Треск Идиллии или ощущение в музыке

ЗАЧАРОВАННЫЙ ЛЕС. Несколько месяцев спустя. Комната Реджины была озарена мягким светом заката. Элизабет, ставшая уже не просто служанкой, а доверенным лицом (хотя официально это никто не признавал), помогала королеве снять тяжелое парадное платье после приема послов соседнего королевства. «Это невыносимо, — сквозь зубы процедила Реджина, позволяя Элизабет развязывать шнуровку корсета. — Глядеть на их льстивые лица, зная, что каждый мечтает занять мой трон». «Но вы были великолепны, Ваше Величество, — тихо сказала Элизабет, аккуратно складывая платье. — Они боялись даже вздохнуть без вашего разрешения». Реджина обернулась, уже в легком шелковом пеньюаре. Она смотрела на Элизабет не как повелительница на слугу, а с тем странным, пристальным вниманием, которое все чаще появлялось в ее глазах. «А ты? Ты тоже боишься меня, Элизабет?» Вопрос повис в воздухе. Элизабет замерла, почувствовав, как учащается пульс. «Я… я боюсь вашего гнева. Но не вас. Не вас самой», — она посмела поднять на нее глаза. Уголок губ Реджины дрогнул в подобии улыбки. «Искренность. Редкая и опасная вещь в этих стенах». Она подошла к камину. «Сыграй для меня. Что-нибудь… не из придворных баллад». Элизабет взяла свою флейту. Она начала играть ту самую, простую деревенскую мелодию. Реджина закрыла глаза, прислонившись к мраморной полке камина. Когда последняя нота затихла, в комнате стояла тишина, полная невысказанного. «Откуда эта музыка?» — спросила Реджина, не открывая глаз. «Ее пела моя мать. Когда я была маленькой и не могла уснуть». «Она звучит… как дом», — голос Реджины звучал непривычно тихо, почти с надломом. Она открыла глаза и посмотрела прямо на Элизабет. «Ты даешь мне то, чего у меня не было уже давно. Чувство… покоя». Элизабет почувствовала, как по ее щекам текут слезы. Она не пыталась их смахнуть. «Вы даете мне больше, чем покой, Ваше Величество. Вы даете мне… смысл». Это было уже слишком близко к признанию, которое никто из них не мог позволить себе озвучить. Реджина резко отвернулась к огню, снова надевая маску. «Достаточно. Можешь идти». Но когда Элизабет, сжав флейту, уже тянулась к двери, голос Реджины остановил ее снова. Он прозвучал мягче. «Элизабет». Девушка обернулась. «Завтра… завтра утром мне нужна будет помощь в саду. Только ты. Никаких других слуг». «Да, Ваше Величество». И в этот раз, выходя, Элизабет унесла с собой не обиду от холодного отказа, а теплый огонек надежды в груди. СТОРИБРУК. Настоящее время. Через несколько дней. План Реджины начал обретать форму. Она пригласила Элизабет в мэрию под предлогом обсуждения школьного музыкального фестиваля. «Мисс Венс, проходите. Чай?» — Реджина указывала на стул напротив своего массивного стола. «Спасибо, мадам мэр. Все звучит прекрасно. Городской совет поддержит финансирование?» — Элизабет открыла блокнот, стараясь выглядеть деловой. «Уладим. Но я хотела поговорить не только о фестивале». Реджина отложила ручку и сложила руки. «Генри… он очень к вам привязан. Он говорит, что ваши уроки — единственное, ради чего он готов учиться». Элизабет рассмеялась. «Он преувеличивает. Он умный мальчик. Просто ему нужен… другой подход». «Подход, который, кажется, понимаете только вы и… шериф Свон», — тонко вставила Реджина, наблюдая за реакцией. Элизабет слегка нахмурилась. «Эмма… она очень старается. Но иногда мне кажется, она хочет наверстать все пропущенные годы сразу. Она давит на него. Задает слишком много вопросов о его прошлом, о его чувствах». Идиллия начинает трещать, — с холодным удовлетворением подумала Реджина. Она сделала сочувственное лицо. «Она не привыкла быть матерью. Ее методы… прямолинейны. Как у стражника. Это может ранить». Она сделала паузу, словно колеблясь. «Я, как его мать… прошу вас, если увидите, что Генри расстроен из-за этого, дайте мне знать. Я хочу защитить его. Даже от нее». Это было сказано с такой искренней, обнаженной болью, что Элизабет растаяла. «Конечно, мадам мэр. Я понимаю». «Реджина», — вдруг сказала мэр. «Вне этого кабинета… пожалуйста, зовите меня Реджина». Удивленная Элизабет кивнула: «Хорошо… Реджина». Вечером того же дня Элизабет встретила Эмму у «Бабушки». Шериф выглядела озабоченной. «Лиз, привет. Ты не видела Генри после школы? Он должен был зайти, но его нет». «Он сказал, что идет в библиотеку. Кажется, у него сейчас… потребность побыть одному», — осторожно сказала Элизабет. Эмма вздохнула, проводя рукой по волосам. «Опять? Он все время отдаляется. Я не знаю, что делаю не так! Я просто спрашиваю, как его дела, что он думает о всем этом бардаке с проклятием…» «Может быть… не стоит давить на него с вопросами о проклятии? — мягко предложила Элизабет. — Для него это просто жизнь. Он не помнит другого». Эмма посмотрела на нее с внезапной резкостью. «А ты помнишь? Ты так уверенно говоришь о том, что он чувствует. Ты ведь тоже живешь в этом «бардаке», но ведешь себя, как будто все в порядке». Это ранило. Элизабет отступила на шаг. «Я… я просто пытаюсь помочь. Ему и вам». «Прости, — Эмма тут же пожалела о своей вспышке. — Я просто на взводе. Этот город, эти тайны… Иногда мне кажется, я вижу подозрительное поведение повсюду». «Даже во мне?» — спросила Элизабет, и в ее голосе впервые прозвучала обида. «Нет! Лиз, конечно нет. Прости, еще раз. Я пойду поищу его». И Эмма ушла, оставив Элизабет с неприятным осадком на душе. Слова Реджины отозвались в памяти: «Ее методы… прямолинейны. Как у стражника. Это может ранить». Когда Элизабет вышла на улицу, начинался мелкий дождь. Она увидела знакомую фигуру под зонтом у своего маленького дома. Это была Реджина. Она держала в руках вторую, сложенную, книгу. «Я подумала, эта книга по теории музыки из моей… личной коллекции может тебе пригодиться для фестиваля, — сказала Реджина просто, протягивая книгу. На обложке не было названия, но переплет был старинным и дорогим. — Ты выглядишь расстроенной». Элизабет взяла книгу, ощутив под пальцами мягкую кожу. Внезапное проявление заботы после холодности Эммы переполнило ее. «Просто… тяжелый день». Реджина шагнула ближе, наклонив зонт так, чтобы укрыть их обеих от дождя. Это был интимный, закрытый от мира шатер. «Некоторые дни такие. Но они проходят. Помни, Элизабет, — она произнесла ее имя намеренно медленно, с весом. — В этом городе есть люди, которые ценят твою доброту, а не видят в ней повод для подозрений». Их взгляды встретились под шелест дождя по ткани зонта. Взгляд Реджины был теплым, понимающим и невероятно глубоким. В этом взгляде не было мадам мэр, не было Злой Королевы. Была просто женщина. И в сердце Элизабет что-то дрогнуло — смутное, давно забытое чувство, похожее на отголосок той музыки у камина в далеком-далеком замке. «Спасибо, Реджина», — прошептала она. «Всегда», — так же тихо ответила королева и, отступив назад в дождь, растворилась в вечерних сумерках, оставив Элизабет с книгой в руках и бушующим вихрем противоречивых чувств в душе.​ СТОРИБРУК. На следующей день. Школьный день. В классе музыки царил привычный утренний хаос. Генри с энтузиазмом (и небольшим скрипом) пытался освоить простую мелодию на глокеншпиле, а Элизабет мягко поправляла положение его пальцев. «Вот так, Генри. Не бей по пластинкам, а касайся их. Представь, что ты ловишь звук, как бабочку». «Как ту, в лесу?» — не глядя на инструмент, спросил мальчик. Элизабет замерла. «В лесу?» «Да, мне снилось. Будто я маленький, и ты молодая, и мы в каком-то темном лесу, и ты пытаешься поймать для меня бабочку. А потом… потом появляется мама. Моя мама. Реджина». Генри наконец посмотрел на нее, его взгляд был слегка расфокусированным. «Странный сон, да?» «Да, — тихо ответила Элизабет, и в груди что-то кольнуло. — Очень странный. Но красивый. Давай вернемся к нашей бабочке-звуку». После урока, когда дети высыпали в коридор, к Элизабет подошла Мэри Маргарет. «Спасибо, что уделяешь Генри столько внимания, Лиз. Эмма переживает, что он с головой уходит в свои комиксы и эту книгу сказок». «Он просто чувствительный мальчик, — улыбнулась Элизабет, собирая ноты. — Ему нужно творческое выражение. И он не одинок в своих… странных снах». Мэри Маргарет посмотрела на нее с легким любопытством, но промолчала. У «Бабушки». Позднее утро, после занятий. Запах жареного бекона и свежего кофе витал в воздухе. Элизабет, придя пораньше, уже сидела за своим любимым столиком у окна с чашкой зеленого чая, просматривая ту самую безымянную книгу от Реджины. На полях старого текста она обнаружила аккуратные, женские пометки на неизвестном языке, которые смутно напоминали нотные знаки. Дверь трактира открылась с легким звонком колокольчика. Вошла Эмма Свон в своей кожаной куртке, с видом человека, который уже успел объехать полгорода. «Кофе. Крепкий. И блинчики, чтобы было не так грустно», — с ходу сказала она Руби, опускаясь на стул напротив Элизабет. «Привет. Можно? Я тут на пять минут». «Конечно, — Элизабет прикрыла книгу. — Похоже, ты уже провела расследование до рассвета». Эмma вздохнула, с благодарностью принимая от Руби огромную кружку. «Спокойной ночи в этом городе не бывает. Кто-то снова видел странные огоньки в лесу возле шахты. Мистер Голд утверждает, что это блуждающие огни из-за „геологических аномалий“. Как по мне, так это он сам что-то аномальное делает». «Ты ему не доверяешь», — констатировала Элизабет. «Доверять ему — все равно что доверять гремучей змее не жалить. Он знает о Сторибруке больше всех, но информация стоит дорого. Очень». Эмма отхлебнула кофе и смягчилась. «Прости за вчерашнее. Я была на взводе. Просто, когда я пытаюсь во всем разобраться, все выглядит как огромная головоломка, а ключевые кусочки кто-то намеренно спрятал». «Может, не стоит пытаться собрать всю картину сразу? — осторожно предложила Элизабет. — Иногда лучше просто… наблюдать. Прислушиваться». Эмма посмотрела на нее с легкой улыбкой. «Ты говоришь как… нет, неважно. Спасибо. И как там наш общий проект?» — она кивнула на Генри, который как раз входил в трактир с Мэри Маргарет. «Прогресс есть. Музыкальная бабочка почти поймана», — улыбнулась Элизабет. Их взгляды встретились, и на этот раз не было напряжения, а было понимание двух людей, которые заботятся об одном мальчике. Разными путями, но искренне. Лавка Мистера Голда. Чуть позже. Реджина вошла бесшумно, но Голд, казалось, ждал ее. «Мадам мэр. Какая неожиданность, — произнес он, не отрываясь от полировки изогнутого кинжала. — Надеюсь, вы принесли что-то интересное для обмена. Новости о шерифе, например». «Оставь свои игры, Голд. Ты знаешь, зачем я здесь. Воспоминания Элизабет прорываются через музыку. Теперь и Генри видит сны о лесу. Обо мне… и о ней». Голд наконец поднял на нее глаза. В них мелькал холодный интерес. «Проклятие — это не бетонная стена. Это больше похоже на… плотный туман. Сильные эмоции, глубокие связи — они как ветер. Они могут этот туман развеять на отдельных участках. Особенно если кто-то подсознательно хочет вспомнить». «Я не хочу, чтобы она вспомнила все! — вырвалось у Реджины с отчаянием, которого она не могла сдержать. — Она вспомнит ужас. Страх. То, как все закончилось…» «А вы уверены, что вспомнит только ужас? — Голд отложил кинжал и оперся на трость. — Воспоминания — это не архив злодеяний. Это все, что было. И если то, что было между вами, было так же сильно, как вы говорите… это всплывет первым. И будет болеть еще сильнее». Реджина сжала кулаки. «Мне нужно это контролировать. Есть ли способ… направлять эти воспоминания? Не блокировать, а… подсказывать?» Голд задумчиво постучал пальцами по стеклянной витрине. «Есть предметы. Якоря. Вещи, заряженные эмоциями того времени. Они могут стать ключом, который отопрет конкретную дверь. Но будьте осторожны, ваше величество. Открыв одну дверь, вы можете нечаянно распахнуть все остальные. И тогда ваша тихая жизнь в Сторибруке… испарится, как дым». «Что за предмет?» — спросила Реджина, ее голос был тверд. Голд ухмыльнулся. «Найдите то, что связывало вас тогда. То, что было важно для нее. И принесите это мне. Услуга, разумеется, не будет бесплатной». Реджина кивнула и резко развернулась к выходу. В голове уже крутилась одна мысль: простая деревянная дудочка. Та самая, что она приказала сохранить после всего, что случилось. Она лежала на дне ее потаенного сундука в особняке. Но стоило ли ее доставать? Риск был колоссальным. ЗАЧАРОВАННЫЙ ЛЕС. Прошлое. Обычный вечер. В личных покоях королевы было тихо. Элизабет, закончив уборку, собиралась уйти, но Реджина остановила ее. «Останься. Прочти это вслух», — она указала на книгу стихов, лежавшую на столике у камина. Это стало их новым ритуалом. Элизабет садилась на низкий стул у ног Реджины (которая никогда не предлагала ей место рядом на диване — дистанция госпожи и служанки формально сохранялась) и начинала читать. Ее голос, мягкий и выразительный, наполнял комнату. Реджина откидывалась назад, закрывая глаза, и ее лицо теряло привычную жесткость. В этот раз, когда Элизабет закончила, она рискнула задать вопрос. «Ваше Величество… а вы любите стихи?» Реджина открыла глаза. В них не было гнева, только задумчивость. «Я любила… одну балладу. Давно. Ее пела моя… одна знакомая. В ней была строфа о птице в золотой клетке, которая пела так прекрасно, что даже камень мог растрогать». «А что случилось с птицей?» — спросила Элизабет, затаив дыхание. «Клетку разбили, — холодно ответила Реджина, и маска вернулась на ее лицо. — А птицу… птицу поранило осколками. Убирайся». Элизабет, сжавшись от резкости, покорно вышла. Но позже, уже в своей комнате, она смотрела на луну и думала не о строгости королевы, а о грусти в ее голосе, когда та говорила о птице. И о том, что сегодня, когда она читала, Реджина, казалось, ненадолго коснулась ее волос, поправляя прядь. Или это ей показалось? СТОРИБРУК. Тот же вечер. Элизабет сидела за пианино в школьном классе после уроков. Она пыталась расшифровать пометки в книге от Реджины. Проведя пальцем по странным значкам, она неосознанно начала наигрывать мелодию, которая пришла в голову. Она была печальной, красивой и до боли знакомой. Это была та самая баллада о птице в клетке. И в этот момент, словно вспышка, в ее сознании пронеслись не образы, а ощущение: тепло камина, шелест шелкового платья рядом, и всепоглощающее чувство — смесь страха, преданности и чего-то такого запретного и сладкого, что у нее перехватило дыхание. Она резко захлопнула книгу. Сердце бешено колотилось. Она посмотрела на обложку, на изящный, ничем не украшенный кожаный переплет, и вдруг поняла. Это не просто книга. Это чей-то дневник. Чей-то старый, бережно хранимый секрет. И почему-то она была абсолютно уверена, что этот секрет имеет к ней прямое отношение.​