Слышу голос из прекрасного далёко

      — Держи, — Саша протягивает ярко-оранжевую баночку фанты, передавая в чужие веснушчатые руки. Ваня брови вопросительно вскидывает, смотря озадаченно на товарища. — Да бери, у меня ещё есть, — младший рукой в рюкзак лезет, доставая похожую склянку, только фиолетовую. Пущин с благодарностью принимает, говорит скромное «спасибо» и дергает за ушко тары, слыша после многообещающее шипение. Пушкин звонко стукает одну банку об другую и под общий хохот отпивает содержимое. — Готов к отдыху на месяц? — вновь обращается младший. Жанно банку ото рта отнимает, задумывается, гоняя мысли по голове, а затем радостно кивает:       — Конечно, Саш. «Ведь это даёт мне возможность видеть тебя каждое утро. Находиться рядом. Перенимать твои запах и повадки. Быть совсем-совсем близко и надеяться на что-то большее», — последняя фраза остаётся невысказанной, но так тепло отдающейся в груди паренька. Ваня залипает на чужую улыбку: яркую, притягательную, пьянящую. Он смотрит на губы, хочет прикоснуться, попробовать вкус той самой виноградной фанты с них, но сдерживается. Ему приходится. Они не одни. Да и Саша явно не из этих…       — Вань, ты чего застыл? Пей, — Пушкин указывает на предмет в руках старшего, тот кивает заторможено и прячет нос за яркой баночкой.       Они выехали в семь утра. Многие уже наговорились и желали лишь одного: спрятаться от палящего солнца, пробирающегося через прозрачные, но грязные стёкла. Гончарова, что сидит слева от Пущина, по-прежнему переговаривается с белокурой девушкой из параллельного класса. Наташа всё время поглядывает на Сашу, и старшего это начинает постепенно выводить из себя:       — «Да кого она о себе возомнила?!» — вопит сознание, стараясь сподвигнуть подростка на глупость. Ваня не сдаётся, он смотрит дальше: на Костю, который вновь ложится спать, будто это его единственная цель в жизни, на преподавателей, которые весело переговариваются на передних рядах. Наверное, Пущин никогда не поймёт их тандем: ну как Романов и Бенкендорф могут быть друзьями, с их-то разницей в возрасте? Взгляд вновь перетекает на мутное стекло, но уже с противоположной стороны от подростка. Там на бескрайних лугах пасутся коровы, луга создают плавные волны от порывов ветра, птицы покоряют просторы, одаривая людей своим пением. Экзотика для городского жителя. Ваня чувствует толчок с правой стороны и оборачивается: Саша, умудрившийся забраться на небольшое кресло с ногами, умиротворенно привалился к плечу друга и тихо посапывал во сне. «Ангел» — подумал бы любой, кто знал Пушкина менее часа. Он нос в складках чужой кофты прячет, копошится, будто птенец в гнезде, и наконец укладывается, удобно уместив курчавую голову на плечо Жанно. Ваня руку осторожно в кудри вплетает, но замечает неладное: младший жмурится как-то неестественно и стремится уйти от прикосновения. Пущин ладонь от головы чужой отнимает, забирая ею же фанту из рук младшего. Тот не просыпается, лишь бормочет что-то нечленораздельное и вновь утыкается лбом в плечо Ивана. Дорога всё дальше и дальше уходит в лесной массив, утекая от свежих и ярких лугов. Автобус впервые за несколько часов укрывает тенью, создавая умиротворённую атмосферу. Саша тихо проскуливает во сне.       — Эй, Жанно! — названный на месте дёргается, тут же прижимая палец к губам, намекая на тишину. Костя на Пушкина смотрит, замечает, как тот потревоженно ёрзает, но продолжает спать.       — Что хотел, Кость? — Ваня на шёпот переходит и с интересом рассматривает лицо друга.       — Мы же втроём жить будем?       — А количество мест в комнате уже сказали? — Пущин брови рыжие на переносице сводит, пытаясь вспомнить, очевидно, прошедшую мимо него информацию.       — Ты ничего не услышал? — Данзас голову к плечу по-птичьи склоняет и также смотрит на собеседника.       — Нет, — отрицательно качает рыжей макушкой Жанно.       — Объясняю: у нас комнаты по-трое. Николай Павлович пока записывает, чтобы потом не мучаться. Мы же, — парень обводит себя, Пушкина и собеседника пальцем, создавая обособленную группу, — жить вместе планируем?       Ваня, восприняв всю информацию и обработав её в голове, утвердительно кивает.       — Конечно вместе, а ты от нас куда-то сбежать собирался? — голос Саши заставляет встрепенуться обоих. Пущин озирается на товарища: слипшиеся уголки ресниц, ещё более растрёпанные кудри, слюна, отпечатавшаяся на тонкой коже.       «Божество».       — Нет, куда я от вас денусь? — высказывание повисает в воздухе, совсем не требуя от подростков ответа: — Ну, раз все проснулись, кто чего ждёт от поездочки? — Данзас улыбку от уха до уха тянет и внимательно смотрит на друзей.       — Отдохнуть хочу, — единственное, что бросает Ваня, отлипнув от лика соседа, и откидывается на спинку кресла. Почти правда. Он устал. Устал до одури от любви, которая, будто старое вино, запертое в бочке, не может найти выхода. Пущину надоело видеть и чувствовать стену между ним и Сашей. Надоело не иметь возможность коснуться. Осточертело быть другом.       — А ты, Саш?       — Я? — Пушкин брови тонкие изламывает, смотрит куда-то мимо собеседника, очевидно теряясь в чертогах собственного разума. В чувство его приводит касание к плечу, которое, будто разряд тока, ударяет по оголенной коже. Больно и отрезвляюще: — Я тоже отдохнуть. Потанцевать, может. Ещё не решил, — и улыбается, будто ничего не произошло.       Только произошло. Ваня видит, как младший реагирует на простое касание: дёргано, с испугом, пытаясь сбежать и спрятаться.       «Что же произошло, Сашунь? Почему ты реагируешь так?»       — А ты чего ждёшь, Кость? — теперь Пушкин с интересом рассматривает друга. Данзас задумывается, рукой затылок чешет и подпрыгивает, как и весь салон, на очередной кочке:       — А я точно танцевать буду! Может, найду свою любовь! — парень оборачивается на девушек, сидящих чуть правее них. Девочки смеются и отворачиваются к окну, шепча: какой же Костя дурачок. Парень, понурив голову, переводит взгляд на товарищей:       — Удачи, Константин! — гогочет Пушкин. По небольшому пространству разносится общий звонкий смех троих друзей.       «Смейся чаще, тебе идёт».

* * *

      Автобус тормозит спустя пол часа. Дети, да и не только они, отсидевшие себе всё, что можно и нельзя, быстро собирают вещи, разбросанные по автобусу во время поездки. Ваня поднимается с сидения, тянется к верхней полке, доставая рюкзаки. Голубые глаза осматривают исподтишка: длинную шею, где точечно разбросаны веснушки, майку, оголившийся живот…       «Хватит, Саша, это мерзко. Ты мерзкий», — собственное сознание вопит громче, чем все мысли, собранные в голове. Оно отравляет душу, въедаясь в кости стальными спицами сильнее, чем аппарат Илизарова в тело больного. Пушкин отворачивается к окну, ожидая, пока друг снимет с полки общие вещи.       «Только бы не видеть. Только бы не чувствовать ничего».       — Саш, идёшь? — знакомый голос выводит из транса. Названный поднимается, протягивая руку, чтобы забрать свой рюкзак. Чужое прикосновение нечаянно задетых пальцев вновь пускает электрический разряд по коже. Неприятно. Но Ваня в этом не виноват.       — Вас двоих долго ждать?! — крик Кости, думается Александру, можно различить из миллиардов голосов. Цепляющий, басистый, инородный, не характерный для ученика девятого класса.       — Идём! — также звонко отвечает Пущин. Сам он движется вперёд, забрасывая рюкзак на плечо, преодолевая несколько высоких ступеней, отделяющих подростка от долгожданного отдыха, и — старший замирает, оборачиваясь на Пушкина:       — Не бойся, всё будет хорошо.       Мягкий вечерний свет заливает рыжие пряди, путаясь между ними и создавая подобие нимба вокруг Вани. Закатное солнце трогает лицо, пересчитывая каждую веснушку, которые проявились на коже под влиянием позднего весеннего периода. Младший замирает, не в силах оторвать взгляд от чужого лика.       «Красивый».

НЕТ

      Саша рвано кивает, а затем смотрит вслед уходящему другу:       «Зачем ты это сказал?»