Глава 21. Разочарование

Думаю, моё моральное состояние снова подкосилось. Уверен, сейчас я чувствую себя еще хуже, чем в первые дни осознавания смерти Егора. Терять родных всегда тяжело, а особенно, когда больше никого нет. Сегодня я тридцать минут не мог выйти из туалета в ИСН. Пришел, чтобы умыться, но когда посмотрел в зеркало, больше не смог остановить слезы, даже несмотря на то, что вода была ледяной. Они лились и лились, будто копились годами и вот вырвались. Прорвало. Внутри все разъедало, словно тревога стала разрушительной кислотой, способной растворить даже металл. Я не знаю, что мне ощущать, на чем концентрироваться и как работать. Самое пугающее — это незнание, непонимание, полное отсутствие информации о происходящем и о том, что уже произошло. Кажется, я сам на пределе. Уже давно. С тех пор, как умер Егор, я стал курить реже, потому что сигареты не помогали, а наоборот — возбуждали нервную систему, и меня трясло. Сейчас же я курил, потому что хотел успокоиться, хоть и знал, что потом накатит. И в этой ситуации никотин действительно немного успокаивал, даже если всего лишь на момент, пока курю. Я сидел в закрытой курилке на первом этаже, где-то на дальнем подоконнике, и смотрел на снег, перемешанный с песком. Если приглядеться, то можно заметить рожицу и даже не одну. Все они усмехаются, злорадствуют моему горю. И я бы с радостью выколол всем им глаза. По дороге в свой кабинет я сначала дополз до коммерческого отдела, но очевидно, Матвея не было, правда в ИСН он находился. Может, он тоже сидит где-нибудь в туалете и плачет. По крайней мере, я надеюсь на это. Ноги плелись еле-еле, казалось, вот-вот сейчас упаду, настолько сильно истощился организм. Видимо, скоро мне можно будет давать медаль за то, как часто ною сам себе о себе же. Дверь в мой кабинет противно скрипнул, отчего я поморщился и глянул на петли, которые явно страдают вместе со мной. Разбираться с ними не хотелось, да это и не моя обязанность на самом деле. Переместив внимание на стол — вздрогнул от неожиданности, потому что рядом с ним стоял Демьян, перекидывая из руки в руку красное яблоко, которое почему-то я захотел съесть. На его лице красовалась ехидная улыбка, а волосы напоминали Данины, только светлые. — Где Ева? — спросил я. — На обеде, — ядовито протянул он и прищурился, громко поймав яблоко левой рукой. — Одна? — С Мишей. — Тебе здесь сидеть не обязательно. Уверен, ты знаешь где находится Мишин кабинет. Так что лучше чеши отсюда. — Может, я с тобой хотел, — усмехнулся Демьян и кинул мне яблоко, правда, я его даже не пытался ловить, и оно свалилось на пол. — Сомневаюсь. Говори, что надо, а если ничего, то проваливай. — На самом деле, хотел предложить тебе сходить со мной в бар. Как думаешь? — Странно, что ты спрашиваешь это у меня, — я поднял яблоко и, плюхнувшись на диван, откинул голову назад, больно ударившись о стену. — Головушку не отбей, — Демьян сел рядом. — Мне хочется помочь тебе развеяться, поболтать с тобой, может быть, что-то расказа-а-ать. — Что рассказать? — я покосился на него. Демьян облокотился локтем на спинку дивана и, положив голову на ладонь, все так же хищно изучал меня, словно что-то задумал. Честно говоря, это более чем напрягало и очень злило, несмотря на то, что сил на подобное не было. — Все, что захочешь. Можешь и о Егоре поболтать, и о Мише. А если раскрепостишься, расскажу что-нибудь про отца и его работу. — Кто тебя послал? — я прищурился. — Одна сердобольная птичка. Конечно, не за бесплатно. Я закатил глаза. Миша со своими переживаниями явно перегибает, из-за чего сейчас чувствую себя каким-то беспомощным. Вообще, разговаривать с Демьяном, как с каким-то психологом, не очень идея. Скорее, ему самому, возможно, он нужен, учитывая тот факт, что каждые выходные он проводит в клубах и барах. — Думаю, тебе лучше от меня отстать. — А знаешь, о чем думаю я? — он слегка поерзал, будто немного нетерпеливо, и снова громко усмехнулся. — Если тебе неважно, то стоит это с кем-то обсудить. У тебя, вообще-то, друзья есть. Ну, друг, точнее. Но, если тебе тяжело о таком разговаривать с Мишей, что он и предположил, то доверься кому-нибудь левому, типа мне или Еве. Кстати, Ева далеко неплохой вариант. — Ева? — отрицать то, что мне действительно надо с кем-то поговорить, я не стал. — Она отлично слушает. Думаю, вам есть, что друг другу рассказать. Поплачетесь. Выпьете вина. — Я не собираюсь плакаться, тем более девочке. — Тогда раз не хочешь ныть в плечо, погнали в бар. Слушай, у тебя нет выхода, советую расслабиться хоть как-то, потому что Миша тогда найдет другие варианты. Как к психологам относишься? — Не пойду к психологу. — Думаю, Миша просто приведет его к тебе. Я понимаю, что Демьян прав. Миша не оставит меня в покое, пока я хоть немного не приду в норму. За все эти три дня я ни разу не обсудил с ним Даню. Мне хочется выловить Матвея. Думаю, это лучший способ узнать, как можно больше деталей. Но он не то чтобы бегает от меня, он где-то здесь и нигде. Демьян посмотрел в телефон, что-то напечатал, а потом перевел взгляд на меня: — Все, Еве сказал, ты зайдешь как-нибудь на днях. — Что ты творишь? — Облегчаю твою жизнь, бедолага. — Чем же Миша заплатил? — Деньгами, естественно. Мне же отец ничего не дает. Я бедный. Ян встал, поднял яблоко и положил его на стол, прокрутив так, что в итоге зеленый и красный слились в один цвет. Он сделал несколько шагов к двери и, остановившись, приподнял край кофты, оголяя живот. Я присмотрелся, там был шрам в виде какого-то цветка, типа лотоса, прямо под пупком. — А вообще, боль действительно помогает справиться со стрессом и злостью. Я хрен знает, что там такого произошло с Даней, почему Матвей боится тебя, а Миша так сильно переживает, но-о-о отвлекаться как-то нужно. Знай: секс и боль — охеренные спасатели. Только не увлекайся, а то станешь агрессивным наркоманом, как я, — он показал язык и вильнул за дверь, после громко ее закрыв, отчего с полки упала рабочая папка — она и так плохо стояла. — Охренеть. Меня учит восемнадцатилетний шкет. Не знаю, насколько хорошая идея — выговариваться Еве. Она разговорчивая, но многие свои проблемы обходит стороной. Она любит болтать — это правда, особенно, когда нервничает. Я же не привык вообще обсуждать проблемы, а у меня их куча. Наверное, было бы правильнее поговорить с Мишей, но он сам немного держится в стороне все эти три дня. Он что-то скрывает или считает, что я должен узнать это от Матвея, и знает, если начнет говорить, то не остановится. Короче, я сам не знаю… Ева так Ева. В любом случае, если разговор не пойдет, поговорим о работе или я просто послушаю её. Господи, какого хера я стал таким? Яблоко меня манило, особенно, когда я его взял и поднес к носу — вкусно пахнет. Странным образом, даже немного поговорив с Демьяном, я слегка расслабился. Кажется, я хочу вздремнуть. Подложив маленькую подушку под голову, я лег на диван, прижал яблоко к груди и, стоило закрыть глаза, сразу уснул. Передо мной стоял Егор, что-то говорил, рассказывал и тыкал книжкой в лицо. Правда, видя его лицо, меня почему-то мутило. Я хотел есть, а его странный запах отталкивает. Я слушал, но ничего не понимал, он будто перескакивал с темы на тему, при этом сидел на парте в приюте. Если кто-то из учителей заметит, то нам крышка — всем, кто контактирует с провинившимся на данный момент. — Сень, смотри! — Куда? Не понимаю. На книжке все было расплывчато: то ли поле, то ли сердце, а может, это вообще геометрия. — Сень! — А? — Сень? А дальше падение. Я вздрогнул и открыл глаза. Яблоко громко ударилось о пол, а перед глазами лицо Миши. Как хорошо, что это он. Миша суетливо поднял яблоко, нелепо обтер его о рубашку и снова протянул мне, а я взял. — Уже восемь. Пора домой. Ты в порядке? — Я? — посмотрел я на настенные часы. — Да-да… Уснул на несколько часов, даже не просыпался, когда Ева вернулась. — Да, она просто тихонько поработала и ушла в шесть. Вот, — он указал на йогурт, — оставила тебе йогурт. — Класс, хорошо. Спасибо. — Когда ты пойдешь к ней? — Как почувствую, что хочу. Миша помялся, поперешагивал с ноги на ногу, а когда я со скрипом встал, то вообще нервно закашлялся. — Говори, — уставился я на него, скрещивая руки. — Отец разрешил завтра прийти к нему. Поговорить, обсудить Даню. Там будет Матвей, он тоже готов с тобой поговорить. — Что будем обсуждать с твоим отцом? Что-то еще случилось? — В каком плане? — нахмурился он. — Я… — Сеня, — Миша шагнул ко мне и, скользнув рукой к моей, нежно сжал, — спроси у меня хоть что-то про его состояние. Или ты думаешь, лучше узнать это от отца? — Какой смысл? Ты говоришь он жив, этого достаточно. — Даня не кот Шредингера. — В каком смысле? — Если ты не смотришь и не знаешь, это не значит, что он будет жить. Тебе надо знать. Спроси. Меня пробил удар. Сердце стукнуло, вздрогнуло и словно остановилось. От слов Миши меня кинуло в холодный пот, и я тут же захотел помыться. Не знаю, откуда это. Скорее всего, из-за Егора. Я внушал себе, что внезапно умереть он не может, поэтому не звонил и не узнавал, когда он пару раз попадал в больницу. Казалось, если я молчу и жду, то все точно обойдется. Мне достаточно было знать, что он жив — и все. Так и здесь. Я спрашивал у Миши, жив ли он — и все. И все… Господи, какой же я хуевый друг. Я больно сглотнул, глубоко вздохнул и прошептал: — Что с ним? — Он в коме. — В коме? — я повысил голос. — Да, состояние стабильно тяжелое. Завтра отец расскажет о прогнозах и о том, что стоит ждать. — Есть что ждать? В смысле? Что-то помимо выздоровления? Он все еще может умереть? Миша нахмурился сильнее и потом вскинул одну бровь, так и спрашивая у меня, не кретин ли я? Хотя вряд ли. Да, вряд ли он так думает. Скорее, Миша в недоумении. — Прости, я понял. Конечно, он в коме. Конечно… к-конечно, он может умереть, — продолжил я и, чтобы не показать свое самочувствие, достал телефон и глянул на время, а потом снова, так как забыл. — Пошли домой… Я засуетился, стал нелепо поправлять папки, ровнее сложил их и зачем-то снова скривил. Мне хотелось хоть что-то сделать, просто, чтобы отвлечься. В итоге быстрее накинул куртку, нелепо завязал шарф и не нашел шапку, поэтому забил. Миша же не спешил, да и ему было тяжело одеваться. Он даже промолчал, не попросил помочь ему. А я осознал это, только лишь когда он застегнул последнюю пуговицу в пальто. Вот же идиот — я. — Прости, я должен был помочь. — Я рядом, обопрись на меня, если одному сложно стоять на ногах, — и он улыбнулся, показывая свои прекрасные зубы. — Тебе бы самому устоять, Ромео. — Не хотелось бы быть Ромео на самом деле. Он сократил между нами расстояние и, пригладив шарф, потянулся к моему капюшону, вытаскивая шапку и протягивая мне: — Я безнадежный, — на выдохе сказал я, натягивая потерявшуюся шапку, на что Миша лишь ударил костяшкой по моему лбу. — Ты самый лучший. Для меня — самый лучший. — Возможно, я вспомню это через время и покраснею. А сейчас самый лучший хочет домой, мыться и спать. — Значит, так и сделаем. Миша потащил меня на выход. Молча, легко и непринужденно. Я даже был не против, что он держится за мою куртку, точнее, тянет за неё так, словно сейчас порвет. На улице погода успокоилась, ветер затих, и темнота скрыла всю грязь, что скопилась у дорог и по периметру ИСН. Правда, я не смотрел под ноги. Мой взгляд был прикован к Мише, к его черным гладким волосам, развевающимся от нашей быстрой ходьбы, и к его улыбке, которой он одаривал меня, когда оборачивался. Беспокойное сердце и так было на последнем издыхании, а из-за чувств к Мише оно почти сдавалось. И, если честно, я уже начинал переживать, не помру ли сам из-за всех этих нервов. И это я еще не отец. — Давай, заходи скорее. Миша открыл дверь в подъезд и кивнул головой, чтобы я шел внутрь. Я даже удивленно посмотрел по сторонам, совсем не заметил того, что уже пришли. Мне, конечно, помнится, что Егор жил буквально в двух шагах от ИСН. Уже дома Миша молчал. Просто поухаживал за мной, то есть отобрал куртку, лишь бы повесить самому. Возможно, я бы даже подрался за такое, но сейчас нет сил. Уж слишком его забота агрессивная. Вот что значит — человек хочет всеми силами помочь, но не может. — Хочешь, я наберу тебе ванну? — прищурился он, резво наклоняясь ко мне. — Успокойся, пожалуйста. — Не хочешь ванну? — ахнул он, будто я НЕ МОГУ ЖИТЬ БЕЗ ВАННЫ. — Господи, ты сходишь с ума. Иди поспи. Он прищурился и потом на какое-то время задумался, вглядываясь в мои глаза, словно ища там ответы на свои вопросы. — Давай вещи твои разберем и ненужное выбросим? — бодро сказал он, показывая указательным пальцем вверх. — Че? Вещи? Нахера? Я же говорил, спать хочу. — Тебя успокаивает уборка, я знаю. — А почему ты не предложил полы помыть? Или пыль протереть? Почему именно вещи? — Интересно знать, в чем ты не ходишь. А то ты чередуешь четыре кофты и двое штанов. — Я выгляжу, как бедняк? — Нет, хотя… ты замученный. — Я тебе ща вторую руку сломаю, сердобольный. — Сломай, если будет легче. — Вот же, — я дал ему щелбан и ушел в комнату. Дома было прохладно, словно мы оставили открытое окно и ушли на весь день. Я притронулся к батареям — чуть теплые. Это отвратительно, не люблю я такие перепады температур. За окном холодрыга, дома тоже, внутри в душе — тем более. Где мне вообще греться-то? Может, нахрен поджечь себя — и все? Я скатился на пол перед шкафом, открыл его и лениво вытащил вязаные белые штаны Егора, а потом такую же кофту с капюшоном — все из одного комплекта. Он не носил этот костюм, потому что ему не нравились шнурки на штанах. Егор говорил, эти шнурки когда-то подводили его, но не уточнил, в какой именно ситуации. Лично мне кажется, это явно связано с Машей. Вероятно с ней. Больше всего сейчас хотелось в душ, быстро помыться и вильнуть под одеяло. Не знаю точно, хочу ли есть. Точнее, хочу, но в тоже время меня тошнит. Никогда бы не подумал, что из-за сильного стресса я буду постоянно блевать. — Оп, — Миша преградил дорогу в ванну, встав в дверном проеме комнаты. Я вскинул бровь, а он продолжил. — Пошли вместе. — В душ? — теперь уже я хмурился. — Да, — он ущипнул меня, отчего я сделал шаг назад, пребывая в полном ахере. — Э! Сорокин, я тебя сейчас прибью, еще раз ущипнешь. — Давай, Сень, прибей, — опять ущипнул. Когда я почувствовал сзади кровать, то напрягся еще сильнее. Когда на Мишу находит что-то непонятное, это сбивает меня с толку. Я понимаю, что так он пытается меня развеселить, но я не хочу веселиться. Сейчас мне не до веселья, у меня умирает друг. Все снова одно и тоже. Я опять встал на те же рельсы, как и с Егором. — Не надо, Миш, правда. У меня нет настроения, и у тебя не получится его поднять. Прости. — Уверен? — его брови медленно поползли вверх, и он тяжело выдохнул, словно ощутил поражение. — Прости. Продолжать эту клоунаду я не хотел и не собирался, поэтому просто молча ушел мыться. И в душе я не собирался задерживаться, просто хотел освежиться, лечь чистым, чтобы утром можно было проснуться, выпить кофе и сразу же ехать в клинику. Несмотря на то, что я немного нагрубил Мише, он не показывал обиды, а наоборот, дождался с душа в компании стеклянного чайничка, заварки из ромашки и двух шоколадных кексиков, от запаха которых у меня заурчало в животе. Он сидел на кровати, возле подноса, и смотрел телевизор, там что-то проигрывалось — вроде, развлекательное шоу. Ну, благо не фильм. Я обогнул кровать и подошел к Мише, почему-то по привычки снимая его очки и зачем-то зачесывая его челку назад. Миша улыбнулся и, поставив телек на паузу, посмотрел на меня. Я слегка улыбнулся в ответ, постарался это выдавить, а затем сел рядом, после падая на кровать спиной. Следом повернулся на бок и привстал на локте, лишь бы лучше видеть Сорокина. — Ты подкупил Демьяна. — О, он тебе рассказал? — Вообще, я сам догадался. Миша, бар? Он поправил волосы, посмотрел на уведомление на часах и снова на меня. — Попытка не пытка, прости. Тебе нужно с кем-то поговорить, но пока что я плохая кандидатура. — Не посылай ко мне своих родственников. Я теперь из-за тебя должен Еве разговор. — Еве? Понял. Ну, Еве не помешало бы с кем-то обсудить ее насущную проблему. — Какую? — Кошмары, да и в целом то, что происходит в её личной жизни. Я не лучший собеседник, тем более, если это касается Яна. Я громко выдохнул и обессиленно упал головой на кровать, искоса посматривая на Мишу. И он тоже выглядит уставшим, измотанным собственными размышлениями. Уверен, он постоянно думает о том, что мне сказать, как говорить и стоит ли. Притворяться веселым сложно, особенно, когда все катится в тартарары. И Миша это знает, но все равно старается. Ради меня. А я не могу пересилить себя на взаимность. Какой же придурок… Так отношения не строятся, это очевидно. Глубоко вздохнув, я медленно выдохнул и сжал кулаки. — Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм вместе? Ты, я и чай. — Фильм? — он нахмурился. — Ты не любишь фильмы. — Может, есть что-то… про космос? — Тебе нравится космос? В горле встал ком. Мне не хотелось врать, но и отвечать честно — тоже. Не то чтобы космос был для меня важен, но я стал к нему проникаться из-за Егора. Даже не то чтобы проникаться… Я… — Это напоминает мне кое-что. — Уверен? — Программы и фильмы про космос навевают хорошие воспоминания, поэтому да, давай посмотрим. Может быть, я наконец-то пойму, что там такого особенного. — Я знаю один хороший фильм. Сейча-а-ас… забыл название, там про космонавта, который с командой отправился в космос на планеты с предполагаемой жизнью. А потом главный герой оказался в черной… — Миша-Миша, да, я понял, давай мы лучше фильм посмотрим без спойлеров. Да? — Хорошо. Так — бери чай, наливай в кружку и глотай кекс. Садись удобнее, сейчас найду фильм. Я послушал его и сделал все так. Кекс съел за три укуса, а потом залпом выпил целую чашку чая. Миша же отказался от чая, да и к кексу не притронулся, видимо, потому что изначально не хотел, ставил для вида, чтобы меня привлечь — помогло. Пока Сорокин копался в поисках фильма, я выключил свет и поправил подушки, а затем лег. Скорее всего, не смогу досмотреть фильм, меня уже клонит в сон. — Сень, не уснешь, если я сбегаю в душ на пять минут? — Нет, но если что — дерни. — Хорошо. Все, я быстренько. Фильм нашел. — Давай беги. Тебе помочь не надо? Остановившись в дверях, Миша усмехнулся, ехидно улыбаясь: — Смотря с чем. — Помыться. — Справлюсь. Ладно, я туда-обратно. — Ха, давай, отсчет пошел. В итоге меня вырубило сразу же, как Миша ушел в ванну. Такое чувство, что я спал пару часов, настолько глубокий был сон. И когда Сорокин меня разбудил, я словно вынырнул из воды, не сразу осознав, что произошло. — Всё хорошо? Ты просто уснул? Меня минут десять не было. — А, да, я сразу же уснул, как ты дверь закрыл. Капец… никогда так не вырубался, только с таблеткой какой-то, которую Даня давал. — Таблетка? Что за таблетка? Я махнул рукой и сел выше к подушкам, беспорядочно потирая глаза. Сон отлетел на задний план, видимо, поспать хотя бы десять минут уже хорошо. Еще и этот адреналин от того, что Миша разбудил с миной этой тревожной. — Садись, что ты стоишь-то? Давай включай свой… — я посмотрел на телевизор, — интер… интерстеллар. Ну и название. — Хороший фильм, круто снят. Если тебе понравится, то с тебя поцелуй. Я закатил глаза и показал большой палец, отворачивая Мишино лицо к телевизору. Миша включил фильм. Начало было скучноватым. Мужчина, сын, дочь, повествования о трагедии, связанной с женой. Мир на гране конца света, песочная пыль. Я смотрел. Смотрел и смотрел. Потом — бац и уже не заметил, как фильм закончился. Под конец, когда случилась развязка, я ощутил бурю эмоций и поймал себя на том, что приоткрыл рот. Миша улыбался, ехидно так, словно победил в этой битве со мной и моим отрицанием фильмов. А я осознал, что, в целом, некоторые фильмы действительно достойны внимания. — Понравилось? — приблизился он. — Это было… круто. Захватывает графикой, этими поворотами, странными планетами… Я и не думал, что есть такие. — Значит, двигаемся по космосу, понял-понял. Есть еще несколько интересных, думаю, тебе зайдет. Так глядишь, и дойдем до базы кинематографа. — Космос… значит он. Можно будет попробовать что-то такое, да. Но теперь я бы пересмотрел это. Когда Даня выздоровеет, собрать бы всех и заставить смотреть. — Мы с Матвеем смотрели, но пересмотрим и в третий раз. Да, будет круто. Хорошая идея. Так! — он взбодрился. — Я выиграл, с тебя поцелуй. — Ам-м, — я наигранно задумался, — целова-а-аться значит? — Давай скорее, а то губы отсохнут. Я улыбнулся и медленно поцеловал его, нащупывая пульт и выключая телевизор. По подоконнику били капли тающего снега, за окном свистел ненавязчивый ветер, а в комнате тикали кухонные часы. От Миши невероятно приятно пахло — моим человеком, которого я люблю. Кофе… я уже так привык к этому, что не уверен, а духи ли это. Возможно, это что-то его или, может, какой-нибудь дезодорант, либо крем. Впрочем, это глупые размышления. Сердце рядом с ним успокаивается так же быстро, как и трепещет. Только я не переживаю, мне просто приятно и слегка неловко от того, как стремительно наша близость становится нерушимой. Почему-то, стоит коснуться его губ, мне сразу кажется, будто то, что есть у нас, этот пылающий огонек внутри сливается в один костер, который не сможет потушить даже сильный дождь. Странное чувство уверенности… Уверенности в том, что мне преданы, меня точно любят, уважают и ценят. Я тоже однолюб, но у меня нет критериев для партнера. Мне хочется взаимности — и все. Спокойствия и гармонии. Вот так вот. Не знаю, в какой момент все перешло границу. Наверное, так будет теперь всегда. Мы дали себе зеленый свет, и теперь наш таинственный вечерний поцелуй будет каждый раз переходить во что-то интимное. Мише тяжело поворачиваться, тяжело делать несколько дел одновременно, и поэтому я старался для нас двоих. У меня получалось. Голова пустела, тишина наполнилась звуками поцелуев, еще чего-то более интимного и нашего личного. Тело пылало, все внутри горело, словно я тлею, как уголь в печи, и мне это нравилось, как никогда. Под конец Миша в отместку укусил меня за губу и ехидно улыбнулся, стрельнув взглядом так, что я еле удержался укусить его в ответ. А потом мы молча лежали на спинах, рядом друг с другом, держась за руки, снова вспотевшие и запыхавшиеся. — Надо это планировать, — прошептал я. — Это не спланировать. Ты так за вещи переживаешь? — Легко тебе говорить, весь удар принял я. — Тренируйся! И купить бы салфеток, вот и дело в шляпе. — Дело реально в шляпе. — Ха-ха-ха, господи, Сеня! С тяжестью в теле я еле заставил себя встать с кровати, включить ядерный свет и посмотреть на все безобразие. Зато я понял, что мне жарко в вязаных вещах. — В ванну — и спать. Давай вставай! Подъем, Михаил Александрович! — Правильнее — Михал Саныч. — Тц, Михал Саныч, идите мыть ручки и спать. Когда мы уже легли обратно, я крепко сжал его руку, повернулся на правый бок и уткнулся в Мишу лбом. Кажется, мы пожелали друг другу «сладких снов», но я словно уплывал. Куда-то далеко… мягко и спокойно.

***

К девяти часам мы уже стояли у клиники. Миша ждал, пока я выкурю сигарету, а я зачем-то растягивал, хоть и стремился скорее внутрь — поговорить с Александром Алексеевичем. Утро у нас задалось легким, мы проснулись рано, причем без будильника. Видимо, не только я нервничаю. Миша пытался заставить меня поесть, но я не могу, как бы не крутило от голова, но от вида еды тошнит. Даже у Маши токсикоза не было, зато я блюю налево и направо. Ужас. — До-ку-ри-вай, — указал он на сигарету. — А, прости, задумался. Все, пошли. Я выбросил сигарету, так и не докурив. Сегодня еще холоднее, чем вчера. Не хотелось бы заболеть или чтобы заболел Миша, ему и так хватает. Этот лифт уже бесит, пятый этаж тоже, как и красный ковер, словно мне расстелили дорожку. Только вот каждый раз, как я бываю здесь, что-то толком ничего хорошего не слышу. Видимо, это кара моя. Мое собственное чистилище. — Ты как? — спросил Миша, когда мы остановились у кабинета его отца. — Тревожно, но я готов. — Верим в лучшее! — Ага. Когда мы зашли, нас с улыбкой встретила секретарша, поливающая пару растений на столике. Она нам предложила кофе, но мы отказались, точнее, я, а Миша за компанию, хотя он, может, и хотел. Секретарша сказала, что Александр у себя вместе с сыном, и мы с Мишей переглянулись, не сразу поняв, кто же там может быть, но потом оба выдали громкое: «А!». Демьян же еще. — Отец, — Миша постучал, и мы вошли. — О, добрейшее утро, молодежь. Отец Миши стоял со стаканчиком кофе, в кабинете беспорядок, как и всегда, а за его столом сидел Демьян с хмурым видом, будто решает контрольную. — Ян? Ты что здесь так рано? — спросил Миша, проходя к нему, мимолетом обнимая отца. — Пишу отказ от органов, — простонал он. — Вот же! — воскликнул Александр. — Анкету он переписывает. Медицинскую. Отказ от органов, вот гад. Никому, даже бомжу пропитому твои грязные органы не нужны. — Че сразу грязные? Я чист! — он ударил себя по груди. — Как душой, так и… органами. — Да-да, меньше пить будешь, тогда поговорим. Будешь лечиться от зависимости. Так бы и дал тебе по голове, да жалко, что последние мозги выбью! — Ну выбей! — Так! — Миша осадил Демьяна, когда тот уже хотел встать, а потом злобно зыркнул на отца. — Что вы начинаете-то? Какое лечение? Почему так рано? Ян, ты ночевал не у себя? — Ага, я ночевал не дома. — Он ночевал в клубе, а потом в обезьяннике! Вот, посмотри, Мишенька, какой у тебя «порядочный» брат! Буянил в клубе, сотрудники вызвали полицию, и все, забрали в отдел. Он же, гаденыш, гордый дохера, сидел там, пока у него не вытянули данные о том, что я его отец. В итоге мне позвонил начальник полиции, даже не это недоразумение! — Хер там! Я лишь сказал, чтобы сдачу вернули! Я спросил! А они сразу вызвали ментов! Твари! — Ага-ага! Миша вскинул брови, зачесал очками волосы, а потом неожиданно для меня скользнул к шее Демьяна рукой и ткнул его лицом в стол, тот аж лбом ударился и вскрикнул. — Еще раз! Я говорю ЕЩЕ РАЗ, ты попадешься где-то — тебе не жить! Ты меня понял? Что за представления ты устраиваешь? Может, — он наклонился к нему, — в следующий раз хочешь пятнадцать суток посидеть? Меня испугало то, каким резким может быть Миша. Это удивительно. Да, понятное дело, что он строг с Демьяном и Евой, они сами это твердят постоянно, но не думал, что вот так. Демьян дернулся и вывернулся из хватки, хватая лист. Плюхнувшись на диван, он виновато посмотрел на Мишу, а потом на отца. — Да не хотел я! Ясно вам? Просто отдохнул — и всё! — Ну, дружок, наотдыхался. Будешь сдавать кровь, мочу. Мочу каждый день. На капельницы походишь и домой вернешься. Такой позор мне не нужен! Ты… — Александр дернул скулами, — только и умеешь, что разочаровывать. Пиши, — процедил сквозь зубы, — анкету… и не забудь указать все, что залил в себя, и всё, что нюхал. — Да я… — Заткнись и пиши! Просто закрой свой рот! Господи… — доктор сел на другой край дивана и потер лоб, отставляя стакан с кофе на пол, — за что мне все это? — Ну всё, давайте без драмы, — выдохнул Миша и мельком посмотрел на меня, а я лишь пожал плечами, — а то и так тошно. Я не думаю, что Яну стоит жить в доме. Он далеко, добираться до работы долго, тем более, там даже Евы нет. Не знаю, пусть у себя так и живет, контролируй его, но не перекрывай кислород, а то еще что выкинет. — Надо контролировать его, понимаешь? А то, — Александр ткнул пальцем в голову Демьяна, а тот просто покачнулся, но не отреагировал, — он так и будет бегать по-ночам. Девушку бы нашел, может, человеком стал. Демьян закатил глаза, но меня это рассмешило, не знаю почему. Правда, я сдержался, даже не улыбнулся. — Пускай живет у Евы, в моей квартире, а я присмотрю за ним, — подал голос я и сразу же заметил, как Миша на меня посмотрел, мысленно крутя пальцем у виска. — У Евочки? Он там мешать только будет. Она в итоге станет домработницей для него. Не знаю, думаю, плохая идея. — Хорошая идея, только подумайте. Ева там, она себе цену знает, подтирать слюни ему не будет, но зато у него будет повод вести себя приличнее. Он же, — я посмотрел на Демьяна, а он на меня, — не станет обижать свою сестру, верно? — Я за Еву убью! — Это мы помним! — повысил голос Александр, но потом выдохнул. — Помним. Я подумаю. Надо разговаривать с Евой. — Думаю, она будет согласна, потому что ей одиноко одной, она привыкла к брату. — Миша, что скажешь? — отец посмотрел на Мишу, но тот так нервно сглотнул, что я услышал. — Не знаю… Я не уверен, что… — Я обещаю, Александр Алексеевич, Ева и Демьян будут у меня под присмотром. — Хорошо, попробуем. Позвоню Еве после двух часов, поговорю. — Всмысле? Мне до двух часов здесь сидеть? — возмутился Демьян. — Лежать, дорогой, лежать! Будешь капаться, как миленький. Я в тебя столько витаминов залью, что ты офигеешь от жизни. Ольге я задание дал, она тебя отведет в палату, там медсестры уже в курсе. Дописал? — Дописал! — Ну и всё, шуруй отсюда! Демьян всучил лист и ручку отцу, а потом вышел к секретарше, которая тут же стала его забалтывать. В кабинете вдруг резко воцарилась тишина. Александр громко выдохнул и сел на свое место за стол, вытаскивая какую-то папку из ящика и указывая нам на стулья, чтобы мы тоже приземлились. В целом, мы так и поступили. Теперь же меня кинуло в холодный пот. — Так, у нас с вами разговор и много-много дел. С чего начнем? — он посмотрел на нас, в частности, задержал взгляд на мне. — С самого начала. — Так, — Сорокин откинулся на спинку кресла и подкрутил ус, на секунду задумавшись. — Матвей позвонил мне ближе к утру. Точнее, — он посмотрел на бумажку, — в четыре тридцать один. Даниил поступил к нам с отравлением тяжелыми препаратами, он выпил все, что ему выписывал психиатр. Наша скорая забрала его и сразу же реанимировала. Матвей молодец, не растерялся, произвел первую помощь, завел сердце, точнее, провел непрямой массаж и продержался до приезда врачей. Самое большое осложнение в том, что мы не знаем точно, сколько его мозг пробыл без кислорода. Сейчас, на данный момент, он самостоятельно не дышит, но сердце мы завели. Я вязко и больно сглотнул, нервно прижав ладони между коленями. — Но сердце работает? — Да, сердце работает. Сегодня в семь утра мы перевели его на ИВЛ, провели трахеостомию. Обычно, людей не долго держат на интубации, есть риск пролежней и воспалений. Поэтому, раз самостоятельно он не задышал, то трахеостома. Знаете, что это такое? Мы кивнули. — Отлично. Состояние стабильно тяжелое. Сейчас он в коме. Я не могу дать каких-либо прогнозов, но могу дать обещание, что сделаю все, что в моих силах. Нам важно следить за динамикой кровообращения в мозг, потому что, как и у многих, кто столкнулся с передозировкой тяжелых психотропных веществ, возможен риск так называемой смертью ствола мозга. Это, если просто, кровь перестает поступать в мозг. Понимаете, да? — Д-да. И велик ли этот риск? — Не могу сказать и дать объективную оценку, но могу сказать так, как примерно ощущаю из опыта. — Да, говорите, как есть, пожалуйста. — У него хорошая физическая форма, хорошие данные по здоровью и, в целом, он крепкий парень, поэтому думать о плохом я бы не стал. Есть риск осложнений, и он велик. Чем дольше человек в коме, тем больше последствий будет. Тяжелые пациенты, как Герцен, обычно находятся в коме от недели до нескольких месяцев. Вы должны понимать, если он пробудет там уже две недели, ему будет сложно восстанавливаться. Помимо психологических проблем, будут физические. — Вы имеет в виду, он будет овощем? Не понимаю. — Нет, я имею в виду, физически он восстанавливаться будет долго. Даже после двухнедельного «отпуска» в лимб. Лимб? Господи. — Наша задача на данный момент поддерживать его состояние и следить за реакциями, не дать состоянию ухудшиться. Мы очистили желудок, кровь, но не можем залезть в голову. — После пробуждения есть шанс, что он, например, будет… другим? — я практически выдавил из себя этот вопрос. Страшно. — Ты имеешь в виду его умственные способности? — Да… не будет ли он овощем. — Видимых повреждений в мозге нет. Но что-то могло повредиться. Он может плохо видеть или вообще не видеть, не слышать, не говорить. Есть вероятность, что даже не сможет нормально ходить. Но все это вилами по воде и только. — Значит, нам только ждать, да? — Ждать, надеяться и верить. Главное, вывести его из комы. — Господи… — я потер лицо руками и, облокотившись локтями на стол, упало лицом в ладони, — какой ужас… — Если он выйдет из комы, то, — он замялся, — на самом деле, будем честны с вами… ему надо быть в другом месте. — В каком? — Психиатрии. Он должен лечиться, разговаривать со специалистами, быть полностью включенным в лечение, а не заглушать себя таблетками. Вам попался плохой доктор, он подобрал неправильное лечение, и вы тоже не подумали об этом. Матвей сказал, это не первая попытка суицида. Я видел шрамы, они глубокие. Наверное, если бы он сделал что-то подобное в таком состоянии, как сейчас, то мы бы не спасли. Еще тогда надо было отправлять его в больницу. — Я согласен с вами… согласен. Мы проглядели, я был уверен, что все более-менее в порядке. Егор говорил… — Егор, — усмехнулся он, — не тот, кого надо было слушать в такие моменты. Он не знает о таком состоянии и оценивать его не мог. В нем могли быть сухие факты, знания и понимание всего в целом, но, увы, окунуться внутрь таких разрушающих чувств таким людям, как Егор, сложно. — Вы же не знали Егора, думаю, он понимал, но… наверное, тоже боялся. — Я знал его настолько, насколько нужно было мне. Не буду врать, залезть в его голову не смог, но не уверен, что он оценивал ситуацию полностью. Впрочем, я не знаю, не мне судить. — Скажите, что от меня нужно? Сколько стоит его пребывание конкретно здесь? — Ох, здесь? Слушай, давай договоримся так, ты пока что не будешь об этом думать, ладно? Это моя клиника, а у Дани есть возможность получать почти пятьдесят процентов лечения бесплатно, потому что он все еще сотрудник ИСН. Я распечатал тебе то, что надо купить, и, если тебе будет спокойнее, то ты можешь оплатить сиделку, которая будет ухаживать за ним. — А-ага. Сколько стоит сиделка? — У нас месяц будет стоить сто двадцать. Но ты можешь платить и по дням. То есть, по четыре тысячи в день. — Ам, да, хорошо, я заплачу за месяц. Даже если он очнется через пару дней, пусть она будет. Вы же вряд ли его выпустите отсюда через месяц. — Да, конечно, ему здесь куковать и куковать. Хорошо, сейчас распечатаю тебе договор, оплачу его сам в обед, а ты мне переведешь деньги. — Ладно. Я могу к нему зайти? Посмотреть на него. — Ам, нет, зайти пока что в палату ты не можешь, но посмотреть через окно — да, конечно. — Хорошо. — Матвей здесь, кстати. Сидит возле палаты, там диванчики. Может, он даже ночевал, захватите ему кофе, а то так помрет еще. У меня в клинике смертность почти нулевая, благодаря Егору — почти, так что не хотелось бы повышать. И… держись, не раскисай. Когда мы верим и надеемся, может быть, господь нас слышит. Если он есть. — Спасибо, пап, ты нам помог. Я не останусь в долгу. — О чем ты, мне от тебя ничего не нужно, лучше сам выздоравливай скорее. Скоро у меня будешь на руках стоять. Твоя замена сустава как раз из Германии прибыла вчера, ждет не дождется. — Еще раз спасибо. Они улыбнулись друг другу, а потом оба посмотрели в мою сторону. Александр разглядывал меня, да так тщательно, что стало не по себе и так тяжко. — Арсений, какой же ты красивый парень. Не могу наглядеться. Жаль, не хочешь сдать биоматериал. Подумай хорошенько, я заплачу. Хорошо заплачу. — Я откажусь, меня такое не интересует. Хватит мне детей. — Кстати, о ребенке, — он еще больше оживился, — Машенька вчера прошла врачей и анализы сдала, все хорошо. Мне понравилась эта девушка, жаль только, ребенка воспитывать не хочет. Всё-таки ребенку нужна семья. Конечно, в наших реалиях это уже не новость, когда только один родитель, но все же. — Я воспитаю, все хорошо. Если она не хочет, то не надо. — Какое у него будет отчество? А фамилия? Имя придумал? — Отчество? Я думал полностью записать его на себя. И отчество дам и фамилию. — А нашу фамилию не хочешь ему дать? Егор был моим сыном, хоть и таким… немного-немало, но я создал его собственноручно. Я буду принимать полное участие, как родственник со стороны биологического отца. Пускай мальчик знает, что у него есть дедушка и дяди с тетями. — Вашу фамилию? Тогда уж логичнее дать фамилию Егора. Я не против, принимайте участие, помогайте, если это не имеет никакие цели. Пускай у него будет хоть какая-то семья, даже если не очень нормальная. — Расскажешь ему об отце? Он же спросит, — всё не унимался он, а я очень хотел сбежать. — Не буду вдаваться в подробности, но расскажу о Егоре и Маше. Если, конечно, Маша захочет. — Правильно. Правда хорошая штука. Ну, молодец, радуешь. Не буду вас задерживать, я пойду дойду до Яна, посмотрю на него, попробую поговорить. Купите Матвею кофе. Когда мы с Мишей вышли в коридор, я немного успокоился. Да, очень тяжело осознавать состояние Дани, но я верю Сорокину, всем Сорокиным верю. Если остается только ждать, то так тому и быть. Не могу обещать себе, что буду спокоен, но быть в курсе и переживать легче. Миша легонько погладил меня по спине и чуть подтолкнул к лифту, возле которого он заговорил. — Ты молодец, хорошо держишься, да и вообще, нравишься отцу. Вот увидишь, Даня поправится, он действительно крепкий. Хватит с нас бед. Но за Яна я тебя поругаю потом. — Ругай-ругай. Так, ты знаешь куда идти? — Да, на четвертый этаж, там реанимационные палаты и так далее, всякое такое. — Интересно теперь, что мне Матвей скажет. Не зря же он бегал от меня. — Вот поговоришь и узнаешь. — Слушай, — мы зашли в лифт, — а сколько лет-то твоему отцу? — Пятьдесят стукнуло летом. — Хорошо выглядит. — Согласен. Чего-то вы друг друга захвалили. Хочешь у меня отца увести? — Ага, мечтаю. — Ты мне смотри! Миша усмехнулся, и когда мы остановились у кофейного аппарата, то просто залипали в окно, пока ждали американо. Снег кружился с вьюгой. Причем все было настолько плотно, что я едва ли видел дольше десяти метров. Захотелось высунуть голову в окно, охладить её и уснуть. Очень хочу поспать нормально. — Слушай, — тихо начал Миша, — Матвею сейчас очень нелегко. — Знаю, как и нам. — Я переживаю. Уверен, что хочешь всё-таки поговорить с ним? Может, когда Даня очнется? — Так разговор будет не из приятных? — я нахмурился и посмотрел на Сорокина, а он лишь опустил голову, взял стакан с кофе и после посмотрел уже на меня. — Да, тебе не понравится. — Ты знаешь? — К сожалению да. Только не делай потом меня виноватым в том, что я не рассказал. Я хотел, но обещал, что не сделаю это. Матвей меня умолял молчать. Если бы он не был мне дорог, то я уже все рассказал. — Ты подогреваешь мой интерес, и почему-то я начинаю злиться. — Постарайся понять. — Попробую. В душе стало как-то неприятно. Словно меня ждал какой-то очень-очень неприятный разговор, после которого я сам захочу нажраться таблеток. Матвей и так не самая лучшая компания, лично для меня, а теперь еще это все. Мне страшно представить, что такого он может мне рассказать. Мы снова замолчали и двинулись дальше по коридору к стеклянным дверям «Отделение Интенсивной терапии». Мишу здесь знали все, поэтому никто ничего толком не спросил, когда мы прошли внутрь отделения и двинулись дальше, переходя из одного коридора в другой, причем они все отличались лишь цветом стен. Матвея заприметили издалека, он сидел на диванчике закинув одну ногу на него и уткнувшись лбом в спинку. Я сначала подумал, что он спит, но когда мы подошли, Матвей поднял голову и посмотрел на нас. Выглядел он отвратительно жалко. Красные опухшие глаза, на одном глазу вообще капилляры полопались, но при этом лицо бледное, а губы яркие. Матвей практически само проявление слова «безнадежность». Я сел к нему рядом, взял у Миши стакан с кофе и передал Тимошенко. — Я… — начал он и сразу же замолчал. — Говори. Матвей посмотрел на Мишу, тот кивнул, и мы снова погрузились в тишину на неопределенное время. Я ждал, пока что терпеливо, медленно ощущая наплыв раздражения и жалости. Мне страшно, но я злюсь. Мне жалко Матвея, но я перестаю терпеть. Я прокашлялся. — Когда мы были в приюте, — начал он тихо, смотря на свои руки и кофе, — мне было одиноко. Я не знаю, почему привязался к Дане. Мы пару раз поговорили, потом сидели на уроке, потерялись на ориентировании, и всё понеслось. Даня даже не думал обо мне, не обращал внимания, у него были вы, свои дела, эта Маша. — К чему это? — спросил я, открывая на крышке дырку, чтобы можно было пить, и подтолкнул руки Матвея к нему. — Я-я, просто начал с начала. Егор всегда замечал такие вещи, знал абсолютно всё, что происходит, видел меня насквозь, понимаешь? Он был ушлым, изворотливым, коварным, странным, и я больше всего боялся попасть под его эти чары. Человек, которого я боялся больше всего, был Егор. Я нахмурился, а Матвей поднял голову и посмотрел на меня, делая глоток кофе. — Как-то Егор помог мне, сказал, куда Даня ходит, точнее, где бегает. И с тех пор я начал приходить туда, мы заобщались, периодами переставали общаться, но в итоге стали ближе. В этом помог Егор, он… не знаю, будто позволил мне это сделать, приблизиться к нему, к Дане. Но я виноват в том, что согласился на его эти безумные методы, хоть и сам не понимал. — Говори четче и по делу, Матвей! — прикрикнул я, отчего он дернулся. — Я начинаю злиться. Ты ходишь вокруг да около! Мне плевать на то, что вы сближались. Конкретно, что именно произошло? Что сделал Егор? Скажи четко, без воды! — Я… — он посмотрел на Мишу. — Говори, Матвей. — После той ситуации на выпускном Егор выловил меня, угрожал и сказал, что использует другой метод. Что он не хотел, но я не оставляю ему выбора. Типа, раз я согласился, то всё это моя вина. Это Егор виноват в том, что у Дани началась депрессия, как только мы выпустились. Он обрабатывал Даню задолго до окончания школы, постоянно нагнетал. Он делал это, чтобы после выпуска Даня положился на меня, и тогда… мы бы… мы бы лучше сошлись. Но в итоге из-за моей ошибки… Егор… Матвей всхлипнул, дернул губами и нахмурился. По щекам скатились слезы, одна, вторая, десятая. Его трясло, а я ждал. Смотрел ему в глаза и ждал. — Дальше, — процедил я сквозь зубы. — После выпуска Даня отдалился, и Егор придумал план… как там… хозяин и песик, что-то такое. Он продолжил нагнетать Даню, нагнетал и в итоге довел до того, что было. Я не знал! Не знал, что это. Будет так жестоко. — Так, блять, смысл плана в чем? — В-в том, что в итоге, Даня будет очень плохо, и я… я… помогу ему. Он все провернул так. Вот так, понимаешь? Даню заказали, это было он. И то, что мы начали общаться за год до смерти Егора, все тоже он подстроил. Он действовал радикально. Заставил Даню нуждаться во мне. Честно, я… Сеня, — стаканчик с кофе упал, растекаясь по полу, а Матвей схватился за мои плечи, его зрачки расширились, и я задышал чаще, — я не хотел этого! Я не хотел, чтобы он так делал! Я не знал! Я догадался, только когда Даня попал ко мне! Да, мне хотелось помощи, и моя ошибка, что я, зная Егора, принял её, но я не хотел. Ты-ты, ты же веришь мне? Я не хотел! Я люблю Даню! Сделаю все, что угодно! Ты веришь мне? Я не хотел! — Ага, я тебе верю… Мы смотрели друг другу в глаза. У меня внутри все упало. Я не знаю, что чувствовать. Егор… что сделал? — Прости… я оплачу все лечение. Если он умрет, то и меня убей! Я этого, — он взвыл, — не хоте-е-ел, не хоте-е-ел… Я не думал, что он действительно сделает так… Я ему рассказал, я рассказал Дане об этом, о том, что сделал Егор и почему мы начали общаться, и о том, что наблюдал за ним. Он сказал, что прощает… он сказал, что все хорошо, мы почти не поругались. Точнее, Даня нормально себя повел. Все было хорошо! Мы, а-а-а гха-а, нормально уснули. Прости, прости, прости меня! — Посмотри на меня. Матвей поднял голову, и я зарядил ему в нос. Он схватился, брызнула кровь, а Миша только лишь отступил назад, отворачиваясь к окну. — Говоришь, убить тебя, если Даня умрет? Я к тебе не прикоснусь. Ты будешь жить, будешь знать, что из-за тебя он умер, ясно? — Да… да, ты прав. — Ну ты и урод! Почему нельзя было обратиться ко мне? Почему нельзя было сказать о том, что происходит? Я никогда к тебе плохо не относился! — я повысил голос. — НИКОГДА! — Тебе было на меня плевать. Если бы я пошел жаловаться на Егора, как думаешь, чтобы потом было со мной? — Что? — Он бы меня со свету извел. Егор не прощает. А я был подростком, мне было страшно! Ясно? Мне было страшно! — Я не верю, что ты его боялся. Тебе было комфортно, что Егор решит твои проблемы. Ты знал, что он точно сделает так, как говорит. Ты просто позволил этому свершиться. — Тебя не волнует больше ничего. Ты будешь защищать своего Егора, даже если он убьет всех вокруг. Оглянись! Все проблемы из-за него! Он заслужил смерти. Я сам не понял, как схватил Матвея за ворот и прижал к стене. Мои руки, его лицо, одежда, пол, все было грязное. В крови и кофе. Мне хотелось его разорвать на части, убить прямо здесь и потом скинуть с окна. Я… — Я знаю, что Егор… заслужил свою смерть. У меня накатили слезы, глаза жгло, и, стоило им пролиться, как я отпустил Матвея и попятился назад, утыкаясь спиной в Мишу. Он крепко сжал моё плечо, а потом вытащил из кармана влажные салфетки, протягивая их Матвею. — Все мы заслуживаем смерти, — с холодом пояснил он. — Егор поступил ужасно, но он понял, что переборщил. Мы с вами это знаем. Матвей виноват в том, что не смог найти сил отказаться от помощи, его пугал Егор, и это тоже нормально. Ты, Сеня, имеешь полное право злиться и ненавидеть всех причастных, имеешь право желать им смерти, но стоит охладить свой пыл. Давайте сосредоточим наши силы на то, чтобы верить в выздоровление Дани. И давайте примем то, что случилось. И не будем снимать ответственность с самого Дани. Пусть для Сени Егор останется тем, кем был, и ты, Матвей, относись к нему по своему. Не перемешивайте свои чувства. — Я не верю, что Егор мертв, Сеня, — с дрожью сказал Матвей. — Он мертв, Миша проверил. Сделал ДНК. — Что? Ты сделал тест? Как? — он посмотрел на Мишу, а потом увел взгляд. — Так что успокойся уже. Хватит параноить! — сказал я и опустился на корточки, поднимая стаканчик от кофе. — И иди домой. — Я буду ждать вечерних анализов, только потом пойду. — Даня в той палате? — я указал назад, на закуток. — Да, но из-за ИВЛ его не видно. Скоро разрешат входить. — Ясно. Мы снова все замолчали. Я подошел к окну, уставился в него, наклонился вперед и склонил голову к рукам. Мне стало так плохо, что я не смог сдержаться. Все давило. Мысли о Егоре, о Дане, о том, что между ними произошло. Душу будто изрезали, порвали на кусочки. Я хочу возненавидеть Егора, но не могу, и это давит. Он врал, постоянно врал, и даже сейчас его вранье не оставляет меня в покое. Я скучаю по нему. Хочу его увидеть, хочу обнять. Мне так плохо… Что вообще происходит вокруг меня? Почему мои друзья такие… такие… даже слов не подобрать. Доверчивые… Все мы оказалось в плену Егора… Миша легонько погладил меня по плечу, я немного расслабился и, вытерев слезы, встал ровно. На сегодня хватит этой больницы и всего подобного. Я устал. — Я домой… Меня качало, но я еле держался, чтобы не рвануть со всех ног. Только сейчас понял, что даже не заметил, как оставил верхнюю одежду в кабинете Александра. Миша что-то сказал, потом догнал, и мы поспешили выйти.

***

Уже дома меня вырубило. На самом деле, мы пробыли в клинике несколько часов, хотя казалось, что от силы час. В итоге дома оказались к четырем. Я проспал до десяти и спал бы дальше, но меня так тошнило, что пришлось вскочить. Миша прав, это из-за голода, и я впихнул в себя какую-то кашу, вроде бы, гречневую с молоком. Стало полегче, но руки все еще тряслись, желудок жгло, а голова трещала. Когда я лег обратно, то ворочался с бока на бок. Миша сидел в ноутбуке, причем сам он сидел на полу, а компьютер стоял на кровати. — Ты работаешь? — Нет, я перекинул видео и фото с этой камеры, — он показал фотик Дани. — С фотика? И много там чего? — Не очень, фотографий двадцать и несколько видео, тоже, наверное, не больше двадцати. Прости, я подумал, надо все загрузить на компьютер, потому что Матвей хочет положить все важные вещи в палату к Дане. Он считает… — Я понял, хорошо. — Хочешь? — Да, хочу. Я пересел к Мише, он чуть отодвинулся, а я навел курсор на первый файл. Сглотнул. Нажал. — Сень, встань вот так! — на видео Даня дернул меня за плечо и поставил ровно. — А то из-за солнца не видно нихрена! Ну? Смотри в камеру! — Что? — прикрикнул я, но все равно вглядывался куда-то в сторону. Эти моменты я не помню, хотя, где-то там в мозге они явно есть. — Ну, куда ты вечно пялишь? Давай лучше смотри сюда и отвечай на вопросы! В будущем будет, что посмотреть. Все ответят, а потом мы вместе поржем. — Какой вопрос? — кто-нибудь ударьте этого шестнадцатилетнего идиота. — Ам-м… Что такое любовь? — Любовь? — Сеня, любовь. — Да хер его знает, наверное — это семья. — Воу, мило, но недостаточно. У тебя нет семьи, ты в приюте. — Вы-ы-ы… О! — крикнул я. — Я побежал, мне надо вытрясти с Олега домашку. Потом, все потом! Как я был глуп, это же такой прекрасный момент — побыть со всеми, оставить после себя воспоминания. Сейчас я бы ни за что не убежал и отвечал на все вопросы, смотрел, как отвечают другие. Почему я тут, а не там? И зачем мне эта домашка? Я же убежал курить, точно курить. Почему я не подождал Егора? Почему я так безалаберно относился ко времени? Видео закончилось, но Миша включил следующее. Там вначале что-то непонятное, Даня поправляет камеру, отходит на пару шагов, оглядывается и улыбается. — Так, пока я жду Егора и Машу с занятий, как раз есть время и мне поговорить о любви. Описать сложно, но любовь — это видеть человека по утрам, разговаривать, касаться, спорить, вместе кушать и при этом ощущать эйфорию. Если бы я делал это один, было бы грустно. Наверное-е, так. Блин, всем пока, воспиталка идет! Прячусь! Я глянул на Мишу — он улыбался. — Мило. Следующее? — оценив мою реакцию, он снова сам нажал на млеющий файл. На весь экран сразу же появилось лицо Маши, она надула щеки и прихлопнула их ладонями, а потом заржала. — Ну всё, давай нормально, — устало проговорил Даня. — Да блин, а что мне сказать о любви? Нечего. Ну-у любовь — это приятное чувство, бабочки в животе, особая связь и так далее. Это надо чувствовать, а не говорить. — Скучная ты, вот и весь сказ, — раздался знакомый голос за кадром. Моё сердце в мгновение сжалось, я чаще задышал, а глаза предательски зажгло. Даня переместил камеру на Егора, все того же моего лучшего друга. Он зачесал короткие светлые волосы, прокрутил в левой руке карандаш и мягко улыбнулся. Я стиснул челюсть так сильно, что могу поклясться, у меня треснул зуб. Я смотрел на него и ненавидел. Ненавидел за то, что он умер, за то, что оставил меня, за то, что не был более настойчивым пока лежал в больнице, и особенно за то, что натворил. Взгляд гулял по монитору, видео застыло — прогружалось, поэтому я впитывал кадр с Егором, то, как он выглядит, то, как смотрит — будто на меня. Плохо. Плохо. Плохо. Мне плохо, очень плохо, я хочу, чтобы это все исчезло, это тупое видео с лицом. Он как будто издевается, как будто знает, что умрет, а я это посмотрю. Знает и потешается. Стоило мне только дернулся, чтобы закрыть ноутбук, как Миша отодвинул его в сторону, видимо, испугался, что сломаю. — Закрой нахуй. Тупое видео, я не буду продолжать это смотреть. Миша выключил, убрал железяку и подвинулся ближе. — Смотри не спеша, но посмотри, тебе это нужно. — Мне плохо, я не знаю, как реагировать. Я хочу ненавидеть его, злиться, отречься от него, но не могу. Мне больно. Больно за Даню, за Машу, за себя. Я хочу, чтобы он был жив, хочу надеяться и тогда, пока ждал результаты ДНК, тоже хотел и ждал. Понимаешь, — я посмотрел на него, — я обожаю тебя, ты мне важен, но мне сложно забыть. Я не умею так быстро. Миша прикусил губу, чуть отстранился и кивнул. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, и верю тебе. Ты хочешь надежду? — Какой толк… это всё бессмысленно. — Мне стоило это сказать раньше, — выдавил он. — Что именно? Он затянул паузу, тяжело выдохнул и зачесал очками волосы, пристально смотря мне в глаза: — Я… не делал ДНК тест, я соврал.