Лизабет

СТОРИБРУК. Вечер. Квартира Элизабет. Книга лежала на столе, будто излучая тихое тепло. Элизабет не могла от нее оторваться. Странные пометки на полях манили, словно шифр, ключ к которому она держала где-то в глубинах памяти. Та мелодия, всплывшая сама собой... Она снова осторожно открыла книгу, положила пальцы на клавиши стоящего у стены старого пианино и повторила несколько тактов. На этот раз картина стала четче. Не лес, не замок. Комната. Ее комната в замке — та самая, «простая», но просторная. Она сидит на кровати, а перед ней на полу — разбитая флейта, аккуратно склеенная темной смолой, но уже никогда не пригодная для игры. И всепроникающее чувство — не гнева, а глухой, леденящей тоски. Тоски, смешанной с виной. В дверь постучали. Элизабет вздрогнула и захлопнула крышку пианино. «Кто там?» «Это я, Эмма. Можно на минутку?» Эмма Свон на пороге выглядела менее официально, но все еще собранно. Ее взгляд сразу упал на старинную книгу. «Привет. Я... решила зайти, узнать как ты, но услышала музыку. Что-то грустное. Ты сочиняешь?» «Нет, просто... вспомнила старую мелодию», — Элизабет невольно прикрыла книгу рукой. Эмма это заметила. Ее профессиональный интерес тут же включился. «Красивая книга. Старинная. Не из нашей библиотеки?» «Подарок», — коротко ответила Элизабет и, видя, что Эмма ждет продолжения, добавила: «От Реджины. Для школьного фестиваля». Имя мэра заставило Эмму нахмуриться. «Мадам мэр проявляет неожиданную щедрость». «Она хочет, чтобы город процветал. И она любит Генри. Его успехи для нее важны», — чуть резче, чем планировала, сказала Элизабет. «Я это знаю, — вздохнула Эмма. — Просто... будь осторожна, Лиз. Я рассказывала тебе, что у меня чутьё, так вот Реджина не лучший человек». «А ты не думаешь, что даже если она и была когда-то нехорошим человеком, люди могут меняться?» — выпалила Элизабет. Эмма посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. «Она? Не уверена. Ладно, не буду тебя грузить. Спокойной ночи, Лиз». После ухода Эммы тревога не утихла, а превратилась в навязчивую мысль. «Она? Не уверена», но почему Лиз казалось совсем по другому? Элизабет снова открыла книгу и вгляделась в пометки. Это был не язык. Это были... нотные знаки, но искаженные, словно записанные в спешке или через боль. Она села за стол, взяла чистый лист и начала их копировать, пытаясь привести к привычному виду. Работа захватила ее до глубокой ночи. ЗАЧАРОВАННЫЙ ЛЕС. Прошлое. Год спустя. Элизабет изменилась. Ей было почти восемнадцать. Детская худоба сменилась изящными линиями, взгляд стал глубже, но в нем по-прежнему светилась та же чистота, что и у семилетней девочки в лесу. Ее статус при дворе был двусмысленным. Формально — служанка. Фактически — компаньонка, чье мнение королева иногда спрашивала. И все знали — гнев королевы на «рыжую мышь» (как ее за глаза называли) обрушался реже и слабее, чем на других. В саду яблоневого сада, куда Реджина удалилась «для размышлений», Элизабет читала роман о любви, один из которых взяла в библиотеке, доступ к которой Королева ей дала примерно пол года назад. Солнце играло в ее огненных волосах, казалось что на них танцуют языки пламени. «Довольно, — тихо сказала Реджина, стоя у кустов роз. — Оставь книгу. Спой что-нибудь. Ту... деревенскую песню». Элизабет замялась. «О ней, Ваше Величество, вы сказали, что она звучит слишком... просто». «Сегодня я хочу простоты», — в голосе королевы звучала усталость, не физическая, а какая-то душевная. Она только что вернулась с охоты на Белоснежку — снова неудачной. Элизабет села на траву ближе к кустам роз и запела. Тихим, чистым голосом, не флейтой, а словом. Песня была о реке, которая несет листья в неизвестные края, но всегда помнит исток. Реджина слушала, закрыв глаза. Когда песня закончилась, в саду повисла тишина, наполненная пением редких птиц, которых не часто можно было там увидеть. ​«Моя мать считала сентиментальность слабостью, — вдруг сказала Реджина, не открывая глаз. — Она выбивала ее из меня. Буквально». Элизабет замерла, боясь спугнуть редкую откровенность. «Но иногда... эта «слабость» — единственное, что напоминает, что ты еще живой. А не просто существуешь в теле Королевы». Она открыла глаза и повернула голову к Элизабет. Взгляд был бездонным и уязвимым. «Ты напоминаешь мне об этом, Элизабет. Каждый день. И это... невыносимо опасно. Для нас обеих». «Почему?» — шепотом спросила Элизабет, ее сердце бешено колотилось. «Потому что у меня много врагов, которые мечтают узнать мои слабости. И внутри дворца, и снаружи. И я... не всегда смогу быть рядом, Элизабет». Реджина слегка повернулась к Лиз, встав в пол оборота, ее лицо снова стало гладкой, непроницаемой маской. «Иди. Мне нужно быть одной». Но когда Элизабет, подавленная и смущенная, уже уходила, Реджина окликнула ее. «Возьми это. Выбросишь, если захочешь». В руку Элизабет легла маленькая, искусно вырезанная из темного дерева фигурка — птичка с расправленными крыльями. «Помни, что у птицы, даже если клетка золотая, все равно есть крылья», — сказала Реджина и отвернулась, словно сожалея о сказанном. В тот день Лиз не стала спрашивать у Королевы ничего, хотя саму девушку терзали мысли об этом разговоре. Реджина призналась что Лиз ее слабость? Не может этого быть, убеждала себя Элизабет, кто Лиз — деревенская девчонка и кто Реджина — Злая Королева, хотя Элизабет Венс уже давно начала сомневаться о приставке «Злая».​ СТОРИБРУК. Глубокая ночь. Особняк мэра. Сон был настолько ясен, так насыщен деталями, что это не было похоже на сон. Это была ловушка памяти, идеально сохранившаяся, как насекомое в янтаре. ЗАЧАРОВАННЫЙ ЛЕС (во сне). Поздний вечер. Покои королевы. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая теплые, пляшущие тени на стены, уставленные книгами. Воздух пахнет воском от свечей, яблоками и... чем-то простым, чистым — полевой ромашкой, которой Элизабет мыла волосы. Сама Элизабет сидела на краю мягкой кровати у огня, поджав ноги. На коленях у нее лежал тяжелый фолиант с гербами. Она была поглощена чтением, ее брови были слегка сдвинуты в милой концентрации. На ней было простое платье служанки, но шерсть была мягкой, не грубой — Реджина давно позаботилась об этом. Ее огненные волосы, еще влажные от вечерней прогулки под дождём в саду, спутанными прядями падали на плечи и страницы, словно живое пламя пыталось поглотить слова. Реджина стояла у большого зеркала в другом конце комнаты. Она смотрела не на свое отражение — холодное, в темном бархатном пеньюаре, — а на отражение девочки в огне. В ее груди что-то таяло, размягчалось, превращаясь из вечного льда в трепетную, болезненную теплоту. Ноги сами понесли ее через комнату. Она двигалась бесшумно, как тень. Остановилась за креслом. Видела, как свет огня играет в медных прядях, как они путаются в ее тонких пальцах, когда Элизабет перелистывает страницу. Реджина протянула руку. Ее пальцы, обычно такие уверенные и жесткие, теперь дрогнули, прежде чем коснуться. Она мягко провела рукой по этим спутанным огненным волосам, ощутив под ладонью шелковистую влажность и тепло. Касание было настолько нежным, что Элизабет не испугалась, а лишь слегка вздрогнула от неожиданности и глубже погрузилась в кресло, как котенок, принимающий ласку. «Отложи книгу, Лизабет, — прозвучал ее собственный голос, но какой-то другой, бархатистый и полный невысказанной нежности, которого она в яви почти не слышала. — Неужели не начиталась за весь день?» Элизабет медленно подняла на нее глаза. Ее ясные зелено-серые глаза в свете огня казались бездонными озерами, в которых тонуло все — и злоба, и боль, и тяжесть короны. В них были только доверие и какое-то тихое, сияющее ожидание. Реджина наклонилась. Она взяла Элизабет за подбородок, осторожно, будто держа хрустальную бабочку. Ее большой палец провел по мягкой коже щеки. Время замедлилось, растянулось, как карамель. Шум огня, тиканье часов — все исчезло. Остались только эти глаза, это дыхание, смешивающееся с ее собственным... Она коснулась ее губ своими. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-трепет, поцелуй-спасение, поцелуй‐нежность. Это было прикосновение к чистоте, которой она сама когда-то лишилась. В нем была вся тоска по свету, которую она таила в глубине черной души. Губы Элизабет были мягкими, слегка приоткрытыми, и сладкими, как первое яблоко сезона... СТОРИБРУК. Настоящее. Спальня Реджины. Она резко села на кровати, как от удара током. Дыхание срывалось, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки грудной клетки. Щеки были мокрыми. Она провела по ним пальцами — они дрожали. Слезы. Горячие, настоящие, неудержимые слезы текли по ее лицу без звука. Комната была погружена в густую, давящую темноту Сторибрука. Ни лунного света, ни звезд — только тусклый отблеск уличного фонаря за окном на потолке. Но во тьме горел призрак того камина, и на губах пылало эхо того поцелуя — поцелуя, который сейчас казался ей всем. Сознание могло быть обманчиво, сидя на кровати Реджина пыталась понять был ли это сон-желание, или это было украденное мгновение, вырванное из потока времени проклятием, настоящий осколок прошлого, такой яркий, что его боль жгла сильнее, чем любое забытье. В глубине души она конечно понимала, что это было, это у них было, но прошло столько времени, времени проведённоем в тоске по НЕЙ, что сон казался просто воплощением ее сокровенного. ​Она сжала простыни в кулаках, пытаясь поймать дыхание. «Лизабет...» Это прозвище прошелестело в тишине комнаты, заставив ее содрогнуться. Она не позволяла себе думать так о ней в Сторибруке. Никогда. Даже наедине с собой. Это была слабость и самая большая боль. Боль об осознание содеянного с ее маленькой Лиз.