Вернутся к фанфику
6. Святой отец, я согрешил.
21 января 2024, 21:20— Это катастрофа.
— Да ладно, ты слишком строг к нему. В этот раз все не так плохо. Он даже репетировал.
Кавех осуждающе посмотрел на собеседника и залпом осушил стакан с пивом. Объектом его подавленного настроения вполне мог быть и странный стендап Сайно, на который архитектора вытащили со словами «пожалуйста, один я это не вывезу», однако не из-за него Кавех только что опрокинул в себя третий по счету стакан и с отвращением поморщился.
— А, или ты опять про свою несчастную любовь?
— Не называй это любовью, Тигнари, — страдальчески вздохнул архитектор. — Это больше похоже на одержимость.
— Это не одно и то же? — спросил Тигнари, вынужденный уже по десятому кругу слушать о всех перипетиях, выпавших на долю друга в церкви. Такова была цена архитекторского присутствия здесь.
— Ну, конечно, нет! — категорически отрезал Кавех. — Ты же ученый… или биолог… Кто ты там? В общем, ты должен понимать отличия.
Ученый-биолог и кто-то там еще устало покачал головой.
— Я больше по растениям, знаешь ли. Вот когда дойдешь до кондиции овоща, тогда, может быть, я смогу тебе помочь, — он сочувствующе посмотрел на архитектора, потянувшегося за четвертым стаканом с выпивкой. — А тебе, судя по всему, недолго осталось.
Кавех только отмахнулся, предпочитая сосредоточиться на поглощении напитка, дарившего приятную расслабленность его истощенному переживаниями разуму. Сейчас аль-Хайтама здесь нет, а со всем остальным ему поможет справиться пиво. И Тигнари. И очередной провальный стендап Сайно, из-за которого они все тут собрались, но на который по привычке почти не обращали внимания.
— Ты же понимаешь, что не сможешь доделать работу, не пересекаясь с ним? — спросил Тигнари, меланхолично потягивая какой-то коктейль через трубочку и задумчиво глядя на сцену. Он задавал эти вопросы не с целью получить внятный ответ, а чтобы архитектор окончательно не раскис, перевариваясь в собственной безнадежности.
— Я не появлялся там два дня с тех пор…
— Очень по-взрослому, Кавех, — усмехнулся ученый-биолог.
Архитектор и правда заперся дома после всего произошедшего. Видеть священника ему совершенно не хотелось. Ну разве что совсем немного. По крайней мере, Кавех очень старательно гнал все мысли о преподобном из своей головы. Пытаясь сосредоточиться на работе, он двое суток самоотверженно посвящал себя церковным витражам: делал наброски (не как в прошлый раз), искал мастерские, подбирал материалы и цвета. Но, к несчастью, все процессы, которыми можно было заниматься вне стен храма, завершились, и архитектору все же пришлось переступить порог проклятой обители.
Сегодня утром, прежде чем отправиться на встречу с друзьями, он посетил церковь. Не глядя по сторонам, Кавех целенаправленно устремился в кабинет к настоятелю, надеясь не напороться по пути на объект своих влажных фантазий. Он все еще не мог понять, издевается над ним священник или же действительно на что-то намекает. Оказалось, спрашивать у самого себя — весьма безрезультатное мероприятие. А выяснять у аль-Хайтама напрямую ему совершенно не хотелось. Ровно как и выслушивать его саркастические ремарки.
— Ах, это же господин архитектор! — донеслось с другого конца зала. Голос священника звучал так, будто тот и правда был рад его видеть и вообще только его и ждал. Но пообщавшись с аль-Хайтамом некоторое время, Кавех уже не ошибался со скоропостижными выводами, основываясь лишь на внешнем дружелюбии преподобного.
Поэтому он сделал вид, что не услышал и, рывком отворив дверь к настоятелю, запрыгнул внутрь. Здесь он будет в безопасности какое-то время. Не будут же его зажимать в стенку прямо на глазах этого доброго старика, который всего-то и хотел, чтобы его церковь отремонтировали. По крайней мере, архитектор хотел в это верить.
Надолго настоятель его не задержал. Обговорив все строительные вопросы, они попрощались, и Кавех был вынужден покинуть убежище. Ему предстоял непростой путь от кабинета до церковных дверей. А по дороге желательно бы еще осмотреть стены, над которыми он трудился в тот злополучный день. Отвалиться ничего не должно было, но проверить все же нужно.
Ободренный отсутствием священника в поле зрения архитектор уверенным шагом прошествовал к одной из отремонтированных стен. Покрытие легло хорошо, трещин нигде не было, поверхность выглядела ровной и…
— Господин архитектор куда-то торопится?
Кавех вздрогнул. Голос раздался прямо за его спиной. Бежать уже некуда, а потому нужно хотя бы с достоинством дать отпор. Главное — ничем не выдать свое смущение и замешательство. Священнику ведь вовсе не обязательно знать, чем Кавех занимался, о чем думал, что себе напредставлял и что он увидел-таки молчаливо подброшенный ему в карман клочок бумаги. Архитектор медленно повернулся и, вложив в свой тон максимум спокойствия, на которое был способен, ответил:
— Да. Я уже ухожу.
Он мельком окинул преподобного взглядом, отметив, что тот, хотя и прячется за своей любимой маской язвительного сарказма, но на этот раз скрывает отнюдь не неприязнь к архитектору, как это было в начале их общения. Скорее, неуверенность. И если бы Кавех не наблюдал это явление собственными глазами, он никогда бы не поверил, что аль-Хайтам может быть в чем-то не уверен. Кажется, он действительно собирался о чем-то поговорить.
Однако Кавех к душевным беседам расположен не был. Не позволив священнику произнести хотя бы еще одно слово, он резко развернулся и заспешил к выходу.
— Кавех!
Архитектор застыл на месте. Собственное имя, произнесенное человеком, которого он желал и боялся одновременно, будто приклеило его к полу. Сердце бешено колотилось в груди, а из головы снова разом пропали все мысли, оставив лишь томящее ожидание неизвестного.
Несмотря на то, что ему очень хотелось просто исчезнуть, растворившись в воздухе, он заставил себя обернуться и ответить ровным, холодным тоном:
— Да, отец аль-Хайтам?
Подошедший преподобный замер в паре шагов от Кавеха, будто физически натолкнулся на стену, выстроенную этим сдержанным обращением. Он молчал. И Кавех воспользовался этой заминкой, пока священник не подошел ближе и, боже упаси, снова не начал тянуть руки к архитектору. Потому что, если это случится, тот попросту не сможет больше сопротивляться.
— Если у вас нет ко мне никаких дел, то, с вашего позволения, я пойду, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошел прочь. Кажется, аль-Хайтам что-то крикнул ему вслед, а может, Кавеху всего лишь померещилось, тем не менее он покинул церковь и чуть ли не бегом бросился в сторону дома.
Да, это было позорное бегство. Но мало ли в его жизни происходило позорных вещей за последнее время? Одной больше, одной меньше — какая разница?
— И чем же ты занимался все это время? — спросил Тигнари.
— Плакал и дрочил, — невесело усмехнулся архитектор. Но заметив ошарашенный взгляд друга, поспешил уточнить. — Это шутка.
— Ну, как говорится, в каждой шутке… — Сайно наконец закончил отмачивать анекдоты на сцене и присоединился к друзьям.
— Есть доля шутки, — тихо вздохнул Тигнари. — Ты сегодня был на высоте.
— Да? Мне тоже так показалось, — без тени иронии довольно согласился юморист. Кавеха всегда поражала неподдельная гордость Сайно по отношению к собственному чувству юмора, несмотря на то, что никто не смеялся над его шутками. Но еще больше он удивлялся выдержке Тигнари, который посещал все его выступления и ни разу даже не намекнул, что стендаперу стоило бы бросить все это дело. При этом он никогда не скрывал, что шуток Сайно он не понимает. Невероятные вещи делаются ради любви.
Кавех не мог понять, как два совершенно разных человека смогли мало того, что найти общий язык и подружиться, так еще и стать парой. Но глядя, с какой нежностью Тигнари смотрит на Сайно, пока тот делится впечатлениями от стендапа, архитектор не сомневался в искренности их отношений. Славно, наверное, иметь кого-то, кому можешь без задней мысли довериться и с кем можешь разделить значимые для себя моменты.
Подавленный отсутствием чего-то похожего в своей личной жизни Кавех потянулся за барной картой, чтобы как-то заглушить всепоглощающую тоску своей беспросветной невзаимности. Но едва он попытался сфокусироваться на пивном ассортименте, как Сайно выхватил меню у него из рук.
— Мне кажется, тебе уже достаточно, Кавех, — мягким, но настойчивым тоном озвучил его действия Тигнари. Архитектор нахмурился.
— Да я просто почитать хотел…
— Почитай отца твоего и мать, — с невозмутимым видом изрек Сайно. Тигнари вздохнул, а Кавех закатил глаза.
— Вот только ты не начинай, пожалуйста, — устало потер глаза архитектор. — Если мне захочется послушать бесполезных нравоучений, я просто схожу в церковь к аль-Хайтаму.
— Ну, судя по всему, не так уже это и просто, — резонно заметил юморист. Кавех тем временем стащил барную карту с соседнего столика и заказал себе еще пива.
— Три стакана или четыре — не такая уж большая разница, — безразлично пожал плечами архитектор.
— Это пятый.
— Плевать.
— И как хоть в тебя столько лезет?
— Я опустошен холодом и безразличием, Сайно, — драматично вздохнул Кавех. — Пять кружек пива, может, и не заполнят эту душевную брешь, но помогут мне забыть о всяких священниках.
— По-моему, ты все еще прекрасно о нем помнишь, — с сомнением покосился на архитектора юморист.
— Это потому что я выпил недостаточно, — парировал тот.
— Мне кажется, дело не в количестве, — задумчиво произнес Тигнари. — Тебе нужно с ним поговорить.
— Не буду я с ним разговаривать! — отмахнулся Кавех. — Вообще его видеть не хочу!
— Хочешь, — усмехнулся Сайно себе в стакан.
— Он грубый, черствый, холодный и наглый! Если бы не работа, ноги моей бы там не было. Он мне не нравится.
— Нравится, — снова встрял стендапер. — Иначе ты бы сейчас не убивался по нему.
— Я не убиваюсь, я просто не понимаю, что ему от меня надо!
— Так спроси его, — устало предложил Тигнари.
— Предлагаете просто пойти и спросить: «Святой отец, почему вы сначала ведете себя как мудак, а потом прижимаете меня к остановке?» Так, что ли? — вскипел архитектор.
— Знаешь, когда ты подошел к вопросу с этой стороны, то даже мне уже стало понятно, что ему от тебя нужно, — пробормотал Сайно.
— Ну-ка, просвяти.
— Возможно, хочет совершить с тобой один из смертных грехов.
— Господи, надеюсь, не чревоугодие… — поморщился Тигнари.
Кавех вздохнул. В голове снова всплыли недвусмысленные образы, которые он успел навыдумывать, пока занимался самоудовлетворением. Как же все плохо. Архитектор может сколько угодно обманывать себя и других, что священник его раздражает и совсем не привлекает, но Сайно прав — Кавех прочно зациклился на преподобном. А тот в свою очередь заинтересовался им самим. А иначе зачем он так себя ведет?
Еще два пива спустя архитектор лежал головой на столе и что-то бессвязно бормотал, а Сайно, закинув одну руку ему на плечо, а другой размахивая вместе со стаканом, наставлял его на серьезный разговор со священником. Тигнари, будучи самым трезвым из них, понял, что пора сворачивать психологический тренинг и вызывать такси, пока размазанный неотвеченными чувствами архитектор не превратился в безвольную массу, неспособную к передвижению.
Кавех не оказывал сопротивление, пока его вытаскивали из-за стола и сажали в машину. Он вошел в стадию пьяного созерцания и меланхолично наблюдал, как дверь за ним захлопнулась, а лица друзей скрылись из поля зрения, будто все происходящее вовсе его не касалось. Ему вдруг стало так хорошо и спокойно. Развалившись на заднем сиденье, он провожал взглядом лениво сменяющиеся дома и вывески. Он бы хотел вот так ехать и ехать и никогда не вставать и не двигаться. Да он бы и не смог. Все тело налилось какой-то разнеженной тяжестью, ощущая которую понимаешь бессмысленность любых телодвижений.
Давно уже Кавех не пребывал в таком мирном состоянии духа. Особенно с тех пор как встретил аль-Хайтама. Раньше, думая о священнике, архитектор все время напрягался и нервничал, но сейчас он, наверное, впервые размышлял над ситуацией, будучи абсолютно спокойным и уверенным в себе. Он бы даже не против был наконец выяснить отношения с преподобным, как его и заклинал Сайно. Объясниться и выкинуть всю эту ерунду из головы. Хватит жалеть себя и бояться неизвестно чего. В конце концов священник же его не съест. И даже в лицо не плюнет, скорее всего. А в таком случае это уже наполовину не так страшно, как могло бы быть.
Полный решимости добиться от преподобного ответов Кавех, заметив в окне знакомые церковные огни, попросил таксиста высадить его и, не дожидаясь полной остановки автомобиля, открыл дверь, чтобы выйти. Таксист в ужасе вдавил педаль тормоза в пол, из-за чего пьяный архитектор завалился обратно в салон вместо того, чтобы разлепешиться на асфальте. Не без труда приняв вертикальное положение, Кавех поправил одежду и, поблагодарив ошарашенного таксита, покинул автотранспорт.
Почему-то он был уверен, что как только войдет в церковь, то тут же встретит аль-Хайтама. Будто у того других дел не может быть, кроме как сидеть в храме и докучать архитектору. Поэтому Кавех был очень удивлен, когда вместо священника его встретил абсолютно пустой зал. Где-то он явно промахнулся, когда планировал эту встречу. С минуту потоптавшись на одном месте, архитектор, шатаясь из стороны в сторону, решительно направился к исповедальне. В его голове стремительно зрел новый план.
Раз уж он пришел в церковь, то можно воспользоваться ею по назначению. Облегчить душу, так сказать. Правда, сегодня некому будет разделить архитекторское бремя бытия, ведь в церкви, судя по всему, он был один, но Кавеха это совершенно не смущало, а напротив даже радовало. Он неуклюже завалился в кабинку и, кое-как уместившись на стуле, сел и прислушался. Церковная тишина никак не отреагировала на его вероломное вторжение в исповедальню. Кажется, он и правда был один.
Только оказавшись в сидячем положении на неудобном стуле, архитектор осознал, насколько он был пьян. Стены кабинки то опасно кренились, то разъезжались в стороны. Ему пришлось упереться рукой перед собой, чтобы позорно не скатиться на пол.
Кавех понятия не имел, как проходит таинство исповеди. Обо всех церковных мероприятиях он имел лишь стереотипное представление, которое почерпнул из фильмов. Но, наверное, это лучше, чем ничего. В конце концов некому его осудить. Шумно выдохнув, архитектор попытался собрать мозги в кучу и как можно более членораздельно произнести:
— Святой отец, я согрешил…
После первой же фразы ему почему-то стало очень смешно. В голове и в фильмах это не звучало так тупо. Прыснув от смеха, он наклонился вперед и снова чуть не завалился на пол. Кавех вдруг вспомнил свою первую встречу с аль-Хайтамом. Тогда священника очень сильно задело, что архитектор забыл выключить звук на телефоне и потревожил прихожан. И что он оставил после себя лужу. И что нахамил ему. Увидел бы он сейчас напившегося в хламину Кавеха, перманентно падающего со стула и пытающегося исповедоваться фразочками из кино, наверняка уничтожил бы его на месте. Эта мысль выдавила из архитектора еще один пьяный смешок.
Ладно, не дело это. Надо быть серьезнее. Но, к сожалению, немногочисленные знания архитектора в области исповедей подошли к концу. Что дальше-то говорить? Наверное, ему должен ответить священник. Но так как его здесь нет, придется самому себя развлекать.
— Я… — неуверенно начал он. — У меня проблемы…
Боже, он на исповеди или у психолога? Как вообще люди этим занимаются? Архитектор задумчиво покачался на стуле. А в чем вообще суть его «греха»? В том, что у него стоит на священника? Да мало ли кто может вызывать такую реакцию! Если так подумать, ничего ужасного он не сделал. Просто ему не повезло, что объект его вожделения — духовное лицо. Архитектор даже не склонял его ни к чему. Справедливости ради, священник сам домогался. Или издевался. Кавех пока не разобрался.
— Я… меня соблазняет священник, — едва слышно прошептал он наконец. А затем еще тише добавил: — А я и не против…
Что-то с грохотом упало. Кавех мигом вскочил на ноги, но тут же пожалел об этом — утратив точку опоры, он опасно покачнулся и упал обратно на стул. Не в силах подняться, архитектор замер, затаив дыхание, и напряженно прислушался. Тишина. Он боязливо приоткрыл дверцу кабинки и выглянул наружу. В церковном полумраке не было видно никого постороннего. Да и вообще никого не было видно. Наверное, послышалось. Или же старая обитель разрушается на глазах. Не зря же его вызвали делать ремонт. Успокоившись, Кавех решил продолжить:
— Я думаю о нем с нашей первой встречи… — архитектор печально вздохнул. — Он такой… красивый… но такой ужасный!
Вываливать горести своей жизни воображаемому собеседнику оказалось очень просто. Кавех постепенно входил во вкус.
— Он даже поздороваться нормально не может. Разговаривает со мной одним сарказмом! Я, правда, тоже… но это другое. Мне приходится. Я совсем не понимаю, чего от него ждать…
Он замолчал, чтобы перевести дыхание. Ему вдруг стало очень грустно.
— Почему все так? — он отклонился на стуле назад и трагично запрокинул голову. — Почему при всем этом я его так безумно хочу? Я что, мазохист? Это ненормально.
Он снова вздохнул, и в этом вздохе сконцентрировалась вся тщетность архитекторского бытия. Если бы он мог, он бы пустил слезу, но то ли из-за трех литров пива, то ли от крайней степени безысходности, у него хватало сил только на то, чтобы тупо раскачиваться взад-вперед на хлипком церковном стуле.
— Я на него дрочил, — изрек Кавех тоном, каким сознаются в предумышленном убийстве, о котором при этом явно не жалеют. — Мне стыдно, но не сильно. Все равно никто не…
Стул этого известия не пережил и с треском надломился под грешником. Возможно, церковной мебелью все же стоит заняться на досуге.
— Ох, бля… — архитектор упал и тут же прикрыл рот рукой, как будто после всего, что он тут наговорил, кто-то бы застыдил его за использование обсценной лексики в церкви. Но затем стало еще хуже.
Дверца в кабинку приоткрылась, и сначала Кавех увидел чьи-то ботинки, потом священническую рясу, а в самом конце лицо человека, к которому шел, но которого меньше всего хотел бы сейчас встретить. Вся пьяная уверенность тут же испарилась. Его охватил такой ужас, что, казалось, сердце пропустило пару ударов, а разум мигом протрезвел и стал кристально чистым. Огромными глазами он уставился на священника, пытаясь по его лицу предугадать свою участь. Но, как и всегда, аль-Хайтам ничем не выдавал истинных эмоций, спрятавшись за маской безразличного спокойствия. Или нет. Кавех заметил, как тот сжал руку в кулак так, что побелели костяшки. Наверное, он в бешенстве. Сейчас архитектора будут бить.
Считав хоть какое-то намерение преподобного, Кавех почему-то сразу успокоился. По крайней мере, реакция священника выглядела логичной и предсказуемой. Поэтому он совсем не удивился и не сопротивлялся, когда аль-Хайтам зашел в кабинку, схватил несчастного пьянчугу за отвороты пальто и одним резким движением поставил на ноги. Он с силой припечатал архитектора спиной к стене исповедальни, и в следующий миг Кавех ощутил, как губы священника жадно примкнули к его собственным. Аль-Хайтам. Целовал. Его.
Голова кружилась, а ноги подкашивались. Если бы не священник, крепко вцепившийся в него, он бы однозначно повалился обратно на поломанный церковный стул.
«Боже, у меня галлюцинации?» — пронеслось в недоумевающем сознании архитектора. Но даже если это лишь плод его пьяного воображения, Кавех соврал бы, сказав, что ему не нравилось. Ради этих ощущений он хотел бы никогда не трезветь. Одной рукой аль-Хайтам держал его за талию, другой зарылся в волосы архитектора. Его прикосновения и страсть, с которой он прижимал архитектора, выдавали в нем прорвавшееся нетерпение. Будто он ждал слишком долго, и теперь хотел полностью раствориться в вожделении, боясь, что в любой момент все может исчезнуть. Что архитектор снова оттолкнет и сбежит.
Но в этот раз Кавех не собирался повторять своих ошибок. И даже если бы все автобусы мира остановились сейчас около исповедальни, он ни за что бы не променял неожиданную пылкость священника на постыдную дрочку у себя в кровати. Отвечая на поцелуй аль-Хайтама, он физически чувствовал, как рушатся его моральные скрепы. Он уже не задумывался над тем, где находится, с кем и чем занимается. Все, чего он сейчас хотел, это как можно ближе прижаться к преподобному и никогда не отстраняться. Что он и сделал, теснее прильнув к телу, о котором до этого только грезил.
Приняв ответную реакцию архитектора за молчаливое одобрение, аль-Хайтам стащил с архитектора пальто и, оттянув воротник рубашки, жадно припал к изящной шее. Влажные губы скользили по нежной коже, оставляя обжигающие, почти болезненные засосы. Кавех сладостно простонал и крепче вцепился в предплечья священника. Преподобный продолжал плавно спускаться поцелуями ниже, попутно оголяя архитекторское плечо. Он слегка прикусил ключицу, заставляя Кавеха вздрогнуть от неожиданности, затем нежно дотронулся одними губами, как бы извиняясь. Ни один участок бледной, тонкой кожи не остался без внимания святого отца, и вскоре вся она была усеяна следами страстного обладания.
Проведя рукой по спине архитектора, священник обнаружил, что на Кавехе была та самая рубашка со странным вырезом, которая так пленила его во время их первой службы. Осознав это, аль-Хайтам едва ощутимо провел пальцами по позвонкам, в то же время увлекая Кавеха в очередной горячий поцелуй. Священник касался с бережной осторожностью, будто держал в руках вазу из тончайшего фарфора. Архитектор на ощупь действительно был мягкий и нежный, как он и предполагал. От невесомых прохладных прикосновений тот дрожал, сжигаемый желанием. Ласки преподобного сделали его податливым, как пластилин, а алкоголь в крови позволял без стеснения отдаваться во власть другого человека, который, глядя на раскрывшегося в своей соблазнительности Кавеха, и сам постепенно терял рассудок.
— Что же ты творишь со мной, — тихий шепот обдал жаром ухо архитектора, и в тот же момент он почувствовал, как подчеркнутая нежность вновь сменилась хищным собственничеством, когда аль-Хайтам с силой впился пальцами в его бедро и вклинил колено меж разведенных ног. Шумно выдохнув, Кавех обвил руками священника и потерся об его колено, явно намекая на свое возрастающее возбуждение. Преподобный подтягивает его ближе, обводит руками изгибы бедер, сжимает ягодицы.
— Это точно сон, — на выдохе шепчет архитектор, запрокидывая голову от наслаждения, вновь подставляясь под жаркие поцелуи.
— Почему? — спрашивает священник, прикусывая мочку его уха. Кавех шипит, а затем опускает голову на плечо преподобного и, потираясь щекой о священническую рясу, тихо бормочет:
— Потому что я пьян. В реальности ты меня ненавидишь.
Неприкрытая тоска в голосе архитектора отозвалась болью в груди аль-Хайтама. Все его возбуждение как рукой сняло. Вот оно, значит, как.
— Ненавижу? — бессмысленно повторил священник. Но ведь это совсем не так. Но, кажется, архитектор в своем состоянии все равно ему не поверит. Он только что-то невнятно промычал ему в плечо и устало вздохнул.
Какое-то время они просто стояли, обнявшись, и молчали. Затем архитектор отстранился и со словами «Пойду домой дрочить дальше» попытался покинуть исповедальню. Видимо, он действительно верил, что все происходящее нереально, и поэтому совершенно не стеснялся того, что говорил. Он даже не потрудился поправить рубашку или поднять пальто с пола. Резко накатившая пьяная тоска и жалость к себе не давали сфокусироваться на чем-то кроме отчаянной безысходности.
— Я вызову тебе такси, — остановил его аль-Хайтам и накинул пальто архитектору на плечи.
— Не надо, мне недалеко, — отмахнулся тот и, грустно улыбаясь, посмотрел на священника. — Да и к такому святому отцу я привыкать не хочу.
Преподобный в замешательстве остановился. Провожая взглядом пошатывающегося архитектора, он недоуменно прикидывал, сколько надо было выпить, чтобы перестать отличать реальность от вымысла. Скорее всего, завтра Кавех и не вспомнит о своей «исповеди». Но в таком случае аль-Хайтам обязательно ему обо всем напомнит. И все объяснит.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!