Глава одиннадцатая. Воспоминания

Дремавший в полумраке хибары мужик, небритый, с перегаром, кутался в старый халат, пропитанный потом и дешевой самогонкой. Стук в дверь выдернул его из сна. "Кого принесло в такую пору?" — подумал он, морщась от головной боли. Стук повторился настойчивее и он, матерясь под нос, тяжело поднялся, пнув по пути пустую стеклянную бутылку. Та покатилась по полу, дребезжа. На пороге стоял здоровый бугай в замызганной копотью робе. — Чего припёрся? До утра не ждёт? — прохрипел хозяин, цедя слова сквозь зубы, надеясь, что непрошеный гость развернется и уйдет. — Не ждет. У тебя пополнение. — отрезал тот, кивнув вниз. Только сейчас мужчина заметил у ног незнакомца свёрток из грязного лоскутного одеяла, сшитого из кусочков красной и желтой ткани, с кисточками на углах. Присев на корточки и приподняв одеяло, он увидел младенца — мальчика с редкими, тонкими, как пух, черными волосами. Голубые глаза его настороженно и недоверчиво смотрели исподлобья, а дыхание срывалось с его губ редкими, судорожными всхлипами. — Мест нет, ты ж в курсе! — рявкнул хозяин, голос его дрожал от злости. — У меня двенадцать рыл уже, все на подхвате, вкалывают как проклятые. А этот слишком мелкий, кто за ним будет смотреть? — Выкинь в канаву. Мужик заткнулся, судорожно вздохнул, выпрямился, сверля взглядом сверток с ребенком. — Где ты его взял? — Притащили после разбора завалов на ткацкой фабрике. Ты прикинь, все выгорело дотла, а мальца под лестницей прачечной спрятали. Чудом не пострадал, только дыма наглотался. — Родители? — Мать работала на этой самой ткацкой фабрике, про отца не в курсе. — Сколько ему вообще? — Не знаю, на вид год, может меньше. — А почему молчит, немой что ли? — Да почём я знаю… — пожал плечами пришедший. — Забираешь? Ну или можешь тут до утра оставить, если не доживет, то и не твоя забота. Повисла напряжённая тишина. Мужчина провёл ладонью по лицу, потом поднял свёрток, держа его на вытянутых руках и ушёл в дом, захлопнув за собой дверь.

***

Янтарный свет медленно угасал за черепичными крышами, проникая сквозь занавески и рассыпаясь тёплым, медным сиянием. Время близилось к вечеру, воздух теплел, пропитывая всё вокруг пряным запахом осени, а длинные тени, медленно ползли по выбеленным стенам зданий. Небольшой дом стоял в отдалении, будто сторонился суеты улиц Пилтовера и по-сравнению с вычурными соседскими особняками, казался особенно уютным. Дорожка выложенная каменной брусчаткой, терялась в ворохе опавших листьев. В глубине двора, отдаваясь эхом в наступающих сумерках, перекликались голоса,  раздавался чей-то негромкий смех, а в закатном спокойствии, тишина стелилась по дорожкам и мостовым. У ворот, положив морду на лапы, дремала собака, даже не шевельнувшись, когда к дому подошёл человек. Силко замедлил шаг, взгляд его скользнул по фасаду: штукатурка, некогда белоснежная, теперь местами поблёкла от времени, и по ней паутинкой тянулись тонкие трещинки. Тёмная дверь с тускло поблёскивающими латунными вставками, выделялась на фоне выцветшего фасада, а ступени у крыльца были стёрты по краям — следы чужих жизней, невидимых забот и суеты, запечатленные временем. Листья при ходьбе шуршали с каким-то подспудным предчувствием тревоги, и этот звук нравился ему своей отрешенностью, будто подтверждая — всё живое под ногами уже превратилось в прах, но продолжает служить последним напоминанием о бренности. Подойдя ближе, он заметил на свежевыкрашенном почтовом ящике детский рисунок, выведенный дрожащей рукой — нелепая розовая лошадка с тонкими, как спички, ногами и пёстрой гривой. Этот наивный след чужого присутствия, на мгновение напомнил ему Джинкс, заставив сердце забиться чуть быстрее. “Если бы не этот идиот, это было бы не нужно” Его стук нарушил тишину и спустя несколько секунд, из-за двери послышались медленные шаги — дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в узком проёме показалась макушка взъерошенных, медно-огненных волос. На пороге, залитым приглушённым жёлтым светом, стояла девочка — не старше девяти лет, худенькая, с коротко стриженными волосами и густой, прямой чёлкой, которая нависала над большими серыми глазами, обрамлёнными тёмными ресницами. Лицо её, в золотистом свете уходящего дня, казалось бронзовым, а россыпь веснушек на щеках делала ещё более трогательной — дитя безопасного, солнечного Пилтовера, наивно смотрящее на мир. На ней было серое платье, явно с чужого плеча, простое по крою, но опрятное. Силко, глядя на неё сверху вниз, едва заметно склонил голову, холодно и выжидающе всматриваясь в её лицо. Девочка, напротив, смотрела открыто, с почти вызывающим любопытством, лишённым страха, в её глазах плескалась та детская доверчивость, которой уже давно не было места в его собственном мире. Он часто подмечал, что его изувеченное лицо, приводило в ужас лишь взрослых, заставляя отводить взгляд, дети же, казалось смотрели на него лишь с интересом. —  Папа должен был тебе сказать, что не стоит открывать дверь, когда ты одна. Тебе повезло, что я его друг, но больше так не делай. — Друг..? А как тебя зовут? — с интересом спросила девочка, все еще стоя в дверях. — Расскажу, если ты будешь так добра впустить гостя в дом. — Голос Силко приобретал бархатные нотки всякий раз, когда ему требовалось заполучить желаемое хитростью, а не силой. Девочка, секунду поколебавшись и сморщив лоб, все же приоткрыла дверь и отступила в сторону, приглашая мужчину войти. Когда дверь захлопнулась за ними, приглушая эхо уличного шума, он замедлил шаг, ступая по гладким отполированным доскам и осматриваясь. Свет от бра, преломлялся на стыках молдингов, оставляя тонкие дрожащие тени на выкрашенных стенах. Проведя ладонью по тёмному дверному наличнику и чувствуя под пальцами неровности лака, Силко с иронией подумал, что в Пилтовере так принято — лишь маскировать старую боль под красивым фасадом, перекрашивая его раз за разом, надеясь забыть случившееся. — Я бы выпил чаю, — голос его прозвучал холоднее, чем планировалось и он поспешив смягчить сказанное, добавил, — Ты живешь в красивом доме. Девочка обернулась к нему, лицо её вспыхнуло радостью, прямая чёлка, сбившись набок от резкого движения обнажила еще больше веснушек на лбу. — Это ты ещё не видел мою комнату, — бросила она, махнув рукой, зовя его следом, проигнорировав просьбу о чае. В эту секунду, уловив в мягком свете коридора едва заметную дрожь ее рук, Силко чуть наклонил голову в немом вопросе. “Она боится меня?” — промелькнуло у него в голове, и, задержав дыхание, он шагнул следом, позволяя ей увлечь себя в глубь дома. Комната девочки утопала в закатном свете. Силко, замерев у порога, буквально чувствовал медовый привкус воздуха и ловил себя на мысли, что даже время в Пилтовере тянулось иначе, а его собственное сердце отбивало ритм медленнее, позволяя себе редкую роскошь — не спешить. Девочка вбежала в комнату, оглянулась и раскинула руки, показывая гостю свое пространство. Низкая кровать была завалена ворохом подушек — разноцветных и выцветших, казалось, их перебирали в руках сотни раз, выискивая подходящую для сна. Вдоль стен, расставленные игрушки — плюшевые звери, куклы и деревянные фигурки, с потрескавшейся краской на гранях. Все это выглядело заслоном от боли, за которым взрослые хотят спрятать ребенка от жестокого мира, цепляясь за иллюзию безопасности. В памяти его тут же всплыла комната Джинкс, которая, несмотря на упрямые старания Севики, оставалась мрачной и полна тревоги. Всякий раз, когда Силко пытался зажечь в ней хотя бы крохотный огонёк тепла, он затухал ещё на пороге, уступая место прежней вязкой темноте. Всё, что Севика пыталась выстроить из памяти о лучших временах, рушилось неотвратимо, снова и снова оставляя только тянущую пустоту и понимание, что ничто не способно обратить тьму в свет. Взгляд его зацепился за портрет на стене, где рыжеволосая женщина с лёгкой россыпью веснушек на щеках тепло улыбалась и в уголках её серых глаз собирались мелкие морщинки. Не было сомнений, это — мать девочки. Силко с интересом подумал, как женщина с такой светлой улыбкой и добрыми глазами могла выбрать в спутники того, кто всю жизнь не останавливался ни перед чем, ломая чужие судьбы ради выгоды и власти. Ниже, выстроились в ряд фотографии девочки — в школьной форме, на празднике, на фоне улиц Пилтовера, еще ниже тянулись грамоты и благодарности. — Эту мне дали за участие в городской ярмарке! — с гордостью похвасталась она, проследив за его взглядом. — Ты очень умная…Наверное, это в маму. —  Едва слышно добавил он, позволив интонации сорваться в холодную усмешку, но девочка уже не слушала, она  вприпрыжку подбежала к столу, хватая золотую статуэтку, дабы продемонстрировать ещё одно своё достижение. — Это мне вручили за окончание класса на одни пятёрки! Я думала, что фигурка из чистого золота, но папа сказал, что это всего лишь пластик. — В твоей жизни люди будут не раз выдавать тебе дешевый пластик за золото, — Силко смотрел на её тонкие пальцы, сжимающие призовую фигурку. — Твоя задача — не верить им на слово. Девочка, нахмурившись и чуть прикусила губу, не до конца понимая смысл сказанного, но Силко уже думал о своем, просчитывая сколь часто сама жизнь подсовывала ему блестящую подделку, основанную на его же иллюзиях. Взгляд его снова метнулся к портрету рыжеволосой женщины. Теперь ему казалось, что глаза её полны немого укора, будто она знает, зачем он пришёл, и какова настоящая суть его намерений. Девочка уже тянула его в дальний угол комнаты, показывая гору разложенных на полу игральных карт и с досадой жалуясь, что сколько бы ни старалась, карточный домик не выходит выше двух этажей — вся конструкция каждый раз рушится под собственным весом. — Нужно лишь правильно выстроить баланс, с самого низа, — Силко, усмехнувшись, склонил голову. — Не в этом дело, — насупилась девочка, смотря в пол. — Вот! Она вытянула вперед обе руки и Силко, доселе сомневавшийся, теперь четко видел, как дрожат ее тонкие запястья. — Как так вышло? — негромко спросил Силко, опускаясь перед ней на корточки, убирая между ними эту невидимую грань взрослого и ребёнка. — Это после… после того, как мамы не стало, — прошептала она, едва слышно, опуская глаза. Силко молчал, глядя на нее с холодной отстранённостью — ему, привыкшему к потерям, чужая боль давно стала чем-то обыденным. Но все же, наблюдая за дрожащими руками девочки, в его груди все сильнее растекалось давящее чувство от мрачного, тошнотворного осознания, что сам он появился здесь вовсе не ради спасения или утешения. — Я скучаю… — так же тихо добавила девочка, опустив голову. — Это нормально, голос его звучал ниже обычного. — Уверен, мама тоже скучает по тебе. Он протянул руку к рассыпанным картам. — Давай я помогу собрать. … Силко помог ей лишь самую малость — аккуратно поддерживая карточный домик, когда девочка выстраивала очередной этаж, внимательно следя за каждым её движением. Он видел, как дрожащие пальцы пытались найти хрупкую опору, понимая:  иногда всю жизнь приходится собирать с нуля из обломков, не догадываясь, что причина провалов кроется не в тебе самом, а в травмах, оставленных самими близкими. Прошло двадцать минут — за окном уже окончательно стемнело и девочка зажгла настольные лампы, прогоняя сумерки, когда из прихожей донёсся звук открывающейся двери, тяжёлые шаги и звон ключей. — Папа! — радостно выкрикнула она и бросилась к двери. В комнату вошёл мужчина с седыми висками; на лице его мелькнула привычная улыбка, мгновенно погасшая, как только он увидел Силко. В глазах его, ещё секунду назад спокойных и тёплых, проступил ужас, лоб покрылся испариной. — Здравствуй, Маркус, — в голосе Силко плескался лёд, — Ты так усердно меня избегал, что я решил сам нанести тебе визит. Твоя дочь была столь мила, что составила мне компанию в ожидании тебя. Маркус, чьи волосы на висках, казалось, за одну минуту стали белее, судорожно сглотнул, пытаясь справиться с нахлынувшим страхом. — Рен, подожди меня в гостиной, — он резко притянул девочку к себе, вывел за дверь и, закрыв её, задержал дрожащую ладонь на ручке, убеждаясь, что дочь вне опасности. — Ч…что вы здесь делаете? — прошипел он срывающимся голосом, и зрачки его беспокойно метались, выискивая хоть какую-то возможность избежать этого разговора. Силко, не торопясь, встал, медленно проведя рукой по волосам и посмотрел на Маркуса с тотальным равнодушием. — Ответь мне на вопрос, Маркус, — голос его звучал тягуче, — О чем мы договорились с тобой две недели назад. — Я… я помню, — Маркус, с трудом подбирая слова, едва справлялся с дыханием. — Но я не могу… сейчас… у меня просто нет таких полномочий, мне нужно ещё немного времени… — он закашлялся. — Время вышло, Маркус. Я долго ждал. Очень. — Я могу все исправить. Пожалуйста. — голос Маркуса сорвался до шепота. Силко промолчал, позволяя тишине расползтись по комнате, перевел взгляд на портрет на стене и фото девочки. — Каждая слабость имеет свою цену. — Пожалуйста, еще одна неделя. Я обещаю. — Все совершают ошибки. Что самое важное — они не должны повторяться. Это может привести к чудовищным последствиям. Он впился взглядом в глаза Маркуса, пока тот, судорожно кивая, сжимал пальцы до побелевших костяшек. Не сказав ни слова, Силко медленно развернулся, и, проходя мимо, пнул носком ботинка карточный домик. Тот мгновенно рассыпался и карты разлетелись по всей комнате. Силко поднял одну из и уголки его рта дернулись в усмешке. — Несчастные инциденты случаются в самый неожиданный момент. Помни об этом, Маркус, — бросил он, уже поднимая воротник пальто, протягивая карту мужчине. Грубо толкнув Маркуса плечом, заставив отступить от двери, Силко неторопливо направился к выходу. — Пока, Рен! Позаботься о папе. — С насмешкой произнёс он, хлопнув дверью и оставляя после себя ощущение опустошения. Маркус с трудом выдохнул, пытаясь усмирить колотящееся сердце, чувствуя, как к  горлу подступает спазм. Только в этот момент, он заметил, что всё ещё сжимает в ладони карту, оставленную ему на прощание. Яркое пятно шестерки бубен неуместно алело, бросаясь в глаза, словно нарочитая насмешка над ним. Значение этого послания он знал слишком хорошо и внутри него уже поднималась волна злости и унижения. Он скомкал карту и швырнул ее на пол, бессильно ударив кулаком по стене. Когда Силко вышел из дома, ночь встретила его удушающей, плотной темнотой. Облака, нависая всё ниже, растекались по небу тяжёлыми слоями, затягивая город в сдавливающий капкан. В воздухе разливалось предчувствие надвигающейся бури. Ветер, взбесившись, срывал с крыльца последние опавшие листья, подхватывал их резкими порывами и закручивая в беспорядочном вихре, уносил прочь. Уличные фонари мигали в лихорадочном беспокойстве, тщетно пытаясь пробиться сквозь мутную пелену. Раскаты грома сотрясали ночной город и наполняли воздух липкой тревогой и ощущением неотвратимой угрозы. Натянув воротник пальто повыше и спрятав руки в карманы, Силко, не оглядываясь, шагнул в сгущающийся мрак, позволяя дождю стереть все следы его присутствия.

***

Когда он, продрогший и измотанный, наконец добрался до дома, стрелки часов уже перевалили за полночь. Едва переступив порог, сбросил с плеч тяжёлое пальто, но через секунду, все же поднял его и повесил на крючок — с потемневшей ткани закапала вода, собираясь на полу в лужицы. Отряхнув со лба мокрые волосы, Силко устало выдохнул — вторые сутки без сна и  уже вот-вот свалится от усталости. Позволив себе опереться плечом о стену, он мгновенно пожалел — старая рана вспыхнула жгучей болью, разливаясь кипятком под кожей. Зажмурившись и сжав зубы, глуша в себе желание простонать, Силко подумал, какими усилиями он продолжал ежедневно поддерживать свой бесстрастный облик и привычную собранность. В проёме внезапно выросла фигура Севики. Окинув его быстрым взглядом, она раздражённо бросила: — Ты такими темпами сляжешь с воспалением и умрёшь. Я на это не подписывалась. Он усмехнулся, все еще морщась от боли. За пределами этих стен, мир менялся с огромной скоростью, но здесь всё было незыблемо во многом благодаря Севике, сохраняющей для него этот хрупкий баланс. Женщина продолжала смотреть на него с упрёком, но, заметив, как он дрожит, смягчилась, вздохнула и кивнула в сторону кухни. — Ладно, сделаю тебе кофе. — Я бы выпил чего-то покрепче. — устало произнес он. — Для этого будет повод с утра. Он бросил на неё долгий взгляд, перебирая в голове все возможные события, но ничего не приходило на ум. Севика, уловив его непонимание, хмыкнула: — У Джинкс День рождение. — Откуда ты знаешь? — Силко чуть помедлил, напрягая память. — Она мне сама рассказала. Удивительно, что ты не помнишь. Что решил насчет подарка? Силко молчал, задержав взгляд на тускло горящей лампе, прокручивая в голове варианты. Отправлять кого-то к мастерам в Верхний город сейчас бессмысленно, а утром Джинкс наверняка проснётся раньше, чем он сможет что-то придумать. — Молчишь, да? — Севика саркастично приподняла бровь. — А я вот придумала. — Всё я помню, — раздражённо отмахнулся Силко, уловив привычные нотки издевки в ее голосе. — И у меня уже есть подарок. — Не сомневаюсь, — протянула она, — Кстати, напомни, сколько ей исполняется? Силко прищурил здоровый глаз, пытаясь выудить из памяти нужную цифру, но мысли путались от усталости. Севика только покачала головой и начала насыпать кофе в турку.

***

Джинкс проснулась в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, и какое‑то время не решалась открыть глаза, упрямо собираясь остаться в этой зыбкой гране между сном и явью, будто так можно было отсрочить наступление нового дня. Она слишком хорошо понимала, что сегодня за дата и от этого внутри медленно нарастала грусть. Раньше, день рождение всегда начинался одинаково: Вай будила ее с громким смехом и неуклюжими объятиями, а потом они вместе с Вандером и остальными усаживались за большой стол, где их ждал пирог, заботливо переданный одной из кухарок местного бара. А теперь — тишина. Пару недель назад Джинкс вскользь обмолвилась о своём дне рождении на тренировке с Севикой, но не ждала никакой реакции — за целый год, проведённый здесь, она не видела, чтобы в этом доме кто‑либо отмечал праздники. Подойдя к зеркалу, она задержала взгляд, отмечая, как ее кожа становилась бледнее, на лице постепенно исчезали веснушки, а под глазами всё отчётливее проступали тени — последствие дней, проведённых дома, после того как… Она машинально скользнула взглядом по рукам: несмотря на заботливый уход Севики, на все эти мази и перевязки, тонкие зажившие рубцы на запястьях всё ещё проступали бледными линиями, теряясь среди свежих ожогов и мелких ссадин — неизбежных спутников долгих часов за пайкой и неосторожной работы с инструментами. Она вновь вздохнула и уже выходя из комнаты, смахнула подступающие слезы, надеясь незаметно проскользнуть на кухню и вернуться в комнату, чтобы до вечера копаться в платах и деталях. Ещё на середине лестницы, Джинкс уловила шум внизу — тихий голос Севики и короткое шиканье Силко. Первой она увидела Севику, которая, сидя боком на стуле и оперевшись на край стола, крутила в пальцах зажигалку, время от времени поглядывая на лестницу, и, заметив Джинкс, едва заметно улыбнулась. На столе, обычно пустующим к этому часу стоял пирог, щедро украшенный тёмными ягодами мирреда — теми самыми, завёрнутыми в хрустящую бумагу, которые Силко приносил для неё с поверхности. Именно эти вечера, когда Заун уже тонул в ночи, а дома становилось совсем тихо, Силко, задерживаясь дольше обычного в городских делах, устало возвращался домой, надеясь застать Джинкс не спящей и побыть с ней несколько минут. Он молча отдавал ей ягоды, а позже, устроившись за столом в полумраке кухни, слушал, как проходят ее дни и находил в потоке ее слов умиротворение, иногда почти забывая, что за стенами дома всё ещё идёт война. Джинкс, приблизившись к столу, с каким-то детским трепетом восхищенно смотрела на поблескивающие ягоды, чувствуя, что вот-вот расплачется от радости. Севика не поднимаясь, привычным движением убрала прядь волос с лба девочки, после чего ловко воткнула в торт тонкую восковую свечу и щёлкнула зажигалкой: — Загадывай желание, — сказала она, поднося торт ближе и прикрывая ладонью пламя, чтобы не погасло от сквозняка. Джинкс, надув щеки, задула свечку, не отводя взгляда от танцующего огонька. — С Днем рождения, Джинкс, — в голосе Силко сквозила редкая для него теплота. Севика протянула свой подарок — перчатки без пальцев, сшитые из дублёной кожи коньячного оттенка. Матовые с металлическими заклепками и дополнительными накладками на ладонях. — Спасибо!  — поблагодарила Джинкс прижав подарок к груди. — Это для того, чтобы… — начала было она, но замолчала, когда Джинкс прижалась к ней, уткнувшись лбом в ключицу. Севика неловко обняла ее в ответ и погладила по голове, но смутившись собственной нежности, свидетелем которой был и Силко, чуть отстранилась. Мужчина, хмуро наблюдая за происходящем, сжимая губы в тонкую линию, с усилием провел пальцем по кромке стола и сухо произнес: — Перчатки впору? — Да! Мне очень нравится, очень! — Джинкс, к сожалению, подарок от меня не привезли вовремя…Как ты смотришь на то, чтобы мы поехали в Пилтовер, прогулялись по мастерским и ты сама выберешь, что тебе понравится? Севика, до этого сохраняющая привычное невозмутимое выражение лица, напряглась: — Это слишком опасно. В воздухе повисло напряженное молчание и  неизвестно, как далеко зашёл бы спор, если бы не тихий голос девочки: — Я…я бы очень хотела. Я была там всего раз и то… — она опустила голову, — На вылазке с сестрой. — Силко, мы не можем так рисковать. Велик шанс, что ее узнают. — Спрячем волосы под капюшон и она не привлечет внимания,  — предложил он, — Брось, ну хватит ей сидеть дома круглыми сутками. — Пожалуйста, Севика… Можно? — Джинкс сложила руки, умоляюще заглядывая в глаза. — Всего один разочек? Севика выдохнула, понимая, что спорить бессмысленно, коротко кивнула. Джинкс с радостным визгом соскочила с места о побежала вверх по лестнице,  Севика же, откинувшись на спинку стула, раздражённо повторила: — Я считаю, что это опасно. — Тебе не кажется, что Джинкс больше привязана к тебе, чем ко мне? —  Ты ревнуешь что ли? — подколола его Севика, но напоровшись на холодный взгляд мужчины, сухо добавила, — Попробуй проводить с ней больше времени, чем полчаса в неделю, она и к тебе привяжется. — Как раз собираюсь это сделать. — Огрызнулся мужчина.

***

Пилтовер встретил путников широкой мостовой, вымощенной булыжниками, мерцавшими в солнечных лучах после вчерашнего ливня. Яркое осеннее солнце окончательно вытеснило ночную сырость, наполняя город теплотой. По обе стороны улицы, среди идеально подстриженных кустов можжевельника, возвышались изящные бронзовые статуи, чьи основания утопали в пёстрой листве цветущих клумб. Колонны и арки домов были оплетены густыми глициниями с тяжёлыми ветвями, мягко окутывающими белизну фасадов. Вдоль улиц тянулись платаны, в тени которых играли дети, увлеченно разрисовывая мелками мостовую и разноцветные линии исчезали под ногами прохожих. Взрослые, ведя детей за руку, неспешно прогуливались, останавливаясь у прилавков с выпечкой, покупали свежеиспеченные багеты и вполголоса обсуждали последние новости. Неподалеку, из заведения доносился аромат свежесваренного кофе вперемешку со сладкими нотами корицы. На просторной террасе располагались белоснежные столики, стоявшие среди лимонных деревьев с большими спелыми плодами. На террасе, худощавые женщины в дорогих платьях, держали в руках фарфоровые чашки, лениво переговаривались и жмурились от солнца. Между столиками бесшумно сновали официанты в зелёных передниках, вынося на подносах десерты и кувшины воды с дольками цитрусов. Джинкс, почти не дыша, изумленно и с робким любопытством наблюдала за ними. Внешность и поведение этих женщин разительно отличалось от того, что она видела в Зауне. — Это Астрономический проспект, самый центр города — голос Силко сломал хрупкую иллюзию покоя. — Ходят слухи, что улицы Пилтовера вымощены золотом, по-крайней мере, мне так говорили, когда я был ребенком. Но когда я вырос и попал сюда, понял, что всё это было обманом. — Здесь так красиво… — тихо призналась Джинкс, не отводя взгляда от женщины на террасе в изумрудном платье. — Пилтовер финансируют купеческие кланы. Знаешь, на чём они сделали свои состояния? — Н..нет, — Джинкс пожала плечами, но заметив злой отблеск в глазах Силко, приготовилась к худшему ответу. — Это красота, купленная кровью. Кровью тех, кто живет в Зауне. Десятилетиями они сливали в Нижний город отходы, заставляли людей работать на рудниках, вгоняли ремесленников в кредитную кабалу и держали город в узде рентой на воду и электричество. Девочка хотела было задать вопрос, но не решилась и промолчала. Мимо, скрипя колёсами, пронеслась повозка с фруктами, оставляя в воздухе медовый запах яблок. Они подошли к массивному зданию, тяжёлый силуэт которого монументально возвышался над каждым, кто осмеливался приблизиться. Каменный фасад, испещрённый резьбой, опоясывали колонны, устремляющиеся в небо, бронзовые арки ярко блестели в солнечных лучах. Герб города венчал центр фасада, а по обе стороны, теснились знаки гильдий. Силко, поймав изумленный взгляд Джинкс, пояснил: — Это хранилище “Эклипт”. Знаковое место для Пилтовера, символ его могущества. — Здесь хранят деньги? — спросила девочка с дрожащим от любопытства голосом. — Не только. Слитки, драгоценности, патенты на изобретения, банковские ячейки элиты города и ценные артефакты… — голос Силко стал тише, — Они заявляют, что никто и никогда не сможет взломать эту многоступенчатую систему защиты. — Совсем никто? — хмыкнула Джинкс. Недавно, на уроке с Зиггсом, она без особого труда обошла цифровую защиту тестового генератора, а позже разобрала его ради пары запасных батарей для своих изобретений. Но её вопрос остался без ответа. Они продвигались дальше, растворяясь в толпе оживленной улицы, Джинкс, затаив дыхание, скользила взглядом по витринам, где за стеклом манили яркие гирлянды, россыпи сладостей и пёстрые праздничные игрушки. У входов в магазины уже толпились дети, разглядывая украшения и разноцветные фонарики. Вдоль дороги, поднявшись на шаткие стремянки, рабочие развешивали гирлянды, закрепляли прожекторы, вплетали светящиеся шары в живые изгороди, превращая улицу в мерцающую реку огней. — А к чему они готовятся? — спросила Джинкс, остановившись у очередной витрины и с завистью наблюдая за тем, как мальчишки поедают розовую глазурь с пирожных. — Ночь Истока, — сквозь зубы пояснил Силко, даже не взглянув на неё. — Никогда не слышала… — Один из главных праздников города. Вечером все выходят к каналам и мостам, несут с собой сделанные лодочки из бумаги или пальмовых листьев, в каждую из которых кладут записку с благодарностью или чем-то там еще. Глупое занятие. — А что дальше? — зачаровано спросила девочка. — На лодку ставят свечу и отправляют вплавь по воде. Считается, что так они отпускают прошлое. Толпа ужасная в этот день, везде суета, крики, не протолкнуться. — Он с едва сдерживаемым раздражением посмотрел на людей вокруг. Джинкс замерла, продолжая представлять, как зажигаются сотни маленьких свечей, как отражения пламени пляшут в тёмной воде, каким красивым и ярким становится город и вдруг остро, с щемящей тоской в груди, захотела оказаться посреди чужого праздника. — Почему в Зауне не празднуют ничего подобного? — Это не наш праздник. Или ты предлагаешь запускать бумажные лодочки в сточных водах, наблюдая, как их разъедает кислота? — в его тоне проступила жестокость, от которой Джинкс невольно поёжилась. Уловив это, он понял, что перегнул и поспешно добавил: — В Зауне отмечают Праздник Света. — А что это за праздник? — тихо спросила Джинкс, опасаясь снова испортить его настроение. — Попытка не дать тьме поглотить всё до конца. Силко горько усмехнулся и замолчал. Джинкс не перебивала, ожидая, когда он продолжит. — Это праздник памяти. Памяти тех, кто не вернулся. В этот день мы зажигаем свечи и лампы, оставляя поближе к окнам, надеясь, что их свет рассеет ядовитый туман Зауна…а те, кого мы любили, смогут найти дорогу домой, пусть даже всего на одну ночь. — А ты отмечал когда-нибудь Праздник света?.. — начала было Джинкс, но Силко отвернулся и она поняла, что больше ему говорить не хотелось. Через несколько минут, они подошли к небольшому зданию, где на латунной табличке было выведено “Пиротехнические приспособления Хеймердингера”, а чуть ниже — “Магазин основан более трехсот шестидесяти лет назад”. Матовое витражное стекло мерцало голубыми и жёлтыми вспышками, и через мутные узоры можно было разглядеть, как из глубины зала время от времени вырываются отблески маленьких всполохов. Силко толкнул темную дверь из лакированного дерева и она, скрипнув, впустила покупателей. Внутри магазин напоминал мастерскую безумного учёного. Стены были исписаны бесчисленными строчками уравнений, изрисованы карандашными чертежами и схемами, кое‑где висели листы с формулами и расчетами. В воздухе стоял плотный запах старых книг, пыли и чернил, а атмосферу дополняли множество крошечных ламп и жужжание механизмов. Узкие деревянные стеллажи ломились от всевозможных диковин, под толстым стеклом витрин прятались загадочные инструменты, призматические вставки, стабилизаторы и маятники. Некоторые предметы имели совсем непонятное назначение, были помещены в стеклянную колбу с табличкой “Не продаётся!”. Джинкс стояла, почти не дыша, захваченная хрупким, мерцающим миром, в котором всё вокруг искрилось и гудело, зовя ее разгадать тайну. Её глаза метались от полки к полки, но в итоге нашли то, чего она так хотела — стабилизированные линзы для оптики, которые могли бы пригодиться для новых прицелов и очки‑лупы с переключаемой кратностью — для работы с крошечными механизмами. Силко, заметив её метания, указал консультанту на оба предмета и небрежно бросил на прилавок мешочек с золотыми монетами. На улице, Джинкс не переставала благодарить Силко, прижимая к себе подарки, но вдруг, выхватил из толпы фигуры энфорсеров, инстинктивно отпрянула, прижавшись к мужчине. Всё вокруг выглядело так чуждо: люди на улицах не прятали взгляд, не спешили перейти дорогу, не вздрагивали при виде стражи, а сами энфорсеры, патрулируя улицы, уважительно кивали прохожим. Один из них остановился и заговорил с женщиной с ребенком на руках. Маленькая девочка, потянувшись, коснулась рукой золотой кокарды на его шлеме, смеясь. Он, отвечая ей короткой улыбкой, перекинулся с женщиной парой фраз, учтиво склонил голову в лёгком поклоне и, помахав девочке рукой, двинулся дальше. Вспышка. Джинкс попыталась зажмуриться, но это не помогло. Перед глазами возникло лицо матери, лежащей на мостовой и смотрящая на дочь мертвыми, остекленевшими глазами. Вспышка. Блеск золотой кокарды, равнодушный смех энфорсера, уходящего прочь. Сердце девочки норовило выскочить из груди, а в голове уже начинали кричать истеричные голоса: “это они убили ее!” Она замотала головой, заглушая гул и вцепилась в руку Силко, который почувствовал, как дрожат ее пальцы. — Если будешь шарахаться от энфорсеров, привлечешь ненужное внимание. Здесь, наверху, они защищают граждан, но спускаясь вниз, в переулки, становятся обычными наемниками и действуют в интересах власти. Он замолчал, когда мимо прошел один из энфорсеров, учтиво кивнув им обоим. — Насилие, пытки, убийства — допустимые методы для наведения порядка. Когда два мира существуют рядом, но без малейшего смешения друг с другом, отношение к “другим” всегда основано на страхе, высокомерии и ощущении собственной исключительности. Джинкс слушала это, сжимаясь, Силко, будто не замечая или специально желая подлить масла в огонь, продолжал: — Мы всегда боролись за идею свободного Зауна. Все, кого ты знаешь, включая твою маму. Он остановился, наклонившись к ней и прошептал: — Твоя мама пожертвовала многим, включая себя, ради Зауна, ради тебя. Она не успела побыть с тобой дольше только потому, что Пилтовер решил убить ее. Ни за что. Джинкс подняла на него взгляд и в момент, контуры его лица начали рассыпаться на тонкие неоновые линии, пересекающие кожу электрическими молниями. Линии пульсировали, меняли форму, складывались в узоры, от которых у неё начало двоиться в глазах. Она резко вдохнула и всполохи исчезли. Перед ней снова возникло обычное лицо Силко, бледное, с россыпью шрамов. Джинкс ещё мгновение всматривалась в него, проверяя, не появятся ли неоновые линии снова, а затем отвела взгляд. — Я ненавижу пилтошек, — голос ее дрогнул, — Это они во всем виноваты. — Они виноваты во всем, — подтвердил Силко, — Но они поплатятся за это. Втянув голову в плечи, сжав до боли кулаки, Джинкс, едва справляясь с нахлынувшими чувствами, прошептала: — Мне здесь не нравится. Я хочу домой.

***

Домой Джинкс вернулась в смятении — воспоминания и недавние впечатления мешались в вязком, тревожном потоке мыслей. Едва переступив порог, она убежала в свою комнату, не проронив ни слова, надеясь скрыться от всего, что тяжким грузом давило на плечи. Силко, однако, не придал этому значения, списав все на усталость и избыток эмоций. До самого вечера она перебирала в голове детали, раз за разом возвращаясь к пережитому дню, и чем дольше размышляла, тем крепче цеплялась за мысль о мести. Упрямо и по-детски наивно, она снова и снова составляла план будущей катастрофы. Бомба. Да, точно. чтобы Пилтовер содрогнулся от взрыва, а их здания лежали в руинах, погребя под собой энфорсеров. Она снова и снова рисовала схемы и сверяла детали, пока вдруг ее не осенило. Что если она сможет взломать хранилище и вынести оттуда все сбережения. Довольная собственной дерзостью, она отправилась в кабинет к Силко, чтобы сообщить ему о планах. Тот, сидел за столом, уткнувшись в кипу финансовых отчётов, когда дверь приоткрылась и вошла девочка. — Можно? — Заходи. Мне нужно закончить с этими бумагами, — не поднимая взгляда, произнёс он, скользя пером в документе. — Я пришла сказать, что однажды взломаю защиту хранилища “Эклипт” и украду все деньги, а потом раздам жителям Зауна! Взгляд Силко метнулся к ней и в нем, на мгновение, мелькнуло нечто среднее между изумлением и гордостью. Бровь его изогнулась в немом вопросе, но в следующую секунду он кивнул одобрительно: — Поддерживаю тебя, Джинкс. Он вновь вернулся к бумагам, а Джинкс, пройдя по кабинету, неторопливо рассматривала полки, читая названия на корешки книг. — А когда у тебя день рождения? — вдруг спросила девочка. Силко замер, занеся перьевую ручку, с которой сразу же капнули чернила, оставив кляксу на бумаге. Он чуть помедлил, затем пожал плечами: — Я не знаю. — Как так? — Джинкс присела на краешек стола, глядя на него снизу вверх. Силко молчал, подбирая слова, затем сухо сказал: — Я попал в приют еще младенцем и ничего не помню. — А дальше? — Рос там до шести лет… — он отвёл взгляд, — не помню. — Ничего за шесть лет? — Почти ничего, Джинкс. — Он замолчал, взгляд его стал каким-то отстранённым. Услышав, как Джинкс всхлипнула и с удивлением посмотрел на нее. — Почему ты плачешь? — Потому что это… грустно — не помнить ничего из своего детства. Силко отложил бумаги и вздохнул. — Иногда, воспоминания — проклятие, а возможность их забыть — благо. Наша психика защищает нас таким образом, убирая те воспоминания, что могут нам навредить. Разве у тебя нет того, что ты хотела бы забыть..? Он осекся на полуслове, понимая, что сказал лишнего, но Джинкс, казалось, не услышала его слов, думая о своем. — Тогда… давай выберем тебе день, который будет твоим Днем рождения? Может быть сегодня? — Нет, Джинкс, сегодня твой день. Только твой. — Он помедлил, — Скоро вернется Севика, тебе нужно идти на тренировку. — Лааадно, — раздосадовано произнесла девочка, — Я думала, хоть сегодня можно пропустить. — Это для твоего же блага. Когда дверь за ней закрылась и тишина вокруг вновь сомкнулась, Силко устало опустил голову на ладони, в желании забыться хоть на минуту: усталость, горечь, хроническая нехватка сна, но больше всего — воспоминания, от которых невозможно сбежать. Иногда ему казалось, что память — не дар, а пытка, бесконечная череда образов, которые настигают в тишине, стоит только закрыть глаза. И в этот миг он почти искренне желал утраты самого себя. Забвение могло бы стать милосердием, но именно его ему было не суждено обрести: слишком много нитей связано с прошлым, слишком много клятв было оплачено кровью, чтобы позволить себе забыть.

***

Силко курил уже вторую сигару подряд. Дым, вьющийся в полумраке, цеплялся за потолок и расползался по комнате, стараясь заполнить собой каждую трещинку, каждый уголок его тревожного сознания. “Почему тебе так нужна эта война?” — раздался голос в его голове. Силко на мгновение застыл, вглядываясь в сумрак за окном и отражение его собственных глаз казалось ему чужим. — Ради нас всех. Пытаясь заглушить эту внутреннюю вязкую тревогу, он вновь закурил, с наслаждением вдохнув густой, обжигающий дым, словно надеясь растворить в этом горьком облаке всё, что гложет его изнутри. В этот момент, когда тишина в доме сгустилась до предела, во дворе донёсся голос Севики и весёлый, искренний смех девочки. Взгляд Силко метнулся к столу у стены. Вспышка. “ Силко, она не выживет. Девчонка пострадала от огня, еще и инфекция.” “Она не может умереть. Не сейчас.” Будто вырванный из настоящего, он снова видит перед собой хрупкое тело девочки. Севика укрыла ее лоскутным одеялом, которое нашла у него в кабинете. Он долго всматривается в лицо девочки, не понимая, дышит ли она вообще, как вдруг с ее губ срываются хриплые стоны. Медленно подходит, опускаясь на колени, с трудом находит вену на на сгибе локтя и вводит лекарство. Садится напротив и начинает ждать, когда она очнется. Силко не сомневается, что она очнется. Девочка, укрытая лоскутным одеялом, сшитым из кусочков красной и желтой ткани, с кисточками на углах. -------