Глава 22. Сомнение

В полной темноте меня поджидало множество отдаленных слов и фраз, которые я когда-то слышал от Егора. Я не мог спать, не мог бодрствовать и не мог находиться один. Миша ушел, оставил меня на время одного. Сказал, разобраться в себе и чувствах, которые я ощущаю, и что примет любое моё решение, смирится со всем, что я сделаю. Меня тянуло к нему, но ломало. Я злюсь, чувствую предательство и невероятное разочарование. Мне непонятен его поступок, эти действия и решения. Я хочу забраться к нему в голову, но боюсь. Всё смешалось — чувства, эмоции, желания, поступки. Уже пятый день я смотрю на файлы с видео, у меня закрыты жалюзи, и я либо сплю, либо пытаюсь перебороть себя, чтобы посмотреть оставшиеся видео. Сегодня уже легче. Наверное, пик своей хандры я пережил. Не знаю… не понимаю. Миша оставил ноутбук как раз для того, чтобы я все посмотрел. Я обещал, и я смогу. Ткнув на третий файл, отмотал к тому моменту, на котором остановились в прошлый раз. Даня снимает Егора и спрашивает о любви. Убрал с паузы. — Скучная ты, вот и весь сказ. — А ты-то сам? В тебе любви-то толком нет, — усмехнулась Маша. Егор пожал плечами в своей привычной манере, а потом приблизился к камере: — Кто знает, может быть, во мне любви больше, чем во всех вас вместе взятых. — Да-а-аже если это каким-то образом правда, то давай, скажи, что для тебя любовь, — громко говорил Даня. Егор еще приблизился к камере и ехидно прищурился: — Может быть, моя любовь — это вы все, — прошептал. Я поставил на паузу и схватился за волосы. Больно. Больно. Больно. — Да почему меня там нет? Где я был? Разве нельзя было заставить меня быть со всеми? Мне понадобилось еще несколько минут, чтобы остыть и продолжить смотреть. Следующий файл. Даня пытается ставить камеру, она упала, но всё-таки он её поставил, а потом выставил указательный палец, прислушиваясь к шуму за комнатой. — Тише, — сказал он сам себе, — а, это соседи. Ха! Егор, иди сюда встань, — Даня вытащил Егора из-за камеры и поставил ровно. — Так, сегодня, товарищи, я покажу то, что сделал! Я ничего не понимал. Даня какое-то время стоял, мучал Егора, а он в ответ ему что-то тихо говорил, вскоре зыркнул в камеру и выдохнул. — Ладно, — Матюшенко еще раз выдохнул и, чуть оттолкнув Даню, подошел к камере, а после снял голубую приютскую кофту, оставшись в одной футболке. На руках были рисунки ручкой, причем, они были везде, от плеч до кистей, — кто там находится — смотрите. — Там Сеня, Маша и мы. Это нам. — Вот, мы, смотрите. Даня использовал меня, как лист. — Ну круто же! Прокрутись, давай-давай! Он прокрутил его как игрушку, и всё это время Егор не сводил с Дани взгляда, притом что тот смотрел лишь на рисунки или камеру. Это было странно. Очень странный взгляд, не простой и не пристальный. Я как будто понимаю, но не понимаю. Знаю и не знаю. Егор словно влюблен, также он пару раз смотрел на Машу и на меня, с желанием. Меня это пугает, я боюсь додумать чего-то лишнего, но теории сами по себе возникают в голове, и вот мне начинает казаться, что у Егора с Даней что-то было. Это бред, я знаю. Я это знаю! Какой же я идиот! Это бред! Бред! Бред! Я схожу с ума. От своих же мыслей стало стыдно, поэтому закрыл ноутбук. Как я вообще могу об этом думать, о таких вещах, строить глупые теории. В голове каша. Еще Миша этот… Я убрал ноутбук на тумбу и скатился головой на подушку. Потолок плавно освещался теплым светом светильника, за окном шумел ветер, а вот часы на кухне сели и перестали тикать. Не то чтобы я к ним привык, но без них даже одиноко. Без всего и всех одиноко. В какой-то момент меня потянуло в сон, я закрыл глаза и проснулся уже от вибрации. Кое-как нащупав телефон на кровати, посмотрел на экран — Матвей. — Да, — прокашлялся я. — Ты спишь? — Что тебе надо? — я посмотрел на время. — Одиннадцать вечера. — Не могу быть дома, ходил гулял, забрел недалеко от твоего дома. — М-м, понятно. — Пустишь? — Нет. — Ты меня ненавидишь? — Ты бесишь меня, я хочу еще раз дать тебе в нос. — Я вообще не могу быть дома… мне плохо… У Миши семейный вечер. У меня больше никого нет. — Жаль тебя. — Я зайду. — В пасть к волку, молодец, валяй. — Я через минут пять буду. Все, отключаюсь. Стоило Матвею отключиться, как я простонал и потер лицо. Вот чего-чего, а болтать с ним я не хотел. Я вообще не хочу ни с кем разговаривать. Еще раздражает, что в подъезде вечно не работает домофон, то есть, постоянно, при мне не было и дня, чтобы он контачил, вот правда. Что в доме Егора, что у меня. Это какая-то особенность района. Когда постучал Матвей, я вытек из кровати, закутался в плед прямо на полу и еле как встал на ноги. Он сказал через пять минут, но в итоге пришел за две. Неужто бежал? Сумасшедший. Я пару секунд постоял у двери, глубоко вздохнул и открыл. Тимошенко слабо улыбнулся, махнул рукой и шагнул внутрь. Удивительно, но синяков под глазами уже практически не было, лишь небольшая желтизна, да и нос не заклеен, правда, ранка еще осталась. Ему очень повезло, что я не сломал его, потому что ударив слишком прямо, мог его конкретно сломать и еще кость лобную чуть проломить. — Как ты вообще так далеко дошел, пока гулял? — Я слушал музыку и шел, шел, шел. Не знаю, по привычке, наверное. — Я думал, ты до ИСН пешком не ходишь. — Ам, — он прошел ко мне в комнату и сел на кровать, — летом хожу, да и мы с Даней же бегали часто. — Бегали и не разговаривали, я так полагаю? — Ага, мы если и общались, то в смс. Все было сложно. Я сел, как мне удобно, к изголовью кровати, подложив подушку под спину. — А сейчас все легко? — нахмурился я и ударил по месту рядом. Бесит он меня тем, что сидит в ногах. — Еще сложнее… Он не сразу сел ко мне, а когда все-таки соизволил, то просто схватил подушку, положил на себя и обнял, укладываясь ровно, пялясь прямо в потолок. — Что говорят в больнице? — Стабильный. Вчера разрешили войти в палату, но я не смог. Постоял у входа, открыл дверь и вышел. Не могу перебороть себя. Страшно. — Когда он проснется, то будет чувствовать вину, и если ты будешь себя вести подобным образом, то ему будет плохо. Даня явно станет винить во всем себя, особенно в том, что причинил нам боль. — Конечно. Но я слишком виноват, и у меня полное ощущение, что не имею право даже говорить с ним. — Твоя вина есть, ты ебанутый, и с головой у тебя проблемы. Но, — мы посмотрели друг на друга, — Даня тоже ку-ку, вы в этом сходитесь. Ты сраный сталкер и зависимый. А он депрессивный художник-убийца и в целом меланхолик. — Наслышан я об одном депрессивном художнике-убийце. Делов наворотил в одно время. Я закатил глаза и дал Матвею щелбан, из-за чего он на меня злобно зыркнул. — Что ты думаешь об этом всем? — спросил я, но сам не понял, почему задал этот вопрос, он будто появился сам по себе, ведь еще минуту назад я не хотел разговаривать, тем более, с Матвеем. — О чем именно? Я сам не знаю. Наверное, я имел в виду абсолютно все. И то, что произошло с Даней, и о лжи Миши, и о Егоре в целом. Обо всем. Даже о Маше. Мне не хватает слов, я хочу узнать все, разложить по полочками, чтобы быть готовым. Жизнь запуталась… Я не знаю, куда движусь и для чего. Маша через месяца три родит, поэтому в апреле мне будет не до этих всех проблем. Егор и его непонятные действия. Миша и его ложь. Способ предотвратить и аннулировать наказание. Ведь он так и не обещал отказаться от своей смерти, и я уверен, за этим стоит что-то глубокое. Я хочу пробуждения Дани, и в тоже время мне надо быть готовым, как к его смерти, так и к тому, что в случае чего, есть вероятность, что он очнется с нарушениями любой из функций мозга. Это страшно. Матвей всё-таки сел, по-прежнему обнимая подушку и укладывая на неё подбородок. Он смотрел на меня, ждал ответа и, поняв, что я не могу его дать, громко выдохнул. — Ты хочешь услышать моё мнение? — тихо спросил он — Наверное… — Я… — он посмотрел вперед, нервно потирая указательные пальцы друг о друга, — думаю, что Егор жив. У меня нет доказательств, ничего нет, я просто чувствую это на каком-то ином уровне. Словно, знаешь, на уровне инстинктов, будто хищник был и резко пропал. Ты не можешь быть уверенным, пока лично не увидишь труп. То, что Миша обманул тебя, это плохо, в том плане, что из-за этого ты успокоился на какое-то время, смирился. А сейчас, когда происходит столько всего, хочется пояснений. Зачем? Почему? Для чего? — Но Миша сам не знает, жив тот или нет. Если жив, то почему пропал? Я не знаю, мне тяжело о таком размышлять. Об этом может знать только руководство или Марго. — Знаешь, о чем думаю я? Если его специально убрали таким образом, и под «убрали» я не имею в виду смерть, а спрятали, например, то вероятно эти люди оставили бы как можно меньше свидетелей. Сам посуди. Наше руководство здесь — это Марго. Есть люди, стоящие еще выше, намного, но они не находятся здесь. Те люди, поверь, не ставят ни во что ни Марго, ни Сорокина Александра. И с Марго опасно это обсуждать, запомни. Марго — жена второго заместителя, ты можешь оказаться в опасности. Нельзя их злить. Нам не справиться с ИСН. — Даже если допускать факт того, что Егора могли убрать, — я возвел слово «убрать» пальцами в кавычки, — то зачем? Для чего он им? Слишком много вопросов. Я больше склоняюсь к тому, что всё-таки он мертв, но если думать о том, что жив, то мне кажется, он бы просто уехал. Пропал. — Стой, — Матвей чуть наклонился, нахмурился и пристально, словно сквозь меня, посмотрел, — ответь, а зачем ему уезжать? — Я не знаю, что у него в голове. Может, он выздоровел и понял, что ему больше не хочется здесь быть. — И? — И? — я вскинул бровь. — И где ему тогда быть? Куда он уедет? — Например, к морю или за границу. Откуда мне знать куда? — Я не понимаю мотивацию, какая она должна быть. Какой толк ему уезжать и бросать вас? Разве он не вцепился в вас клешнями? — я открыл рот, но Матвей выставил указательный палец. — Постой, не перебивай. Я хочу пояснить свои мысли. У меня есть злость на него, я в прямом смысле желаю ему всего самого плохого, но я не вижу логики в том, чтобы он уезжал и все вот так оставлял. Давай просто подумаем. Ты сам видишь, у него в принципе все было хорошо. Квартира, работа, причем, он родился и прожил в ИСН, что означает его абсолютную привязанность к этому месту. У Егора мышление работает не так, как ты думаешь. Ты постоянно разбираешь его, как себе подобного, но с небольшим отклонением, а ты подумай о том, что Егор просто не может мыслить иначе. Он знает об обычной жизни, знает про мир, знает кто, где и почему. Но… Матвей прокашлялся, а когда я дал ему стакан воды, он продолжил: — Он не такой, в общем. Смотри, — он показал два пальца, — у нас есть мама и папа, а у наших родителей есть еще родители, верно? — я кивнул. — Так вот, что у тебя, что у меня уже смешались гены, предрасположенности, какие-то наследственные характеристики. Даже твое упрямство может быть передано кем-то из родителей, как и родинка под глазом, цвет волос, глаз. Ты в целом смесь всех своих родственников. А теперь смотри сюда, — он показал один палец на другой руке, — у Егора есть только Миша. Но Миша никак не помесь других ДНК, он нулевой. В прямом смысле этого слова, он полностью сделанный, то есть, у него нет эха из прошлого. Да, за основу берется сперматозоид, плод вынашивает женщина, но они не несут в себе чего-то. В этом и суть таких людей, просто берут ДНК, как сетку, знаешь, типа каркас. Можно провести аналогию с вышиванием крестиком, для этого берут плотную белую ткань — канву, натягивают её на пяльцы и вышивают. Вот и Егор такой же, абсолютно нулевой, с долей перчинки от Миши, в их случае, только внешние качества, и то не полностью. Ты же в курсе про голубые глаза? — Голубые глаза? — Зачем ты вопрос повторяешь? В общем, голубые глаза — это мутация. Они не могут быть в принципе голубыми, точнее, конечно же могут, у нас вон сколько людей ходит. Сейчас это кровосмешение и все в этом духе, но давно-давно это просто мутация. Один раз, и всё. Поэтому у них у всех голубые глаза, я про детей Евы. — Какие еще дети Евы? Я начинаю терять смысл повествования. Ты хотя бы поясняй конкретнее. — Куда конкретнее? Я уже полез в ДНК, чтобы тебе разжевать! Слушай! Да называется проект этот «Дети Евы». Миша, Егор, Ян и Ева — Дети Евы. — Так Александр назвал Еву в честь проекта? — Это важно? Я пожал плечами, а Матвей закатил глаза. — Я все вел к чему? К тому, что нет у Егора, как и у Миши, наследственностей. Они делают себя сами. Где рос — таким и вырос. Уверен, отрешенность и мышление Егора совсем не патология, это результат того, что было. Либо это отклонение от нормы или дефект. Александр часто твердит о том, что Матюшенко дефектный, и в каком-то роде он прав. Но я считаю иначе. Мне кажется, Егор просто рос таким. Ты появился там в шесть лет, и ты не знаешь, что он делал до шести. Егору было уже семь, с Даней они знакомы с шести, а до этого его и вовсе не было в приюте. Потому что он был заперт. Не так, как Миша, не рос в семье, не был окружен сверстниками. Егор, скорее всего, был где-то там, в глубине этих лабораторий или типа того. Я не хочу преподносить тебе его, как какого-то персонажа из сериалов про психов, но моё видение такое. Когда ему уже нужна была хоть какая-то социализация, они запихнули его в приют. Егор видел в людях массу и привязался к Дане по случайности, как и к Маше, а потом к тебе. А дальше уже вопрос о воссоздании личности. Все началось неправильно и продолжилось так же. — Ты говоришь о нем, как об опыте, но все равно Егор был человеком. Я понимаю, что ты имеешь в виду, и твои слова убедительны, но это — ткнуть пальцем в небо. Никаких доказательств, лишь догадки. Ты хочешь сказать, что Егор ни за что бы не уехал, просто потому что он привязан к этому месту? Привязан к нам? Но тогда куда он мог пропасть? Зачем ему подстраивать собственную смерть? — Я думаю, точнее, я уверен в том, что он действительно болен. Возможно, все еще болен. Мне самому интересно, куда он мог пропасть. Единственное, что могу предположить, так это то, что его могли забрать. Куда? Обратно ли? Возможно. — Какой смысл забирать его туда, если они знают, что Егор опасный. Миша говорил же, что Егор уже запугивал, пока в приюте был, я про работников лаборатории. Матвей пожал плечами: — Не знаю. Думаю, у них всегда были на него планы. Не часто ты встретишь человека, который не опирается на эмоции и в принципе им не подвластен. Он же, — Матвей отвел взгляд к светильнику и заметно погрустнел, — заказал Даню. Он не мог быть уверенным, что все пройдет гладко, что мы справимся со всем и сможем отстоять его. Егор рискнул, и страха на риск у него явно не было. Миша такой же, в какой-то степени. Он рискует без страха, особенно, на работе. — Мы почти отстояли Даню. Все будет хорошо, Матвей. Сейчас у него официальный больничный, он не пригоден к работе, а когда выйдет из комы, его уволят. Ты это знаешь. — Знаю, но боюсь. Что там будет — неизвестно. Я переживаю, что Егор преподнесет нам еще сложностей, боюсь, что в итоге его план коснется и меня. Возможно, я эгоист, но всем известно одно, если ты получаешь что-то от Егора, то знай — придется заплатить сполна. Матвей посмотрел на меня. В его усталых карих глазах промелькнул свет от светильника, но так быстро погас, будто это была надежда на что-то. Он поправил волосы, зачесал их и медленно выдохнул, сильнее прижимая подушку. — Если он умер, то не за что платить, — сказал я. — А если жив, то я заплачу за тебя. Не переживай, настанет время, и вы оба забудете о нем, как о страшном сне. Все мы забудем, постараемся. Матвей покачал головой: — Не забудем, Даня не забудет, он никогда не забудет его. Егор привязал его к себе. Осознанно или нет, но он это сделал. Ты ведь знаешь, что он сделал? Я напрягся, уселся поудобнее и тоже взял подушку в руки, сжав её как можно крепче. Между нами повисла пауза, мы смотрели друг на друга в ожидании, кто начнет дальше, но меня вдруг кинуло в холодный пот, и я вспомнил недавнее видео. Мне страшно, не знаю, почему, это словно где-то на подкорке, но в то же время далеко. Не хочу думать о плохом, но я только об этом и думаю. — Ты видел видео с фотоаппарата? — почти прошептал я. — Я смотрел их, да. Мы снова замолчали на долгие минуты, пока свет не моргнул. — Я дошел до видео, где Даня показывал руки Егора, которые он разрисо… — Даня рассказал недавно, — он перебил меня, перед этим громко сглотнув, — очень странную вещь. Я собирался молчать, думал, для него это важно, но не в нашем случае. То, что Егор нагнетал его, ты знаешь, да? А то, что Егор ходил на вороний вечер ради него, ты знаешь? То, что Егор у него ночевал? То, что, оказывается, у них переписка километровая. Они каждый вечер писали друг другу пожелания спокойной ночи. И то, что Егор после Даниной первой попытки суицида, стабильно раз в неделю писал огромный текст о том, как он ему дорог. — Егор переживал за его моральное самочувствие, и плюсом ко всему у него было явное чувство вины, как за себя, так и за Машу. Думаю, в этом нет ничего такого. — Да? — он дернул головой и еще сильнее сжал подушку. — А как тебе такое… Егор поцеловал Даню и сказал ему, что для него это было важно. Он убедил Даню, что в этом нет ничего такого, что это способ быть чуть ближе. — Что? Я вдруг почувствовал, что у меня онемели губы и пальцы. Словно кровь медленно вытекала из тела, будто кто-то вытащил пробку из вены. Мне не хотелось верить в то, что Матвей говорит, но по-другому я не мог. Знаю, что он не врет, тем более, не врет Даня. Ему незачем… Но мне больно. Будто меня предали и снова растоптали. А я считал себя особенными. — Ха, — усмехнулся я, но не хотел этого. — У меня была такая же реакция. Но самое страшное в том, что Даня считает это неловким и стыдным, но никак не неправильным. Понимаешь? Для чего Егор это сделал? Что он хотел доказать и кому? Дане? Для Дани Егор не больше чем самый лучший друг. И Егор это знал, прекрасно знал, к кому Даня неровно дышит. И я подумал… — он отпустил подушку и широко открыв глаза, снова приблизился ко мне, переходя почти на шепот: — Вдруг Егор изначально хотел нас подтолкнуть друг к другу. Что, если он меня полностью прознал и подтолкнул к нему. А вдруг Егор… подарил мне Даню. Знаешь, как дар, словно раздал ценные вещи, которые не смог увезти. До того, как он узнал про болезнь, я не ощущал ничего, никакого сближения, да и не думал об этом, просто слюни пускал. — Ты считаешь, что Егор соврал? — Нет, конечно нет, он же для чего-то нагнетал Даню, довел до поступков и депрессии, только вот почему раньше не закончил свое дело? Передумал? Перехотел? Ведь, если подумать, — Матвей задумался, видимо, эта мысль только сейчас пришла в его голову, — прошло почти пять лет с выпуска, а Даня пытался убить себя в первый год работы. То есть, он мог провернуть это всё раньше, еще четыре года назад. И он почти закончил, только почему-то поставил все на паузу. И в итоге активировался только тогда, когда узнал про болезнь. Словно он раздал вас, как подарки. Он, — Матвей еще сильнее нахмурился и отвел взгляд на несколько секунд, а после снова посмотрел на меня, — подарил Даню мне, а тебя Мише. Маше так вообще ребенка. Раздал в хорошие руки. Только вот с Машей прогадал, наверное, она пошла не по плану. Случайно залетела, показала, что хочет оставить, вот он её никому и не подарил. Если мои догадки верны, то он… — Конченный психопат. — Не уверен, что именно психопат, но с конченным соглашусь. — Если все это так, то… я не знаю… он… — Понимаю, сложно всё это. Думаю, в этом надо разбираться. Это все догадки, можно сказать, воображение. Только вот слишком много схожестей. — То есть, если коротко, Егор болел, думал, что умрет, и решил нас отдать в надежные руки, хотел быть уверенным, что нам будет хорошо и с нами будут рядом, потому что себя считал очень важным в нашей жизни, и это так. В итоге все вылилось в это — в вакханалию. Ничего толком не прошло гладко. Он не подумал о том, что Дане не станет лучше, не подумал о том, что Маша все-таки передумает воспитывать ребенка. — Конечно, он же просто бесстрашно рискнул. Либо так, либо вы пропадете — наверное, это было в его голове. Не знаю, я не понимаю его. Хочу, но не могу. Просто он сделал слишком много, слишком странно и хаотично. Там поговорил, здесь сделал, там сказал… — И что дальше? — В плане? — К чему нас это привело? Что дальше делать с этим всем? Мы подумали и… что? — Я не знаю. А что ты хочешь? — Разобраться. Мне нужно знать, жив он или нет. Хочу точно знать его мотивы. И если мы допускаем факт того, что он жив, то где он и в порядке ли. Ведь к этому итогу привела бы как настоящая смерть, так и инициированная. — Но ты должен понимать, все, что произошло, не исправить. Узнай мы правду, ты ничего не сможешь сделать. Есть два варианта развития событий. Нет — три! Первый — он умер, и все. Второй — он жив, и ты его либо спасешь, либо как-то сможешь коммуницировать. Третий — он жив, ты это узнаешь, либо додумаешься, но не найдешь его, никогда. И все эти варианты не дают тебе ничего. — Ты не прав, они не дают ничего для тебя. Мне важен Егор, даже несмотря на то, что он сотворил такие ужасные вещи. Для меня он все еще друг, все еще человек, которого я безумно люблю, и только в последнюю очередь конченный. И если у меня есть возможность узнать или хотя бы прийти к тому, что он жив, это решит многие внутренние конфликты у меня. Я успокоюсь. И знаешь, даже если факт смерти подтвердится, я тоже успокоюсь. Но сейчас закапывать в себе чувство неопределенности и принять настоящее, я не могу. Прости, мне надоело вариться в этом всем. Я вымотан и хочу определенности. — Ты хочешь как раз неопределенности. Тебе, Сеня, все еще нужны подтверждения о том, что он жив. Я больно сглотнул и откинул голову назад, уткнувшись затылком в стену, а затем прикрыл глаза. Матвей прав. Я хочу знать, что Егор жив. В первую очередь, я снова цепляюсь за надежду, словно она мне что-то даст. Но отпускать Егора просто так не хочет ни моё тело, ни душа. — Я хочу, чтобы он был жив. — И если это так, что дальше? — Не знаю. — И как думаешь, справишься? — С чем? — я искоса посмотрел на него. — С тем, чтобы найти ответы. Они почти здесь, стоит только капнуть, но сможешь ли ты это сделать? — Я надеюсь. — Не надейся на себя, а просто попроси помощи. — Поможешь? — Да, конечно. Я ведь безумно хочу переубедить свое нутро и доказать ему, что Матюшенко мертв. Ты будешь спокоен, если он жив, а я, если он мертв. Кому-то из нас будет хорошо. Хоть кому-то. Матвей протянул мне руку, я выпрямился и пожал ее. Мы слабо улыбнулись друг другу и потом уже не заговорили. Лежали, обнимали подушки и смотрели в потолок. Долго, очень долго, не один час и даже не три, наверное, почти всю ночь. Я не знал, о чем думать, и просто переваривал наш разговор. Хотелось уложить все на полочки, разложить по цветам и буквам, чтобы легче потом понимать. Шизотеория Матвея, на самом деле, совсем не смешная и не глупая. Она звучит убедительно, и с тех пор, как по чуть-чуть я стал узнавать о Егоре что-то новое и противоречивое, все больше мыслей и догадок приходило на ум, даже если они странные. Было бы глупо врать, что меня не задевает вероятность того, что я могу быть такой же массой для него, как и все. Точнее, наша троица. Возможно, я не был для него особенным, возможно, всё-таки наша связь была понятна и ясна только мне, а ему я просто был интересен и близок. Я все еще не отпустил чувства к нему, даже несмотря на то, что происходит между мной и Мишей. Из-за этого еще паршивее. Я люблю Мишу. Он мне важен, я хочу быть с ним, даже несмотря на то, что он соврал. И у меня не было ни единой мысли, чтобы бросать его. Если честно, я бы не хотел, чтобы он оставлял меня на эти дни «подумать». Мне нечего думать. Нам просто нужно было поругаться, высказать друг другу что-то, может, дать толкнуть друг друга, но не разъезжаться. С ним рядом я хотя бы сплю. Но если я узнаю, что Егор жив, если смогу его вернуть, то как быть? Что со мной будет? Что будет с нами? Со всеми нами. Я уже не говорю о Дане, ему есть к кому обратиться, и он не мечется из стороны в сторону. Маше так вообще все равно, она просто живет, единственная из нас. А вот я… вернись Егор, что я сделаю? Посажу его на кровать, а дальше? Я бы его обнял, крепко-крепко. Так крепко, чтобы он бы от боли взвыл. Мне все равно не хватает его тепла, обычного человеческого. И я хочу накричать на него, ударить, обидеться, но не расставаться. Если бы я заполучил его снова, то больше никогда не отпустил. Никогда. Привязал бы к себе, и плевать на все. Почти на все. На Мишу не плевать. От собственных мыслей закружилась голова. Я схватился за волосы и повертелся, чем привлек внимание Матвея. Он нахмурился, а потом усмехнулся. — У тебя там все в порядке? — с усмешкой спросил Матвей. — Да, я разговаривал сам с собой, как всегда. — И что надумал? — Подумал, что делать с Мишей, если смогу вернуть Егора. — Куда-то ты не туда свернул, слишком далеко вперед убежал. Вернешь Егора, и он не позволит тебе общаться с Мишей, Дане со мной, а Машу так вообще поглотит. — Бред. — Не вздумай делать Мише больно. Он тебе не игрушка на время. Не видишь ничего серьезного, лучше сразу бросай. — Тц, ты за кого меня принимаешь? — За зависимого придурка. Я его ущипнул, отчего Матвей завопил и отодвинулся, потирая плечо. — В следующий раз это будет кулак! — Просто пойми одну вещь, Миша тебя реально любит, а Егор, скорее всего, просто, — он покрутил у виска. — Это разное. Так что нельзя Мишу бросать! — Да я че, бросаю? Где я бросаю-то? Ляпнешь тоже! — я привстал на локтях и замахнулся на Тимошенко, отчего он зажмурился. — А че думаешь тогда о Егоре? Бедный Миша, сейчас спит там один одинешенек. А его парень вот здесь лежит, во-первых, с другим, а во-вторых, еще и о третьем думает! Ох, бедный-бедный Мишенька. — Э! Я его партнер, а не… блин, ты че… — Боже, ты что? Даже Даня считает меня его парнем. — Да тупо это звучит, как-то несуразно. — Несуразно — это твои мозги! Это жизнь, Сеня, такова она во всей красе, особенно, если посмотреть с той стороны, где любовь. — Все беды с этой вашей любовью. Матвей вздохнул, и я тоже. — Слушай, — я сел, — у меня есть телефон Егора, но он разбит и экран не работает, Миша копался, но не смог починить. А если попробовать как-то выгрузить всё, что есть, на ноут? — О! Хорошая идея, покажешь телефон? Я быстренько достал телефон из ящика тумбы, следом прихватил ноутбук и всё это положил перед Матвеем. Он снова сделал это своё лицо — с осуждением вскинул брови, и я оказался в шаге от того, чтобы скинуть его с кровати. — Что с лицом, слышь? — Оно все заряжено хоть? Я закатил глаза, открыл ноутбук и нажал на кнопку блокировки телефона, и тот щелкнул. — Схавал? — Ага. Так, а теперь давай шнур, — он протянул ладонь, параллельно нажимая на тачпад ноутбука. — Шнур? Типа, зарядка? — Ну да, переходник, чтобы к ноуту подключить. Я хоть и поморщился, потому что не особо понимаю, точно ли понял его, но достал зарядку, отсоединил шнур от вилки и передал Матвею. Матвей снова вскинул бровь. Я его убью. — Так у тебя на ноуте разъемы только тайп-си. Есть такой шнур? — Ты меня бесишь. — Почему? — Во-первых, лицом, а во-вторых, это ноутбук Миши, я не разбираюсь в таком. У меня ничего нет. — Как ты вообще выжил в современном мире? — Отлично, без проблем, и чувствую себя замечательно. — Ага, замечательно он себя чувствует. Ладно, будет действовать по-другому. — Как? — Тогда закажем! — Закажем? — нахмурился я. — Да, шнур закажем? — он достал теперь уже свой телефон. — В смысле? Откуда? Кто привезет? — Ам, — Матвей мельком глянул в свой телефон, вскинул бровь и снова уставился на меня, да с таким лицом, словно я тупой, — из магазина курьер привезет. Я уже заказал, — он указал пальцем на экран. — А-а, господи, сразу бы так. Бесишь ты меня этими вот… как там. — Современными технологиями? Ну, прости. Пока ждали курьера, в итоге даже перекусили. За окном начало светать, а это значит, что нихера не ночь, уже утро. Матвей еще позвонил Александру Алексеевичу, спросил про состояние Дани — ничего не изменилось, и это как-то успокоило. В целом, моё внутреннее напряжение спало, видимо, из-за того, что я не один. Матвей слегка давит своим присутствием, но это намного легче пережить, нежели то, что происходит внутри меня, когда я один. Конечно, с Мишей Тимошенко не сравниться. Миша отличный, замечательный, с ним мне не то что легче, я порой чувствую невесомость и удивительное спокойствие, будто он обволакивает меня заботой, как непробиваемой оболочкой. Время тянулось. Матвей что-то там болтал, периодически я даже отвечал, но в основном слушал. Мы переместились на кухню, где мне уже почти не тревожно, и я с радостью пил кофе так же, как и Матвей. Курьер задерживался, и я стал ощущать, что наши темы для разговоров на исходе, а это значит, что мы оба близко к тому, чтобы посмотреть что-то из фотографий и видео снятые Даней. Это странно описать, но уверен, Матвей чувствует то же самое, потому что мы по очереди водили стрелкой вокруг папки «Данино». — Ты все смотрел? — я указал на ноут. — Если честно, посмотрел несколько первых видео, пару фоток и все. Стало неловко вторгаться в его личное. — Ты уже давно вторгся, и тут вдруг тебе стало стыдно? Он же разрешил. — Ну-у, он разрешил тебе, а про меня речи не было. Всё-таки там много вашей компашки и вряд ли я есть. Я и не помню, фоткал ли он меня. — Тогда узнаем. Я щелкнул на папку, и она открылась. Дальше перешел к видео. Включил следующее, но там было всего секунд десять. Как и на следующих семи. Даня снимал территорию приюта, своих друзей и соседей по комнате, себя в зеркале, показывая мышцы и даже небо. Оставалось еще где-то пять видео. И на одиннадцатом видео грузилось дольше обычного, мы напряглись, переглянулись и одновременно пожали плечами. — Так, смотри сюда, — говорил Даня, но на кадре была Маша. — А обязательно мне этим заниматься? — Ты обязана. — Ла-а-адно. — Говори! — Привет, Я после выпуска, — она закатила глаза, — ты, наверное, работаешь там и вообще у тебя много дел. Надеюсь, ты смотришь это видео и не думаешь о том, что стала выглядеть хуже, давай там следи за собой, а то сама знаешь, кому-то это может не нравится. — Что, и всё? Ты смеешься, Маш? — Че ты хочешь от меня? Что еще сказать? Я не знаю. — Ну-у, ты вообще-то могла предположить, что будет. — Ой, отстань. Она махнула рукой и видео закончилось. Мы с Матвеем снова переглянулись и включили следующее видео. — Теперь ты, давай, сюда! Даня практически за руку поставил меня перед камерой. Я все время смотрел куда-то, снова, но всё-таки возвращался обратно. — Что мне говорить? — Что-то будущему себе. Расскажи, что думаешь о будущем Я. — Я, привет! Надеюсь, ты хорошо зарабатываешь и квартира у тебя нормальная. А еще никогда, запомни, никогда не ешь щи из кислой капусты, тебя от этого супа рвет, проверено не один раз. — Все? — А что еще? Я не знаю. — Ладно, — Даня подошел ко мне ближе, и камера перевернулась, мы оказались в кадре вдвоем, — тогда я пожелаю будущему тебе взаимной любви! — Тц! И последнее, что было, так это я нахмурился. Следующее видео. Егор… Видео это было короче всех, он просто говорил: — Надеюсь, я просто работаю себе спокойно и все. Давай там, — он усмехнулся, — не подведи. На этом видео обрывается. Мне стало тяжко, а вот Матвей скорее переключил на следующее. Даня ставит камеру где-то, вроде бы, в ангаре возле досок и садится туда на землю. — А это моё послание самому себе. Надеюсь, мои друзья не обидятся, потому что конкретно свое я им не покажу. Это не честно, но… — он почесал голову, — по-другому я не могу. Тяжело вздохнув, он посмотрел по сторонам, выглянул за доски и снова сел ровно. — Надеюсь, мне будет не сложно. Надеюсь, ты жил у Матвея и тебе там нравилось, а когда появилась квартира, тебе нравится это вдвойне. Хотя, если тебе весело и у Тимошенко, то оставайся там, конечно, пока не погонят. Не знаю. Ты главное не раскисай уж сильно, я тебя знаю. Нам всегда фигово, ты только контролируй это, не позволяй ребятам об этом узнать, ладно? Не надо. Пускай твои переживания останутся только у тебя. Надеюсь, ты перестал думать о смерти. Я хотел сказать… Он запнулся и на пару секунд замолчал, уводя взгляд вниз. — Я хотел сказать… смерть это не выход. Пока. До встречи. На кухне повисла ужасно тихая и долгая пауза. Матвей шмыгнул носом, но я побоялся взглянуть на него. Мне самому хреново. Даже не из-за Егора, а в общем из-за нас всех. В какой-то момент Матвей упал лбом на стол, и я вздрогнул. Он взвыл, и мне захотелось тоже. — А-а-а, это полный пиздец! Ему всегда плохо было! Всегда! — Последнее видео осталось… Не знаю, почему я впал в такой ступор, но в итоге Матвей успокоился сам, точнее, перестал выть и просто шмыгал носом и икал. Краем глаза я заметил, как он кивнул, дав зеленый свет на то, чтобы посмотреть последнее видео. И я включил. Дата прошлогодняя. Свежее видео. Даня стоял в черном костюме, обычном, классическом, но с черной рубашкой. Он поставил камеру на комод, открыл жалюзи, открыл комод и вытащил какую-то фотографию. Я не сразу понял, мы даже с Матвеем переглянулись, отчего мне стало тошно, потому что его вид оставлял желать лучшего, но ответов в глаза друг друга не увидели. Правда, в итоге Даня показал фото ближе, и на нем был он и два его соседа по комнате — Олег и Боря. Ребята, которые издевались над Матвеем, и те, кто дружил с Даней. — Двадцать, — он посмотрел на часы, — пятое мая. Вчера были похороны Бори, сегодня хоронят Олега. Я хотел, — он запнулся и очень громко сглотнул, — запечатлеть это, но не знал, зачем. На задании, при сопротивлении, один из преступников застрелил их. Все хорошо, я убил его, правда, теперь меня заставляют перейти в другой отдел или что-то сделать со своей агрессией. Хотя я не агрессивный, просто на тот момент я… в общем, выстрелил в него много раз. Не знаю, зачем, может, отомстить. Слабо помню это. Он снова замолчал. Глаза залились слезами, губы дернулись, но он так и не смог ничего сказать, какое-то время смотря в камеру. — Хочется домой, но я дома. Не знаю куда, но мне хочется домой. Может быть, я хочу в приют. Егор говорит, все наладится. Да, пожалуй. А сегодня позволю себе вдоволь поплакать, у меня есть время до восьми вечера, потому что потом пробежка. Вот так вот. Пока. И все, видео закончились. Мы с Матвеем переглянулись, снова. Думаю, у меня был точно такой же взгляд — шоковый, потому что он хмурился и разглядывал меня, пока я не закрыл ноутбук, тогда Матвей дернулся. — Ты знал про похороны? — тихо спросил он. — Нет. — Я думал, их кремировали. — Смеешься? Редко кого кремируют. Но про похороны Даня не говорил. Он вообще сказал, что они толком не общались уже. Виду не подал, что грустит. — Он даже не подал виду, когда Егор умер. Какой же бестолковый человек. — Кто именно? — Все! У тебя дебильные друзья! — Какие есть. Матвей усмехнулся и, не успев ничего ответить, убежал открывать дверь курьера. Я вот понял, что настолько выгорел и устал от эмоций, что хочу спать. Не просто спать, а вырубиться на пару дней. Поэтому, пока Тимошенко скачивал все, что есть в телефоне Егора, а точнее, пару файлов, я прикрыл глаза, только вот уснул лишь на пять минут. — Тут только два файла, Сень. — Что за файлы? — Заключение последней медкомиссии и завещание — всё. Остального нет. — В смысле, нет? А фото? У него там были фотографии, я сам лично его фоткал. — Ничего нет. Я серьезно. Он либо удалил, либо это не его телефон. — Это… — я взял телефон и повертел его, — похоже на телефон Егора. — Как ты это понял? — Ам… ну, в целом, не считая разбитый экран, он аккуратный. — Новый тоже будет таким. — А файлы? Будь это новым телефоном, зачем они там? И вообще, когда телефон включился, мне пришла смс. — Отсюда ли они пришли? — Симка! Проверить симку надо! Я суетливо подцепил крышку отсека с симкой и — о боги — она там была. — Странно, — цокнул Матвей. — Ничего странного, просто, скорее всего, Егор все удалил. А ты что думаешь? Считаешь, подставной телефон? — Ага, считаю. А симка… конечно он бы ее оставил. А файлы, бог знает зачем он их сюда перегнал, вдруг распечатать. Короче, вероятно, он им пользовался какое-то время. Вот отсюда и смс тебе. — Если все так, как ты говоришь, то значит где-то его телефон. Где он? — У него. Я тебя умоляю, Егор же, типа покончил с собой, так что, даже если реально сделал это, то телефон почистил бы. А если нет, то подменил. — Господи, когда это все закончится?! — я распластался на столе и прикрыл глаза. Голова начинала болеть, точнее, трещать, и сейчас мне хотелось просто поспать. Я устал. Очень устал. Матвей засуетился и в итоге встал из-за стола. Я еле смог отлипнуть от стола, чтобы глянуть на него и в итоге открыл только один глаз. — Ладно, я поеду. Мне надо зайти к Дане, хочу вечерние анализы знать. — Я буду спать. У меня ночью наказание. — Понял. Ты… это… Мише вечером звякни. — Ага, давай чеши. — Такси жду. — Матвей. — А? — Жди на улице, я ща усну, еле держусь. Иди давай. Он кивнул и пошел в прихожую. Меня уже знобило, но я пытался хоть как-то держать себя в руках. Я еле дошел следом за Матвеем, остановился там у шкафа и уперся в него спиной. Тимошенко тоже устал, и, думаю, ему херово от осознания, что я сейчас буду спать, а он нет. Хотя… Я усмехнулся. Это даже забавно. В каком-то роде, наказание для него. Хотя, на самом деле, я вовсе не хочу его наказывать и, если быть честным, похоже перестал злиться. Матвей бесит, Как человек в целом, точнее, его характер меня раздражает, но я его не ненавижу. — Тебе повезло, что Миша тебя принял и остается с тобой, учитывая твой характер, — тихо сказал я. — Ну-у, во-первых, нормальный у меня характер, а во-вторых, Миша не любит мой характер. — Ха! — Так, все! Я пошел, пока. — Давай, вечером напиши, что там как Даня. — Ага. Когда я закрыл за Матвеем дверь, то на кровать уже плюхнулся, не знаю куда, в какой позе, но меня настолько сильно тянуло в сон, что я еле успел подумать про сон, как провалился.

***

Два часа ночи. Человек, которого мне надо убить, дома. Я вижу, что горит свет, а еще вижу кромешную темноту вокруг. Место, в которое я приехал, — общежитие. Здесь когда-то жил и я, пока не получил квартиру. Точнее, правильнее было бы сказать, пока не встал на стабильный доход. Уже ближе к получению квартиры я снимал жилье и на удивление снимал как раз-таки то, что мне и выдали. Вообще, не знаю какими судьбами, но вдаваться в подробности не стал, хотя надо бы. Общежитие это стремное. Во-первых, рядом пустырь, из-за чего навевают воспоминания с приюта. Во-вторых, да и в общем атмосфера угнетенная здесь. Чего стоят эти общие балконы с железными лестницами. Прям мрак. Волоча ноги, я кое-как добрел до седьмого этажа. Тут как всегда не работал лифт, впрочем, мне полезно заниматься спортом. Давно я в зал не ходил, уже как месяц точно. Холод окутывал ноги, не знаю, почему, но именно они заледенели. Возможно, они сходят с ума. Как и все в этом мире, особенно я. Не спеша на задание, я вышел на балкон и закурил. Прям давненько я здесь не был. Вскоре ноги разогрелись, как и лицо с руками, даже несмотря на то, что меня обдавал морозный зимний ветер. На улице темно, ни души, и меня притягивает это подозрительное спокойствие. Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул и запульнул окурок куда-то туда — вперед, и он еле слышно ударился о ледяной тротуар. За спиной послышались шарканья. Я обернулся, это был молодой парень, может быть, чуть постарше меня. Совсем обычный, ничем не примечательный, одетый в черный спортивный костюм и куртку. Он скатился у стены на корточки и, закурив, глянул на меня. — Вадим, — он протянул руку. — Сеня, — я подал в ответ. Человек, которого я должен убить, как раз Вадим… Цыпин. Со времени смерти Егора я ни разу больше не встречался с наказуемыми до исполнения, поэтому не использовал эту хрень, что стирает память. И могу сделать вывод, что стирать память бессмысленно. Все равно эта подпись о согласии ничего не дает, и в пятидесяти процентах я её подделываю. — Ты, — хрипло начал он, — в ИСН работаешь? — Знаешь про ИСН? — Не то чтобы они были супер секретными, но я сам там работаю. — А, фига. Кем? — Ам, просто в группе быстрого реагирования и помощи отделам. — М, прикольно, мой друг раньше работал у вас. — Что за друг? Кто? Он умер? — Ам, нет. Он работает сейчас в коммерции. — Герц? — Герцен. Знаешь Даню? — Ну да. — А какая у тебя фамилия? — Цыпин. Я кивнул. Не знаю, должен ли я убивать своих… С другой стороны, если это все еще след Егора, то вряд ли же человека могли заказать просто так. Или могли. Я уже и не знаю, что думать. Вадим устало почесал лицо, а потом смачно затянулся и потушил сигарету о пол, ядовито пробирая меня взглядом. — Ты где работаешь? — спросил он. — Отдел заказных убийств. Физические лица. — Так ты Лис? — Да, но это моя фамилия, если что. — Фига, это круто. И ты здесь… ам, чтобы жить? — Нет, у меня есть где жить. А почему здесь живешь ты? Я медленно шагнул к нему и, не чувствуя опасности, тоже сел на корточки рядом, опираясь о стену. — Долгая история. Но я продал свою квартиру мошенникам. Ну и тупой. Даже представить не могу, чтобы со мной кто-то в принципе заговорил о моей квартире. — Так, раз продал, то деньги должны быть? — Я их не получил. Правда, мошенников нашел, но денег уже не было, да и в принципе они там половина детьми оказались. — И что делать? — нахмурился я. Он накинул капюшон и полностью сел на пол, вытягивая ноги вперед. Меня аж передернуло от того, что сейчас мороз, а он вот так сидит, но я сдержался, не показав свой шок. Хотя глупости это. Я его убью. Пусть сидит, как хочет. — Ничего. Я их убил. Я снова кивнул. — Сколько людей? — В группе было семь. Четыре парня: четырнадцать, шестнадцать и двоим двадцать лет. Три девочки, там в принципе им было по семнадцать, думаю, потому что они про школу что-то кричали. Внутри груз вдруг упал. Если до этого меня одолевало сомнение, то сейчас оно с легкостью исчезло, и колебаться я не буду. Я в принципе никогда раньше не колебался на работе. — Ясно. Давно не работаешь? — Откуда ты… — он нахмурился, а потом медленно расплылся в легкой улыбке. — Я не работаю почти год. — Херовая жизнь у тебя выдалась, приятель. Хотя-я… у меня тоже не сахар, — я усмехнулся. — Представляешь, человек которого я очень-очень любил, вроде как, умер, но есть надежда, что он жив. И я уже почти смирился, у меня, вроде как, серьезные отношения. Да в принципе все хорошо, на самом деле. А главное, — я посмотрел на Вадима, — в апреле сын родится. Очень жду этого момента, сам даже не знаю, почему, видимо, отцовство заложено у меня в крови. Но грустно, что мать отказывается от ребенка, это расстраивает, но я уверен, что справлюсь. И не с такими сложностями справлялись. Я иногда думаю, раз уж я могу людей убивать, то и со всем остальным справлюсь. Я отвел взгляд к ржавой лестнице и, потерев лоб, глубоко вздохнул, а потом продолжил: — А еще Даня в реанимации, и шансы, что он выживет, пятьдесят на пятьдесят. Я устал узнавать что-то новое про своих друзей. Но больше всего я уже не могу выносить себя за то, как был не внимателен к ним, — пока говорил, снял портфель, достал оттуда пистолет и спокойно прикрутил глушитель. Вадим просто смотрел на меня и ничего не говорил. Атмосфера странная, даже слегка пугающая. Я вдруг почувствовал себя в каком-то фильме. Поговорил с жертвой и потом убью. Но даже так внутри все равно колышутся камни недосказанности себе и другим. Мне впервые страшно убивать. Может, потому что мы поговорили, или потому что работаем в одной организации? Не знаю. Я, блять, ничего никогда не знаю! — Вот что мне делать? — Ты хочешь от меня совета? — он нахмурился, все еще делая вид, что не замечает пистолет. — Не особо. Вряд ли ты дашь мне дельный совет. — Могу сказать лишь одно, по своему личному опыту. Любовь — хреновая штука. Сейчас, если бы можно было, то я никогда ни с кем не знакомился. Лучше прожить всю жизнь одному, нежели страдать рядом с кем-то из-за кого-то еще. Тяжело видеть то, как человек страдает, зная, что ты его не любишь. — Твои слова верные, но мне не подходят, — я встал перед ним и направил пистолет в голову, а он все еще смотрел на меня, не обращая внимания на него, — я люблю Мишу. Да… я очень сильно его люблю. Впервые сказал это вслух. Круто. — Оу, Миша, даже так. А я люблю свою бывшую Лизу. Напишешь ей смс, чтобы похоронила меня? — Да, без проблем. Дай телефон. Он протянул мне разбитый телефон, я его сразу разблокировал и закинул в карман. — Зря я их всех убил. — Ага. Он что-то хотел сказать еще, но я выстрелил. Несмотря на глушак, у меня в ушах поднялся такой звон, что я схватился за них и упал на колени. Головная боль пронзила с невероятной силой, и единственное, что я успел сделать, так это высунуться из балкона и проблеваться. Никогда в жизни меня так не рвало. В какой-то момент я понял, что, скорее всего, у меня полопались все капилляры на лице. О чем говорить, у меня даже кровь из носа пошла. Я приложил к нему шарф и быстренько достал телефон этого парня. Написал Лизе о том, что Вадим умер, оставил ей номер похоронного бюро ИСН и положил телефон в руки парня, а после наклеил ему на лоб опознавательную наклейку. Дело сделано. И оттуда я уже рванул, как ужаренный. По дороге домой просрал где-то наушники, видимо, выпали из кармана. Да еще и споткнулся пару раз, но благо не упал. А у дома скинул шарф в мусорку и уселся на ближайшую скамейку. С меня хватит. Хватит, хватит, хватит. Я устал. От работы устал и от жизни это поганой тоже. Устал от друзей, от любви, от сна и бессонницы тоже. Хочу спокойствия хотя бы на день. Всего день. Скоро начнется март, а я ни к чему не готов. У Маши роды на начало апреля, но она может родить и в конце марта. А я даже не собрал ни кровать, ни поговорил с кем-то, кто разбирается в детях. У меня даже одежды нет. Вообще ничего. Да и, честно говоря, я не очень-то морально готов к детям. Нет, этот ребенок мне важен. Я все сделаю. Выращу и сделаю его жизнь лучше моей. Пойдет у меня в университет. — А-а-а, я скоро совсем чокнусь! Еще и по Мише соскучился. Хочу видеть его каждый день. С круговоротом мыслей я побрел домой, а там уже после душа закутался в плед и сел на пол к батарее спиной. Дома ужасно холодно. Это невозможно. Я листал новостную ленту, потом забрел случайно на сайт с эзотерикой, немного залип на камни и в итоге оказался на странице с мужскими именами и значениями. Лично у меня нет любимых имен и не любимых. На имена мне насрать, всегда так было, но конкретно для сына я бы выбрал что-то значимое. Так… Рома — сильный, крепкий. Ну-у, не то чтобы. Тимофей — почитающий бога. Это вообще никуда не годится. Никакого бога. Валентин — сила, здоровье. Сила и здоровье. Мне нравится и звучит приятно. Пускай будет Валентин. Да, пусть так. Не знаю, повод ли, но я посчитал это удачей, придумывание имени. Почему-то это меня настолько вдохновило, что я без задней мысли написал Мише: — «Я выбрал сыну имя. Валентин». На удивление Миша ответил почти сразу: — «Отличное имя. Почему ты не спишь?» — «Был на исполнении. Ты почему не спишь?» — ответил я. — «Только закончил с отчетом, сейчас буду спать». — «Сладких снов!» Миша несколько минут не отвечал, я даже успел закрыть глаза и почти провалиться в сон, однако он все же написал. — «Я тебя люблю. Спокойной ночи». Сердце забилось чаще. Чувствую, оно вот-вот выпрыгнет из груди. И я решился ответить: — «И я тебя люблю». Миша лайкнул моё сообщение. На душе стало легче. Наверное, когда я скажу это лично, мне будет еще лучше. Как же я скучаю… Да что со мной такое? Это ужасные чувства. Хорошие, но отвратительные. Я сильнее закутался в плед и повалился на бок. Глаза сами по себе закрылись, ,и несмотря на то, что я проспал весь день, меня все равно тянуло в сон.

***

В итоге проснулся бог знает когда, под щебетание звонка, и, кажется, мне звонили далеко не раз. Я кое-как нащупал телефон, сначала не понял, куда нажать, и даже не обратил внимания, кто звонит. — Да! Ой, телефон перевернуть надо. — Да! — снова сказал я. — Сенечка, ты спишь? — Маш, ты? — я посмотрел на телефон. — А, ты. — Да. — Сколько времени? Что случилось? — Почему, — она шмыгнула носом, — почему ты про Даню ничего не сказал? Я подскочил и тут же открыл окно, высовываясь лицом наружу. — Что? Кто тебе рассказал? — я начинал паниковать. — Услышала разговор Миши с Матвеем. Ты серьезно? Считаешь, что мне не нужно было это знать? Разве я не ваша подруга? Почему ты позволяешь себе решать за меня, что стоит мне знать, а что нет? — Маша, ты беременна… — Но не больна! Я справилась со смертью Егора и с болезнью Дани справлюсь! — Послушай, не злись, я это ради ребенка сделал. Я бы рассказал, честно. Просто попозже. — Я… я думала он меня игнорирует! Вся извелась! Думала, он специально это делает. Мне уже показалось, что это все, конец. Я чуть с ума не сошла всю эту неделю. А в итоге оказалось, он в больнице. — Прости. — Не могу… из-за стресса у меня постоянно болит голова, я уже себя Егором ощущаю! И… — она запнулась, — хочу скорее родить, мне все надоело! Я рожу и… — И что? — Не хочу больше с вами общаться. Мне все надоело! Хочу избавиться от этого следа Егора, забыть все и всех. Я сжал кулак. Маша раздражает. Сама оставила ребенка, сама кричала о том, что воспитает, но потом в итоге перекинула всю ответственность на меня и еще выставила все так, будто мы на неё давили. Я стиснул челюсть, и её свело. Маша молчала, я какое-то время тоже. — Хорошо, — тихо сказал я. — Ненавижу вас всех! — Хорошо. Маша взвыла и отключилась. Я скатился обратно на плед. Только теперь что-то батареи от холода не спасали. Ветер дул из окна. Морозный, ужасно морозный… Может, оно и к лучшему. Пускай родит и начнет все с чистого листа. Хоть кто-то из нас. Наверное. Не знаю. Я как всегда ничего и никогда не знаю.