лет назад, когда шестнадцатилетней Гретхен Коль вырезали трёхмесячный эмбрион из живота прямо в общей спальне. Ни анестезии, ни бинтов, ни стерильных инструментов. Клаус лично проводил операцию, а мужчина с пустыми глазами смотрел.       Иногда Матильда думает о нём, о запахах соевого молока и детского крема, плотно впитавшихся в грязно-бежевый костюм. На начищенные белые туфли попали брызги крови Гретхен и кого-то, кто должен был стать её ребёнком. Они так и не оттёрлись.       Кошки скребут когтями горшок с пластиковым растением, напоминают про завтрак и шипят друг на друга, словно готовятся драться за еду.       За окном сигналят машины, смеются пожилые торговки у лотков с овощами, но перед глазами стоят лишь чёрный мерседес с удушливым запахом нагретой на солнце кожи и печатка лилии, готовящаяся расцвести на нежной подростковой спине.       Когда-то ей тоже приходилось драться за еду.       Матильда поднимается с коврика, на носочках идёт на кухню, где тщательно моет руки три раза, нюхая клубничное мыло. Надо приготовить яичницу, насыпать кошкам корм в одинаковые миски и, кажется, найти новое жильё.       Больше она не позволит мужчине в бежевом костюме выиграть и вырезать её ребёнка из чрева. Живот надёжно прикрыт, доспехи срослись с кожей, впитавшей в себя металлический запах.       Два года назад Матильда стала свободной женщиной. Она живёт в другой стране, медленно ходит по узким французским улочкам, неторопливо жуёт бесконечные сэндвичи с лососем, разбивает крем-брюле ложечкой, как Амели в фильме, и плавает в бассейне каждый вечер.       Матильде Штолле двадцать пять лет. У неё две кошки, старенький велосипед и спортивная сумка с деньгами под полом. Она пахнет духами Шанель и красит губы вишнёвой помадой, чуть-чуть выходя за контур.       По ночам, когда будильник стабильно звонит дважды, на экране телефона высвечивается смазанная фотография человека с пустыми глазами в неизменном бежевом костюме. Он держит на руках рыжую девочку, кривит рот в подобие улыбки. За его спиной особняк и пруд с лебедями за кованой витиеватой решёткой.       Во мраке его глаз сокрыты все тайны и злодеяния мира. Там плавают гигантские киты разочарования, пахнущие детской смертью, зловонием ада и спермой, впитавшейся в кровати борделя.       Не проходит ни дня, чтобы Матильда не думала о нём. Клаус лапает её, трогая грязными руками девственно чистое тело, но он вечный призрак; человек в окровавленных туфлях целует её ступни и гладит по голове, отражаясь в зеркале.       Между ними гигантская пропасть, тысяча километров и тридцать пять лет, давящие на плечи тяжким грузом.       Каждый раз, когда Матильда ложится в кровать, она вспоминает белые простыни, шёлковое бордовое бельё на бретельках и чужой язык, неторопливо оглаживающий внутреннюю сторону бёдер.       Человек с экрана телефона лежит между её ног и смотрит пустыми глазами в самую глубь души. На фоне играет «Нагасаки, город скорби» Альфреда Шнитке, скрипка выводит соло. Вся комната окутана сигаретным дымом, словно маревом.       На тумбочке у кровати стоит портрет, перевязанный чёрной лентой, которой чуть позже Матильда переплетёт рассыпавшиеся по плечам волосы.       Рыжая девочка умерла, пока Клаус Готтлиб вырезал ребёнка Гретхен. Киты захлёбываются в отравленной воде, всплывая желтоватыми брюхами вверх.       Первое правило человека, пришедшего с войны, — никогда не снимай защиту, пока не умер тот, кто держит в руках пистолет.       Бежевый костюм и кровавые туфли по-прежнему стоят в шкафу особняка, спрятанного за коваными воротами. Каждую ночь по многочисленным залам гулким звоном разносятся два сигнала будильника.