Вернутся к фанфику
7. Святой отец?
21 мая 2024, 20:14Сначала вечно раздраженный и взвинченный архитектор, маячивший на периферии, просто забавлял его своим богатым эмоциональным спектром. Было совершенно несложно заставить его залиться краской от гнева или смущения: буквально пара вскользь брошенных фраз или взглядов моментально поджигала этот комок запутанных чувств, что был вынужден находиться в его компании почти каждый день. В некоторой степени это было даже мило. У архитектора не было возможности от него отделаться, и он, как мог, пытался противостоять священническим нападкам. А в какой-то момент даже попытался извлечь выгоду из этого непростого общения, затащив преподобного в строительный.
Аль-Хайтаму нравилось играть с нервами архитектора и выводить его на эмоции. А когда в один прекрасный день священник обнаружил забытый на полу сложенный листок довольно щепетильного содержания, которое без сомнений вышло из-под руки Кавеха, то одному богу известно, каких усилий ему стоило сдержаться и не воспользоваться полученным компроматом в ту же секунду. Безусловно, реакция архитектора была бы просто феерической. Но затем аль-Хайтам задумался. А с чего бы Кавеху рисовать такие картинки? Неужели у него есть какие-то виды на преподобного?
Изначально священник считал, что неуравновешенный архитектор так реагирует просто потому, что аль-Хайтам ему неприятен из-за своего несколько высокомерного поведения. Что уж греха таить, святой отец специально вел себя так, чтобы побесить легковоспламеняющегося деятеля искусства. Уж больно очаровательную реакцию тот выдавал. Но затем взгляд аль-Хайтама стал задерживаться на чужой фигуре все дольше, ощущение архитекторского присутствия уже не казалось чем-то инородным, и он, до конца этого не осознавая, стал все чаще искать общества Кавеха. И порой оказывался рядом очень даже кстати: когда неосторожный архитектор в очередной раз был в шаге от того, чтобы познакомить лицо с полом.
И вот наконец аль-Хайтам осознал, что уже не представляет свой день в церкви без ставшего привычным обмена колкостями, ненавязчивого шуршания шпателя и снующего туда-сюда архитектора, поглощенного деятельностью.
Кавех будто зачаровал его. Священнику нравилось издалека наблюдать за его работой. Размеренные, но умелые движения гипнотизировали, приковывая взгляд сначала к изящным кистям рук, а затем, спускаясь все ниже, и ко всему остальному. Аль-Хайтаму хотелось сближения, пусть он сам и не признавался себе в этом. Тем не менее обстоятельства почти всегда складывались в его пользу: вот невезучий архитектор застревает в машине, затем падает со стремянки, а в следующий раз поскальзывается на крыльце. При этом аль-Хайтам всегда оказывался рядом. Ему доставляло невероятное удовольствие вглядываться в постепенно заливающееся краской лицо Кавеха после всех этих моментов беспрецедентного невезения. Попытки несчастного держать лицо и достойно выйти из ситуации откликались в душе священника все большей теплотой. И если бы не угроза архитекторскому здоровью, аль-Хайтам был бы не против, чтобы такие ситуации приключались чаще.
Но, кажется, преподобный не заметил, как перегнул палку. После ненавязчивого ожидания автобуса на остановке Кавех не показывался в церкви некоторое время. Два дня, если быть точным. Вечность, если спросить аль-Хайтама. И когда наконец знакомая тень с бумажными папками под мышкой промелькнула между прихожанами и скрылась за дверью настоятельского кабинета, священник решил, что подходящий момент для откровенного разговора настал. Сам еще не до конца уверенный, о чем именно он собирался сказать и какими словами, он все же чувствовал, что задолжал Кавеху объяснения. Нельзя до скончания веков мучить человека сарказмом и полупрозрачными намеками. Особенно если человек тебе небезразличен. Но что поделать, если язык любви у преподобного — это, похоже, словесное изнасилование объекта страсти.
Проблема пришла, откуда не ждали — Кавех не захотел разговаривать. Он просто ушел, оставив священника стоять столбом посреди храма после его жалких попыток вывести архитектора на диалог. Оказывается, сарказм плохо способствует взаимопониманию между людьми. Холодная призма ядовитой желчи, через которую привык общаться аль-Хайтам, слишком сильно преломляла истинный смысл его слов, искажая заботу и интерес, которые он проявлял к архитектору, и сбивая последнего с толку.
Кавех был растерян. Он не понимал священника. И до преподобного наконец это дошло. А окончательно он в этом убедился, когда в тот же день он по обыкновению засел в исповедальню почитать в тишине и спокойствии и случайно задремал. А проснулся от чьего-то явно сдерживаемого смеха, доносящегося из-за тонкой перегородки.
— Я… У меня проблемы… — услышал он знакомый голос. Аль-Хайтам затаил дыхание, решив до поры не выдавать своего присутствия. Подслушивать, конечно, нехорошо, но кто бы на его месте удержался от соблазна?
Судя по долгим паузам между предложениями и сбившемуся дыханию вкупе с нестабильным эмоциональным состоянием, архитектор был в стельку пьян.
— Я… меня соблазняет священник, — едва смог расслышать весь превратившийся в слух аль-Хайтам. Он напрягся настолько, что даже привстал со стула.
— А я и не против… — эти слова Кавех даже не прошептал, а продышал, настолько тихо это было сказано. Но преподобный все прекрасно услышал. От неожиданности заявления он резко встал, позабыв о книге, доселе спокойно лежавшей у него на коленях, отчего та с грохотом шлепнулась на пол. Архитектор резко замолчал и, кажется, тоже вскочил на ноги, но, судя по звукам возни, не удержал равновесие и плюхнулся обратно. Спину священника пробил холодный пот. Забыв, как дышать, он застыл на месте, стараясь даже не моргать лишний раз. За стенкой было тихо. Оба посетителя исповедальни сохраняли молчание и напряженно вслушивались в тишину.
Видимо, Кавех успокоился, потому что через некоторое время он заговорил снова. Священник тоже постепенно расслабился. Осторожно присев на край стула, он ловил каждое слово архитектора, который то горестно причитал и устало вздыхал, то сердито возмущался. И весь этот букет разнообразных эмоций был вызван никем иным, как преподобным аль-Хайтамом.
Священник уже давно подозревал, что Кавех находил его внешние данные довольно притягательными. Особенно после того, как нашел тот листок. Но слышать собственными ушами то, что о тебе не переставая думают с первой встречи, — совершенно иной уровень.
Несчастный Кавех за стенкой сокрушался о своей одержимости холодным священником, который только и может, что плеваться сарказмом, не считая нужным снизойти до нормального общения. А потрясенный откровениями сегодняшнего вечера аль-Хайтам пытался переварить то, что этим черствым куском язвительного говна является он сам.
Исповедующийся замолчал. В повисшей тишине читалось такое отчаяние и безысходность, что преподобному стало не по себе. Подумать только. Он и не догадывался, что вызывает у архитектора настолько противоречивые чувства. Храни господь души тех, кто придумал таинство исповеди.
— Я на него дрочил.
Священник чуть было не поперхнулся воздухом, но, вспомнив о конспирации, просто перестал дышать. Перед глазами у него все поплыло, а температура воздуха, кажется, поднялась на пару градусов.
«Что, простите?» — только и пронеслось у него в голове. Да тут все серьезно. Кавех… кхм… фантазировал о близости со священником? Ситуация, конечно, патовая, и тем хуже ее делал тот факт, что преподобный пару дней назад занимался тем же самым. Ну хоть в чем-то у них совпали взгляды, это уже прогресс.
— Мне стыдно, но не сильно, — в этом аль-Хайтам тоже был солидарен с архитектором. А затем послышался треск уничтожившейся церковной мебели. И тихое ругательство.
Тогда священник понял, что пора вмешаться, пока архитектор окончательно не разнес исповедальню. Правда, отворив дверцу, он в нерешительности замер, уставившись на испуганную физиономию распластавшегося на обломках стула Кавеха. Что теперь? Сказать что-нибудь? А что? И аль-Хайтам решил ничего не делать. Освободив голову от тысячи мыслей, терзавших его сомневающийся разум, он поддался порыву, и вот он уже целует архитектора, страстно вжимая того в кабинку для исповедей.
Он цеплялся за него так, будто боялся, что тот может в любой миг раствориться в воздухе и ускользнуть. Не будь он в прошлый раз таким медлительным, а автобус — таким своевременным, он бы еще тогда сделал все то, что творил сейчас. Но в тот раз он так и не решился. Не решился прикоснуться, сжать в объятиях и припасть поцелуями к манящей шее.
Раствориться в податливости чужого тела ему помешала брошенная на выдохе наслаждения фраза:
— Это точно сон.
Сон? Почему сон? Напился так, что не отличает, что здесь по-настоящему, а что нет?
— Потому что я пьян. В реальности ты меня ненавидишь.
Аль-Хайтам и так уже понял, что бедный архитектор совершенно сбит с толку его поведением. Но в последних словах Кавеха чувствовалась такая безысходная тоска, что весь страстный порыв священника тут же улетучился. Хотелось просто обнять его и пообещать вести себя более определенным образом. Но аль-Хайтам нашел в себе смелости только на то, чтобы неловко прижать архитектора к себе и легонько погладить по спине, пока тот тихо вздыхал ему в плечо.
Это, конечно, никуда не годится. В такой обстановке нет смысла что-то объяснять Кавеху — он, скорее всего, и не вспомнит ничего утром.
«Значит, перенесем разговор на завтра», — решил про себя преподобный, провожая взглядом архитектора, отправившегося домой «дрочить дальше».
Сделав закономерный вывод о том, что Кавех вряд ли в ближайшее время появится в церкви, аль-Хайтам решил наведаться к нему домой сам. Адрес он выпытал у настоятеля, ссылаясь на то, что вчера архитектор выглядел неважно, поэтому он хотел бы проведать приболевшего строителя, вдруг тому что-нибудь понадобится.
Заполучив нужную информацию, священник задумался о времени своего визита. Очень хотелось сорваться с места и нагрянуть в гости к архитектору прямо сейчас, но тот явно будет не в кондиции. Дай бог, часам к четырем соберет себя в кучу. И аль-Хайтам стал ждать.
Время шло, а вместе с ним в голове появлялось все больше сомнений. Нормально ли это вообще — заваливаться без приглашения в чужой дом? Хотя, с другой стороны, было ли хоть что-то нормальное между ним и Кавехом все это время? Но что, если архитектор откажется разговаривать и просто захлопнет перед ним дверь? Или даже не откроет ее.
А вдруг все-таки не откажется, но скажет совсем не то, что надеется услышать священник? Аль-Хайтам не знал даже, хочется ему, чтобы архитектор действительно забыл о вчерашней исповеди или же чтобы, наоборот, помнил.
Священник варился в сомнениях и злился на себя за это. Довольно редко его можно было выбить из колеи протоптанного спокойствия, но архитектор и тут отличился. Гипотетическая невзаимность пугала и расстраивала. Даже компрометирующая информация с исповеди не придавала уверенности — ведь ничего не мешало Кавеху отказаться от своих слов, сославшись на алкогольное опьянение. В общем и целом гарантий на успех, по скромному мнению аль-Хайтама, было ничтожно мало.
В размазанных неуверенностью мыслях он, дождавшись обозначенного времени, прибыл по адресу. И тут же понял, что архитектор ему нагло врал: жил он буквально в десяти минутах от церкви, а значит, ни в каком автобусе в тот вечер не нуждался. Выходит, просто хотел отделаться от общества духовенства. От противного ему общества, разумеется. Еще один фактор, неприятно оцарапавший самомнение аль-Хайтама. Заходить в дом как-то сразу перехотелось, и священник пошел на дополнительный круг.
Пусть он и пытался убедить себя доводами логики, что залезть в чужую голову невозможно и поэтому его домыслы абсолютно беспочвенны, но тем не менее все невербальные (да и вербальные тоже) знаки архитектора указывали на то, что священник ему до крайности неприятен. Конечно, преподобный утрировал. Но, заканчивая уже четвертый круг своего нервного шествия, он окончательно утратил веру в благоприятный исход своего замысла. Единственное, что хоть как-то заставляло аль-Хайтама сокращать расстояние до входной двери подъезда, это пьяное признание архитектора в исповедальне.
Ему не пришлось звонить в квартиру с улицы — смог проскочить внутрь, пока кто-то из жильцов выходил. Теперь у него появилась возможность внезапного появления прямо на пороге архитектора. Таким образом, шансы на то, что тот выставит его на улицу, несколько уменьшились.
Тяжело вздохнув, аль-Хайтам нажал кнопку лифта. Но когда тот наконец приехал, священник передумал и пошел пешком. Со стороны могло показаться, что этот странный молодой человек качковатой наружности просто не упускает ни одной возможности проявить физическую активность. На деле же он снова тянул время.
Нужная квартира обнаружилась на шестом этаже. Встав напротив двери, аль-Хайтам неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь дать о себе знать. Он застыл и прислушался, будто через дверь можно было понять, проснулся ли Кавех и желает ли он сейчас поговорить. Ожидаемо, на слух определить не удалось. А раз ситуация не собирается разрешиться сама собой, то не остается ничего другого, кроме как наконец начать действовать самому.
Еще раз сверив записанный адрес и номер квартиры, аль-Хайтам собрал всю свою решимость в кулак и нажал на кнопку звонка. Сразу же после этого непреодолимое желание развернуться и уйти достигло критической отметки. И все-таки в храме он чувствовал себя гораздо увереннее. Может, все же стоило дождаться, пока архитектор сам дойдет до него. С другой стороны, неизвестно, когда бы он вообще появился в церкви после событий вчерашнего вечера.
Прошло чуть больше минуты. Никто так и не открыл священнику, а за дверью по-прежнему не было слышно ни звука. Какова вероятность, что Кавех посмотрел в глазок и намеренно проигнорировал пришедшего? Хотя, возможно, он еще спит. В любом случае, аль-Хайтам решил все же довести свой акт смелости до конца и позвонил еще раз.
Но едва палец священника нажал на кнопку, дверь открылась, и на пороге появился сморщившийся от громкого звука архитектор. Он явно уже не спал и даже намазал на лицо какую-то зеленую жижу (предположительно какую-нибудь восстанавливающую маску для лица или что там обычно используют, когда пугаются своего отражения в зеркале после пьянки — аль-Хайтам не был экспертом и не мог сказать точно). Одет Кавех был только в безразмерную футболку, которая беззастенчиво оголяла архитекторские ключицы, демонстрируя священнику следы его же исповедальных работ. Судя по всему, хозяин квартиры все же не смотрел в глазок, прежде чем открывать дверь. Его одеяние, доходившее ему едва ли до середины бедра (а штанов на нем также не наблюдалось), вряд ли обычно использовалось для приема гостей. Волосы были заплетены в небрежную косичку, из которой в разные стороны торчали короткие золотые прядки, а во рту была зажата зубная щетка. Очевидно, кто-то находился в самом разгаре утренних ритуалов.
Но как только Кавех опознал незваного гостя, его сморщившееся лицо тут же разгладилось, вытянувшись в изумлении. Казалось, даже жижная маска преждевременно высохла, растеряв свои увлажняющие свойства.
— Преподобный аль-Хайтам? — недоуменно спросил архитектор дрогнувшим голосом. Он смерил священника подозрительным взглядом. Не придумав никакого адекватного объяснения своему вторжению, аль-Хайтам сделал вид, что и не должен ничего пояснять:
— Могу я войти?
Не спуская глаз с преподобного, Кавех молча отошел в сторону, пропуская того в квартиру. Оказавшись внутри, священник с любопытством осмотрелся. Небольшая кухня, две комнаты — спальня с просторной кроватью и кабинет, большую часть которого занимал огромный стол с ворохом бумаги сверху. В квартире было довольно чисто. Честно, аль-Хайтам ожидал столкнуться с «творческим беспорядком» или хотя бы свидетельствами трудной ночи. Но о ней говорило только многострадальное пальто, сброшенное в дверях спальни, да разворошенная в беспорядке постель. Задернутые шторы не пропускали в жилище солнечные лучи, создавая атмосферу мрачного, но уютного склепа — видимо, хозяин квартиры пока не мог найти в себе силы безболезненно взирать на белый свет после алкогольной интоксикации.
Не дожидаясь приглашения, преподобный разулся и прошел на кухню. На столе его одиноко встретила чашка кофе. От нее еще шел пар. Аль-Хайтам сел за стол. Хозяин квартиры за ним не последовал — сначала зашел в ванную смыть засохшее недоразумение с лица и дочистить зубы и только потом появился на кухне. Священник с интересом рассматривал архитектора в новой обстановке. В волосах переливались капельки воды после умывания, домашняя футболка, заменив привычные пальто с рубашкой, придавала ему вид уютной раскрепощенности. Даже его обычная раздраженность на лице выглядела как-то по-домашнему сглаженно. Вот только взгляд у Кавеха был как у осужденного на каторгу.
— Налить вам кофе, святой отец? — ровным тоном поинтересовался архитектор.
— Чаю, пожалуйста.
Кавех закатил глаза в ответ на беспардонность незваного гостя, но тут же отвернулся, чтобы заняться приготовлением чая. И все-таки что-то неестественное было в его подчеркнутом официозе. Конечно, они и до этого на «ты» не переходили (вчерашний случай не считается), но сегодня архитектор явно пытается дистанцироваться от него с помощью этих «преподобных аль-Хайтамов» и «святых отцов», которых раньше он поминал только в качестве сарказма. Осознание этого несколько пришибло уверенность священника. Пытаясь придумать, что говорить, он сначала смотрел на свои руки на столе, но затем взгляд плавно переместился на хозяина квартиры, готовившего ему чай. И вот он уже откровенно разглядывает неприкрытые архитекторские ноги. Поймав себя за этим делом, аль-Хайтам снова старается сосредоточиться на деле, но вытянувшийся, чтобы достать коробку чая с верхней полки, Кавех вновь оттянул на себя внимание преподобного. Так ничего он и не придумал, а просто просидел с бегающими глазами, пока архитектор не поставил перед ним чашку.
— Благодарю.
Кавех безразлично махнул рукой. Только он сел за стол и потянулся за своей бодрящей эссенцией, как вдруг заметил, в каком виде щеголяет перед священником. Резко побледнев, он пробубнил что-то в качестве извинений и уже собирался выскочить из-за стола и отправиться на поиски штанов, но аль-Хайтам остановил его.
— Останьтесь, — попросил он и тут же смутился сам. — Все… в порядке.
Кавех вновь смерил его подозрительным взглядом, но медленно сел обратно, закинув ногу на ногу. Между священником и архитектором повисла очередная пауза. Не зная, с чего начать, преподобный все же решил завязать непринужденный разговор, чтобы хоть как-то расшевелить трясину неловкости.
— Как… ваше самочувствие? — он пытался звучать дружелюбно, но вышло как-то слишком уж натянуто. Кавех сделал вид, что у него внезапно пересохло в горле, и, откашлявшись, сделал несколько больших глотков.
«Берет паузу», — сделал выводы аль-Хайтам.
— Приемлемо, спасибо, — произнес наконец архитектор и, видимо, не желая выводить разговор на себя, тут же спросил: — Что вам нужно, святой отец?
Заданный в лоб вопрос выбил почву из-под заготовленной аль-Хайтамом стратегии безобидного вступления. Похоже, объясняться придется прямо сейчас. Но как? И зачем? Нужно ли это все Кавеху, и так затаившему на него огромную обиду за неоднозначное поведение, из-за которого он маялся чуть ли не с первого дня, а все потому, что кто-то не привык прямо выражать свою симпатию. Да и преподобный, в свою очередь, не осознавал влечения к архитектору до недавнего времени — в этом его тоже винить нельзя. Однако Кавех же об этом не знает. В его картине мира священник — просто злобный, самодовольный черт. Наверное, нужно попытаться разубедить его хоть в чем-то для начала.
— Не могли бы вы перестать называть меня «святым отцом»? — внезапно попросил аль-Хайтам и серьезно посмотрел на архитектора. Но тот снова лишь отмахнулся:
— Да знаю я, что никто так не говорит. Но я уже привык, поэтому ничего поделать не могу, уж извините.
— Да нет, дело вовсе не в этом, — преподобный опустил взгляд и сдержанно улыбнулся чашке чая. — Просто я вообще не священник.
Кавех в изумлении замер, не донеся кофе до рта, и в немом шоке уставился на собеседника. В принципе, он и так уже давно осознавал себя частью какого-то безумного фарса, но даже не подозревал, насколько сюрреалистичным окажется истинное положение дел.
— Просто я научный сотрудник кафедры истории религии, — продолжал аль-Хайтам, стараясь игнорировать окаменевшего архитектора. — Изучаю социологическую проблематику религии в современности. Мне только разрешили «побыть» священником некоторое время, чтобы ознакомиться с проблемой изнутри.
Кавех с трудом концентрировался на словах аль-Хайтама. Медленным жестом он зачесал назад упавшие на лицо волосы и вздохнул. Затем устало помассировал глаза и что-то нечленораздельно прокряхтел. Не зная, что еще тут добавить, аль-Хайтам молча отпил чаю и снова уставился в стол.
— Поэтому ты никогда не принимал участия в службе и вообще черт знает чем там занимался все время? — подал наконец голос архитектор.
— Да, — кивнул «священник», внутренне обрадовавшись, что Кавех неосознанно перешел на неформальное общение.
— А как тогда тебя допустили до испов… — начал было архитектор и осекся, неловко потерев шею. Но аль-Хайтам уже услышал все необходимое — значит, Кавех все же помнит события вчерашнего вечера. На самом же деле тот очень смутно осознавал, что же вчера произошло, да и вообще сначала считал, что все ему приснилось. Но когда утром Кавех увидел в зеркале свою разукрашенную шею, то в памяти тут же вспыхнули некоторые пикантные детали из исповедальной кабинки.
Однако аль-Хайтам решил пока не акцентировать внимание на вчерашних событиях. Вместо этого он объяснил, как оказался в исповедальне: ему просто нравилось там читать — тихо, спокойно, никто не отвлекает. За все время, что он так делал, он только один раз попал на исповедь.
— Вчера? — с усмешкой спросил архитектор.
— Вчера.
Снова повисло молчание. Кавеху очень хотелось узнать, что же «священник» думает по поводу услышанного. Но слишком страшно. И стыдно. Поэтому он, не произнеся больше ни слова, ждал.
Аль-Хайтам понимает, что сам должен что-то сказать. Но что? Ты мне нравишься? Я тоже дрочил на тебя? Я не мудак, просто так получается?
— Мне, правда, жаль, — осторожно начал «преподобный». — Что между нами возникло такое недопонимание…
Ну вот, худшие опасения Кавеха оправдались: сейчас он скажет, что архитектор все не так понял, что никакой взаимности между ними быть не может и что все, что вчера было, — обычное дело для исповедей.
— …во многом это из-за меня, конечно, — продолжал аль-Хайтам. — Но и ты, знаешь ли, вел себя достаточно прямолинейно по отношению ко мне.
Бровь архитектора вопросительно изогнулась.
— Прямолинейно с неприязнью, — пояснил «священник».
— Это я-то вел себя «прямолинейно с неприязнью»?! — не выдержал Кавех. — А может, это ты с самого начала не стеснялся показывать свою неприязнь ко мне? Да с тобой вообще невозможно общаться — ты эмоциональный инвалид, который только и может плеваться сарказмом, не заботясь о чужих чувствах. И я бы понял, если бы ты все время только так и делал, но тебе же мало! Просто язвить для тебя недостаточно, можно еще и поиздеваться, да? У тебя наверняка есть список дел на день, где написано: словесно обосрать человека, помочь человеку, снова обосрать, накормить обедом, повторить первый пункт. Потому что иначе я вообще не понимаю, что это было и что все это значит.
Вот уже второй раз за столь короткий промежуток времени аль-Хайтам во всех подробностях выслушивает, какой он нехороший. А главное, возразить на это нечего. Все действительно выглядит так, как описывает архитектор, который тем временем не мог остановиться.
— Ты сраный сухарь! Ты первый начал весь этот фарс, что мне-то оставалось делать? Я вижу, что не нравлюсь тебе, вот и отвечаю тем же. Хотя, если бы ты меня просто в покое оставил, я бы и не мозолил тебе глаза своей неприятной персоной. Но ты же сам все время лезешь!
Кавех замолчал и тяжело вздохнул. А затем произнес сухим тоном:
— А после вчерашнего ты, наверняка, презираешь меня еще больше. Наверное, и пришел сюда, чтобы сказать мне об этом, так?
Аль-Хайтам не успел ничего ответить — в дверь позвонили. Кавех разочарованно выдохнул и пошел открывать. Это оказалась доставка. Скорее всего, ее архитектор и ожидал встретить на пороге, когда открывал дверь аль-Хайтаму.
— Тебе сколько яиц разбить? — спросил вернувшийся с пакетом продуктов Кавех.
— Я бы хотел остаться при целых.
Перед «священником» сердито плюхнулась коробка с яйцами.
— Тогда жри сырые, раз такой острый, — процедил архитектор, принимаясь за приготовление завтрака. Даже со спины было видно, насколько он раздражен очередными остротами не к месту. Почувствовав, что обстановка меняется не в лучшую сторону, «преподобный» решил перейти к фазе открытого наступления, пока его с позором не вытолкали за дверь.
— Я не за этим пришел, — произнес он после непродолжительного молчания.
— Ну не хочешь яйца, поищи что-нибудь другое, — сердито пожал плечами Кавех. Он что-то агрессивно нарезал на разделочной доске и, казалось, всем своим видом пытался показать, что он вообще-то тут делом занят и совершенно не намерен вести праздные беседы.
— Я не об этом, — вздохнул «преподобный». — Я пришел не для того, чтобы выразить свое презрение к тебе.
Он встал из-за стола и подошел к архитектору сзади. Кавех почувствовал, как дыхание «священника» щекочет ему шею.
— Скорее, наоборот, — аль-Хайтам едва ощутимо коснулся губами архитекторского плеча, выглянувшего из-под футболки. Тот вздрогнул, но не отстранился. При этом и ответных действий он предпринимать не спешил, продолжая спокойно нарезать овощи.
Шумно вдохнув дурманящий аромат чужой кожи, аль-Хайтам медленно провел носом от плеча до шеи и, остановившись около уха, вкрадчиво прошептал:
— Позволите исповедовать вас еще раз, господин архитектор?
Рука «священника» ненавязчиво скользнула по архитекторскому бедру, приподнимая край безразмерной футболки. От прилившей к лицу крови у Кавеха на мгновение даже потемнело в глазах. Решительным движением он отложил в сторону нож и, не оборачиваясь, произнес подчеркнуто незаинтересованным тоном:
— Я уже рассказал обо всех своих грехах вчера. А новых еще не нагрешил.
— Но вы так и не получили моих наставлений, — возразил аль-Хайтам, продолжая украдкой пробираться под чужую футболку. — За всяким прегрешением должно следовать искупление.
Кавех нервно сглотнул, но сдаваться не собирался. Пока что. Стараясь абстрагироваться от рук «преподобного», которые все настойчивее оглаживали архитекторские изгибы, он ответил:
— Я ни в чем не раскаиваюсь, а потому не нужно мне никакое искупление.
— В самом деле? — наигранно удивленно спросил аль-Хайтам и сильнее прижался к архитектору. Одна рука «священника» добралась до сосков, другая нашла свое место на кавеховой заднице.
— Уверены, что не нуждаетесь в отпущении грехов?
— Ни в чем я… ах… — резкий отказ был прерван громким полувдохом-полустоном — губы аль-Хайтама с жадностью прихватили нежную кожу архитекторской шеи, в намерении освежить «наставления» с предыдущей исповеди в памяти грешника.
— Ни в чем я не нуждаюсь, — наконец закончил предложение Кавех и, развернувшись к «священнику» лицом, рывком притянул того к себе, увлекая в жаркий поцелуй. Мир вокруг аль-Хайтама на миг перестал существовать, схлопнувшись до крошечного мгновения, в котором Кавех красноречивее любых слов дал понять о своем желании. Примкнув к его губам и огладив рукой уже оформившуюся эрекцию «преподобного», он выдавил из того сдавленный стон. Аль-Хайтаму казалось, что он теряет рассудок. Губы слились в поцелуе, тела все ближе жались друг к другу, руки ласкали и изучали.
Кавех каждым сантиметром своего тела чувствовал, с какой жадностью пальцы «священника» исследуют открывшиеся им изгибы. Где-то на периферии сознания он не переставал удивляться, откуда в этом «сраном сухаре» столько чувственности и желания. Считая, что на свою беду он стал одержим фантазиями о безразличном куске льда, архитектор в итоге оказался в эпицентре прорвавшейся священнической страсти, грозившей сжечь его дотла. И он бы слукавил, если бы сказал, что не хочет раствориться в ней без остатка.
И тем не менее, вот он, надменный и безумно привлекательный аль-Хайтам, хоть так ничего толком и не объяснил, но своими действиями ясно дал понять архитектору, что их желания совпадают. А всего-то стоило один раз перебрать со спиртным и завалиться в непотребном виде в церковь. Если так подумать, с этого же все и началось.
«Моя жизнь — просто дебильный фарс», — усмехнулся про себя Кавех. — «Ну и черт с ней».
Определившись со своим отношением к ситуации и отбросив все предрассудки, он беззастенчиво закинул ногу на бедро аль-Хайтаму, притираясь ближе. «Священник» же подхватил его, заставляя поднять ногу выше, и потерся об архитектора всем телом. Кавех судорожно выдохнул. Аль-Хайтаму хотелось поднять его на руки полностью, прижать к шкафу, может быть, даже и оттрахать на весу.
Но затем он подхватил архитектора под бедра и усадил на столешницу, примостившись между его ног. Кавех недовольно посмотрел на кухонную поверхность и на разделочную доску с овощами рядом.
— Не думаю, что это подходящее место, — бросил он вскользь, продолжая подставляться под горячие прикосновения «святого отца».
— Тогда ведите, господин архитектор, — прошептал аль-Хайтам ему на ухо, медленно отстраняясь.
Кавех спрыгнул со столешницы и уверенным шагом направился в сторону спальни. Аль-Хайтам последовал за ним. Спиной чувствуя обжигающий взгляд «священника», он, едва добравшись до кровати, и сообразить не успевает, как его опрокидывают на постель лицом вниз, попутно стащив домашнее одеяние.
Аль-Хайтам осторожно наваливается сверху, властно проводит руками по голой коже и, уткнувшись носом в архитекторский затылок, шумно втягивает воздух, вдыхая чужой аромат.
— Пахнете восхитительно, господин архитектор, — с придыханием произносит «священник» слова, от которых Кавех густо краснеет лицом в подушку. А когда он почувствовал, как язык «преподобного» скользнул по всей длине позвоночника от самой шеи до поясницы, его захлестнула такая волна жара, что, казалось, справиться с ней можно только через стоны. Чем Кавех и занялся.
То, что аль-Хайтам вытворял с его спиной, то проводя языком по лопаткам, то оставляя засосы на плечах, заставляло архитектора грудью вжиматься в кровать, а задницей притираться к паху «священника», позволяя оценить и степень его возбуждения, и размер. Занимаясь самоудовлетворением несколькими днями ранее, Кавех и представить не мог, что его влажные фантазии станут реальностью. Тогда он только воображал о том, как «преподобный» властно берет его в его же постели, а теперь ему предстояло прожить это по-настоящему. И собственная эрекция ярче тысячи слов говорила о полной готовности к подобному опыту. От переполняющего его возбуждения руки судорожно мяли простынь, а колени обессиленно разъезжались в стороны.
Вдруг архитектор почувствовал, что аль-Хайтам отстранился. Но не успел он возмутиться, как «преподобный» уже стягивал с него нижнее белье. А в следующее мгновение Кавех ощутил влажное прикосновение губ на внутренней стороне бедра. Чередой невесомых поцелуев аль-Хайтам продвигался все выше, провоцируя архитектора на мелкую дрожь. Скользнув языком между ягодиц, «священник» выбил из Кавеха удивленный вздох:
— Ох, господи…
— Имя Господа в суе, — начал было «преподобный».
— Заткнись, пожалуйста, — попросил архитектор.
И аль-Хайтам послушно продолжил. Пошире раздвинув архитекторские ноги, он прошелся языком между ягодиц. При первом прикосновении языка к отверстию Кавех едва заметно дернулся, шумно выдыхая.
«Священник» видит, как румянец окрасил даже уши архитектора. Но аль-Хайтам не останавливается. Стиснув нежную кожу бедер пальцами, он широким движением проводит языком по розовеющему входу, а затем проникает внутрь, вынуждая Кавеха сорваться на бесстыдный стон.
От звуков, наполняющих комнату, у аль-Хайтама и самого уже плыло перед глазами. Еще никогда он не испытывал столь сильного желания прикасаться, ласкать и облизывать каждый дюйм чужого тела. Хотелось слушать вздохи и стоны Кавеха, доставлять ему удовольствие. Видеть, как он, вцепившись руками в простыни, изнывает от желания и сам подается назад.
Продолжая двигаться языком внутри, аль-Хайтам обхватил член архитектора рукой. От обилия ощущений у Кавеха задрожали ноги. «Священник» то проталкивал язык глубже, то посасывал нежную плоть, не забывая двигать рукой на члене, доводя архитектора практически до исступления. Собственное возбуждение аль-Хайтама отзывалось уже болезненным напряжением, грозясь обернуться тем, что «преподобный» кончит от одних стонов и всхлипов, доносящихся со стороны Кавеха.
Архитектор, похоже, тоже был уже на пределе.
— Подожди… — пробормотал он между вздохами.
Аль-Хайтам остановился.
— Господин архитектор желает прервать нашу исповедь? — хитро прищурившись спросил он. Кавех непроизвольно закатил глаза.
— Я желаю… — он неловко запнулся. — Большего.
— Вот как? Ну, епитимия происходит обычно уже после исповеди…
— Кончай богохульничать и уже просто трахни меня, — раздраженно прошипел архитектор, поворачиваясь лицом к самодовольному «священнику». И только после своих слов он вспомнил о том, что ни смазки, ни презервативов у него дома нет. Однако аль-Хайтам совершенно не растерялся от озвученного предложения. С самым невозмутимым видом он достал и то, и другое из карманов брюк.
— Ты… — изумленно произнес Кавех. — Ты шел меня выебать?!
— Я не был уверен, но не исключал вероятности.
— Ну ты и джентльмен! — фыркнул архитектор.
«Преподобный» только пожал плечами и, выдавив немного смазки себе на пальцы, вновь приблизился к архитектору.
— Вы позволите?
И вот Кавех чувствует, как вместо языка в нем теперь двигается палец. Постепенно продвигаясь внутрь, аль-Хайтам, едва касаясь кожи, скользил губами по лицу, шее, лопаткам. Он наблюдал, как трепетали светлые ресницы, как короткие вздохи постепенно сменяются длинными и громкими, как архитектор сам все увереннее насаживается на пальцы, которых тем временем стало уже два.
В момент, когда пальцы, проникнув особенно глубоко, задели простату, Кавех издал задушенный стон.
— А-ах… давай уже…
— Тихо, тихо, — прошептал аль-Хайтам ему на ухо. — Не торопитесь, господин архитектор.
И добавил третий палец. «Священник» гладил его изнутри плавно и неспешно, хотя сам уже горел от нетерпения. Кавех кусал губы, безуспешно пытаясь сдержать хотя бы часть стонов, а аль-Хайтам растягивал его, упиваясь чужим удовольствием.
Когда пальцы уже беспрепятственно двигались внутри, «преподобный» отстранился. Архитектор услышал звук расстегивающейся ширинки и шорох одежды. А в следующее мгновение он почувствовал, как влажная головка прижалась ко входу. Аль-Хайтам начал медленно входить в узкое нутро, но нетерпеливый архитектор сам насадился практически до основания, подавившись пошлым стоном. И все-таки размер у «святого отца» был что надо.
Чувствуя, как собственный член даже после подготовки все еще распирает изнутри, аль-Хайтам все же не спешил. Вцепившись пальцами в бедро, не давая архитектору отстраниться или перетянуть инициативу на себя, он начал сам задавать темп. Размеренные толчки постепенно ускорялись. Под настойчивыми прикосновениями и поцелуями, сопровождающимися членом «преподобного», то и дело проезжающимся по простате, Кавех окончательно потерялся. Голову заволокло туманом, и он, даже не пытаясь сдерживаться, позволял аль-Хайтаму вытрахивать из себя самые бесстыдные звуки, на которые был способен.
Знал ли он, чем обернется его предполагаемая вражда с душным священником? Даже не догадывался. Хотел ли он подобного развития событий? Однозначно да.
В свою очередь, «святой отец», принявшийся надрачивать архитектору в такт своим толчкам, так же не осознавал до последнего момента, что все, что ему было нужно, — это один безумно истеричный архитектор, которого можно беззастенчиво вбивать в кровать, наслаждаясь видом податливого тела изумительной красоты, млеющего от его прикосновений.
Они кончили практически одновременно. Обессиленно раскинувшись на кровати и переводя дух, аль-Хайтам смотрел на Кавеха. Раскрасневшийся архитектор с растрепавшейся косичкой вызывал у него приступы небывалой доселе нежности, и, повинуясь порыву, он протянул к нему руку и легонько погладил по щеке. Кавех прикосновение принял и, придвинувшись ближе, положил голову «священнику» на грудь.
— Так сколько яиц тебе разбить? — вдруг лениво поинтересовался архитектор.
— Три, — ответил аль-Хайтам, а потом спросил, усмехнувшись: — Это ты представлял, когда дрочил?
На мгновение Кавех вспыхнул, но затем, передумав ругаться, сказал:
— Извини, но дрочить на то, как я жарю тебе яичницу, я, наверное, не смогу.
С этими словами он снова натянул свою странную футболку и пошлепал босыми ногами на кухню. А аль-Хайтам подумал, что в целом не так уж и плохо у него получилось объясниться в своих чувствах. По крайней мере, все друг друга поняли.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!