Слышу голос, и манящая дорога

      

Не должен был любить тебя.

Ни свет очей, ни всполохи волос.

Обязан был дружить чтоденно,

И не показывать полос.

Но ты явился, будто ангел;

Хранитель, севший на плечо.

И засомневался как-то разом:

Быть может, дружба ни при чем?

Ни взгляды долгие мои.

Ни руки, что пьянят как росы.

Ни запах, что с тебя гоним.

Ни тело…. (далее зачеркнуто)

      Совсем поздняя ночь или слишком раннее утро размеренно идут своим ходом, крепко обосновываясь в каждой комнате. Соседи Пушкина ещё спят, а он в порыве вдохновения вновь исписывает стихами листы. Хочется представить себе прекрасную девушку в лёгком платьице, плавно перешагивающую через узенькие ручейки. Музу, которая была у всех Великих, но в голову почему-то лезет лишь образ Вани, который сейчас мирно посапывает на кровати поблизости. Рыжие волосы размётаны по подушке, а длинные ресницы периодически вздрагивают от дуновения ветра. Миловидное лицо прячется в складках ткани, чем веселит Пушкина:       — «Красивый», — шальная мысль трепещет в голове, взмывает вверх и сгорает под гнётом собственных чувств.       Саша в осознании хватается ладонью за волосы:       Как?!       Почему вновь его образ так манит юного творца?!       Кто так зло шутит над Пушкиным каждый раз?!       Ещё несколько строк появляется на бежевых листах, но они уже не складываются в рифму. Покровительница искусств покинула молодого поэта, оставив после себя лишь ворох похабных, по мнению подростка, желаний.       Красный блокнот, куда так старательно парень выписывает свои творения, иногда разбавляя портретами, захлопывается, отъезжая на середину стола по воле ладони поэта. Никто не должен знать о существовании этого ежедневника. Никто. Лишь бабушка, которая скромно преподнесла этот подарок на крайний день рождения подростка. Мысль о родственнице приятным теплом окутывает душу Саши, но медлить нельзя: парень встает, тихо подходя к общему шкафу, а руки наскоро прячут тетрадь под тканью. Дверца скрипит, укрывая чужие тайны в недрах деревянного шифоньера.       Александр к кровати бесшумно ступает, цепляя взглядом лик Пущина, но тут же себя одергивает, вновь напоминая «Нельзя!». Молодой человек тянется к одеялу, скомканному кучкой на кровати, и накрывается с головой, однако мысли не отпускают: они роятся, душат, сковывают сознание и тело. Так, провалявшись в липком полусне, парень вновь теряет связь с миром, забываясь в зыбкой дрёме.

* * *

      — Сука, блять, — молодой человек, не рассчитав свой рост и отношения к нему перекладины, звонко ударяется об нависшую над постелью балку. Утро встречает головной болью, распространяющейся по телу аккурат ото лба, и звоном будильника, поставленным на половину седьмого. Ваня не любил ранние подъемы, но почему-то сейчас, находясь рядом с друзьями, ему было хорошо в такое время. Парню кажется, что весь хронос мироздания чуть сбавил свой ход, давая подростку насладиться утренними лучами в полном умиротворении. Боль потихоньку отпускает тело, позволяя отнять ладонь от травмированного участка головы. Пущин волосы в слегка небрежный хвост собирает и плетётся в небольшую ванну. Там, как и прошлым вечером: три щётки, три зубных пасты, три полотенца. Ментоловая субстанция аккуратным мазком ложится на щетинки. Ваня в мыслях путается, аки муха в сетях голодного паука. Саша-Саша-Саша. Он из рыжей головы даже покурить не выходит.       Пущину надоело. Молодой человек нервно дёргает кран, перекрывая поток воды, и выходит в небольшой коридор. Дверь. Старая. Едва ли уже схожая с деревом. И жутко скрипучая. Ваня надеется, что никого не разбудил своим активным поведением. С обратной стороны преграды, разделяющей комнату и коридор, темно. Свет ещё не зажгли, а солнце только-только начало выплывать из-за горизонта, ещё не доставая лучами до их этажа. Парень осматривается, замечая лёгкое свечение из-под одной из учительских дверей. Он идёт туда.

* * *

      — Что-то случилось, Вань? — на пороге возникает историк, внимательно оглядывая взъерошенного ученика. Тот с ноги на ногу переминается, не решаясь озвучить истинную причину столь раннего визита. Педагог, находясь в тишине ещё какое-то время, произносит: — Многообещающе. Заходи, не стой на пороге, — мужчина с прохода отходит, пропуская подростка внутрь.       — Спасибо, — скромно бурчит Пущин, ступая в чужую обитель.       Помещение под стать своему владельцу не имеет практически никаких излишеств: бумаги на небольшой тумбочке, там же зарядка и дымящаяся кружка.       — Проходи. Можешь на кровать любую садиться. Чай, кофе будешь? — старший в ванной комнате скрывается, возвращаясь уже с полотенцем на плечах. Только сейчас до Жанно доходит, что с преподавателя капает вода.       — Кофе можно? — несмело произносит парень, разглаживая складки на пледе, накинутом на постель.       — Можно конечно, — мужчина до чайника дотрагивается, проверяя температуру. Удовлетворительная, как понимает по кивку Иван.       Историк к шкафу тянется, выуживая кружку и доставая кофе.       — Сколько ложек?       — Две.       — Сахар?       — Нет, спасибо, — Ваня смотрит, как старший добавляет указанные ингредиенты, заливает кипятком, а затем отдаёт кружку в ладони, и сам усаживается на противоположную кровать. Мужчина волосы полотенцем промакивает в последний раз и отбрасывает ткань на спинку одного из стульев. В чужих руках вновь документы. На носу очки. Помещение окутывает кратковременное молчание.              — Александр Христофорович… — несмело начинает подросток, нервно подергивая ногой. Он открыл рот. Уже позвал, но так и не решается начать так волнующий его разговор.       — Слушаю, — откликается Бенкендорф, переворачивая очередной лист и хмуря тонкие брови.       У младшего мысли в голове летают. Летают и слипаются, создавая непонятный ком на дне черепной коробки. Почему-то сейчас лишь один вопрос из вороха других кажется верным, но одновременно таким бестактным…       — А Вы кого-нибудь любите? — слова с языка слетают раньше, чем их успевает отфильтровать мозг. Это должно было звучать не так. Намного аккуратнее, тактичнее. Но имеем, что имеем.       Бенкендорф очки с лица стаскивает, откладывая их на бумаги подле себя, и глаза размеренно трёт. Ваня всерьёз задумывается над тем, чтобы покинуть чужую комнату.       — Люблю. До безумия. А к чему спрашиваешь, Пущин? — улыбка — редкое явление на лице педантичного преподавателя, но сейчас она какая-то иная. Не та, которой одаривают на первой встрече ради приличия, а другая: тёплая и ласковая. Будто при одном воспоминании о человеке в сердце у Бенкендорфа начинает гореть костёр: — Сам влюбился, да?       Молодой человек не находится с ответом, лишь кивает болванчиком, пряча глаза в светлой кружке. В комнате опять повисает молчание, которое вновь прерывается Ваниным голосом:       — Александр Христофорович… Влюбился, — вторит согласно подросток, стараясь смотреть на собеседника, что даётся парню крайне непросто: — Но мне кажется, это не взаимно… Он…       — Он? — мужчина глаза карие щурит. А Ваня готов сквозь землю провалиться, чтобы не сказать ещё больше. Стыдно и страшно. Как отнесётся преподаватель? Тем более Бенкендорф?       Учитель видит, как с подростка вся румяность сходит, как руки чужие трястись судорожно начинают, как голова всё сильнее склоняется к ядру Земли.       — Мне с Колей так тоже казалось… Непросто с ним было. Хара́ктерный очень…       — Коля? — голубые глаза, вмиг поднятые на преподавателя, внимательно следят за историком, пока голова пытается осознать услышанное: — Николай Павлович, что ли?!       Детская наивность веселит, и вновь на суровом лице расцветает добрая улыбка. Бенкендорф видит в мальчонке себя. Наивного и влюблённого.       — Николай Павлович, — утвердительно кивает педагог.       — А-а?..       — Хочешь спросить, как так получилось? — в кофейных зеницах плещется понимание, а Ваня вновь не находится со словами. Опять кивает, отпивая горькую жидкость. — Впервые Коля мне признался в конце одиннадцатого, но тогда ничего не получилось. Затем прошло несколько лет и мы встретились вновь, причём совершенно случайно. На тот момент и после мы друг с другом уживаться учились, понимать и поддерживать, слышать и слушать друг друга. Не знаю, осознаёшь ты или пока нет, но это разные, по своей сути, понятия, — Бенкендорф в своей привычной манере начинает нравоучать, на что Пущин расслабленно смеётся, что замечает и старший.       «Успокоился. Вот и хорошо», — мысль бежит в голове педагога, пока он внимательно следит за помалкивающим пока собеседником.       — А Николай Павлович… Он… какой? — парень, похоже, всерьёз заинтересовался чужими отношениями. Александр видит живой блеск в глазах и уверенно поднятую голову. Почему не рассказать, если это может кому-то помочь?       — Он? — историк улыбается лишь уголками губ, смотрит, кажется, сквозь ученика и, наконец, рассказывает: — Добрый очень. Детей, то бишь вас, до безумия любит, ровно как и котов. Хоть и вырос, а всё равно таким же ребенком остался. А большего пока не расскажу. Только позволь дать совет, — мужчина замолкает, вновь отслеживая реакцию человека перед собой. Ваня брови рыжие хмурит, задумываясь, а затем уверенно кивает: — Пробуй, Вань, подстраивайся, может, ещё не всё потеряно.       Пущин вновь кивает. Он впервые видит преподавателя таким: улыбчивым, живым, вдохновлённым.       «Так вот, что любовь с людьми делает», — думает молодой человек, весело гоняя остатки кофе по посуде.       — Его кружка? — Ваня на предмет в собственных руках кивает, перетягивая на него и внимание Бенкендорфа.       — Как узнал? — мужчина голову чуть вбок склоняет, ожидая ответа. Коля оставил её вчера, пообещав прийти на чай в тихий час.       — Есть что-то в ней от хозяина, — парень улыбается тепло, поглядывая на светло-зелёную керамику. — Тем более, вряд ли у Вас нашлась бы вторая для личного пользования.       Бенкендорф положительно кивает. Парень, по его мнению, совсем не глуп. Далеко пойдёт.       — Скоро вас будить нужно будет. Беги к своим. Чашку оставь, я помою. А на счёт нашего разговора… — учитель чуть смолкает, думая, как правильно преподнести информацию.       — Не любите сильно распространяться?       — Да.       Пущин понимающе кивает, оставляя кружку на поверхности небольшой тумбочки.       — Не любим. Счастье любит тишину, Вань, — историк след в след к порогу идёт, отодвигая дорожную сумку с прохода.       — Спасибо, Александр Христофорович, — ученик оборачивается прямо у порога, осматривая преподавателя: расслабленное лицо, уверенный шаг, лёгкая улыбка на губах. Молодой человек осознает, что такой Бенкендорф открылся перед ним впервые.       — Не за что, Вань. Это наша работа — помогать вам, — мужчина ладонь в волосы рыжие вплетает, чуть вороша прическу, и слегка подталкивает из комнаты. Пущин, кинув на прощание ещё одно «спасибо», уходит, оставляя Бенкендорфа одного.

* * *

      Дверь в помещение скрипит без трёх минут восемь. Оба молодых человека всё ещё спят. Ваня на кровать собственную тихо усаживается, рассматривая соседа: Саша, с головой укрывшись одеялом, мирно досыпает последние утренние мгновения. Солнце ярко светит из-за полупрозрачных занавесок, теряясь в темной макушке.       Минуты спешно проходят, и дверь, неожиданно для Вани, открывается, а на пороге возникает Николай Павлович:       — Доброе утро. Просыпаемся. Завтрак через пол часа, — Романов, громко огласивший информацию, оглядывает небольшую комнату и подростков в ней, заостряя внимание на Пущине: — Не спишь, Ванька?       Парень отрицательно мотает головой, едва не задевая макушкой балку.       — Разбуди своих. Только чтобы встали, а я пойду других растолкаю, — педагог улыбается, а подросток не может свести с него пронзительный взгляд: «За что вас полюбил Александр Христофорович?» Мужчина скрывается за дверью, в которую и вошёл, а молодой человек поднимается, обращая внимание на Костю:       — Вставай, Данзас, дамы не ждут! — весело щебечет парень, толкая друга в крепкое плечо. Названный бурчит какую-то околесицу и переворачивается на другой бок. — Вставай, Костя-я-я! — Ваня залезает на лестницу, громко скрипя ступенями, пока его товарищ старается мимикрировать под мебель.       — Пущин, иди нахуй отсюда, — названному почти прилетает пяткой в нос, но он успевает вовремя уклониться, едва не соскальзывая с деревянных ступеней.       — Мне сказали вас разбудить, так что подъём, — парень другого по ноге несколько раз хлопает и по небольшой лестнице всё-таки спускается вниз.       С Пушкиным дела обстоят труднее: это не Данзас и варварскими методами его будить абсолютно не хочется.       Молодой человек к кровати чужой подходит, чуть нависая сверху, но быстро отскакивает, заслышав голос друга:       — Я не сплю.       Саша смотрит волком, будто вот-вот да накинется и перегрызет глотку. Фантомное «не подходи» повисает в воздухе, и Ваня не смеет ослушаться. Наоборот: подросток делает несколько шагов от кровати друга, а затем и вовсе ступает спиной вперёд по небольшому коридору, скрываясь в туалете. То ли напуганный, то ли обиженный.       — Чёрт, — раздосадовано шипит Пушкин и сам поднимается с постели.

* * *

      Длинный коридор, связывающий жилой корпус и столовые, петляет витиеватой яведью. Можно по незнанию и потеряться, если точно не иметь представления о маршруте. Костя, Саша и Ваня торопятся, чтобы быстрее всех попасть на завтрак. Пушкин, чуть замедляясь, останавливается, дабы завязать вечно развязывающиеся шнурки. Парень на корточки садится, увлекаясь созданием аккуратного бантика, а когда вновь смотрит вверх, не находит поблизости друзей. Зато сталкивается взглядом с молодым человеком, стоящим аккурат перед ним.       — Привет, Саша, — он руку тянет, намереваясь то ли помочь, то ли поздороваться. Пушкин, слегка отклонившись назад, поднимается самостоятельно.       — Привет, — также просто здоровается поэт, но никак не может понять: откуда он знает этого человека?       Парень руку убирает, ловко пряча её в карман джинсов, и, наконец, представляется:       — Жорж Дантес. С параллели, но мы никогда не общались особо, — подросток улыбается, а Саша задумывается, но совсем ненадолго.       — Француз? — почему-то эта информация волнует лирика в первую очередь.       — Только наполовину, — просто улыбается Дантес, продолжая рассматривать Пушкина. Последнему как-то некомфортно от этого взгляда. Но он старается не обращать внимание. Всё это бред.       — Ну, я побежал, до встречи! — Саша рукой машет на прощание и совсем не видит, как спину ему опять прожигают пара ледяных зениц.       — До встречи, ma chère Sacha.

* * *

      — Саня! Ну где ты ходишь? — Костя радостно наворачивает блинчики, пока Жанно нервно оглядывает пустующее место.       Как только Данзас громко оповещает о приходе друга, Ваня тут же оборачивается, легко махая рукой, на что Пушкин отвечает таким же действием. Лирик к друзьям подходит и аккуратно усаживается за стол напротив Пущина.       — Чего не ешь? — как-то не замечая себя, спрашивает Александр.       Жанно заостряет на собеседника внимание, кивает чуть заторможено, вспоминая себя, и, наконец-то, приступает к трапезе. Его примеру следует и поэт.       — Кость, — негромко обращается Пушкин к товарищу. Тот глаза с девушек за соседним столиком переводит, внимательно смотря на стихотворца:       — Что?       — Что ты знаешь о Дантесе?       Данзас задумывается, постукивая по губам плоским наконечником вилки:       — Ну. Француз. Не помню только, кличка это или так, в народе ходит. Перевёлся к нам относительно недавно на параллель. Не общается особо ни с кем… Да и всё, наверное… А тебе зачем? — карие глаза находят голубые, выпытывая так интересующую информацию.       — Да… Столкнулся с ним в коридоре… Ничего такого, — Саша вилку в блин втыкает, отправляя кусок в рот.       Константин равнодушно пожимает плечами, продолжая разглядывать миловидных девушек неподалеку. Лишь Ваня как-то нервно дёргается, переводя взгляд на Жоржа. Тот, спокойно сидя в углу небольшого стола, пьёт такой же сладкий, как и у всех остальных подростков, чай. Что-то в нём было для Пущина не так. Только вот что?

* * *

      «Новый день — новые проблемы на задницу», — так гласит девиз Александра Пушкина. Всегда гласил.       Ещё с начала средней школы мальчик умело и упорно доставлял достаточное количество проблем: то учительские листы с распечатанными на них контрольными где-то тихонько спрячет, то будет с такими же бедовыми одноклассниками швыряться петардами на заднем дворе школы. Со временем «забавы» стали хитрее и искуснее — Сашка всегда знал, как себя развлечь. Если бы только эта кудрявая голова умела почаще думать о последствиях, которые ожидают его самого и окружающих за все исполненные «детские шалости»… Но нет, к большому огорчению окружающих, не умела.              Вот и сейчас Александр в припрыжку разгуливает по корпусам санатория в обеденное время. После полдника мальчик улизнул от друзей, лишь тихонько шепнув Данзасу:       «Я ненадолго. Меня не искать и панику не разводить».       И испарился, не дожидаясь ответа Кости.               Сашка идёт по одному из коридоров, поворачивая голову вправо в сторону панорамного окна. Вид завораживающий: светит ярко солнце, согревая до состояния раскалённых углей землю, что и без того не успевает толком остыть из-за постоянной жары; на небе — лишь пара-тройка струящихся по светло-голубой глади облаков, таких бледных и тонких, что кажется: дунь — и они в мгновение ока исчезнут. Саша подходит к окну ближе, легонько касаясь подушками пальцев дочиста вымытого стекла, и задумывается. Небо сегодня особенно мирное. Стихия благосклонна. Этот нежный небесный цвет ему что-то напоминает…       «Нет, — мысленно одёргивает себя парень. — Нет, Саша. Не думай о нём. Нельзя».       Александр сглатывает. От извечных мыслей по спине бежит противный холодок и оседает на коже липкой паутиной.               Надо отвлечься.               Парень отворачивается от окна и мрачнеет ликом. Он зол. Зол на самого себя. Пушкин с судорожно набирает воздух в лёгкие, прикрывает глаза, и с нарастающей злобой пытается направить размышления в другое русло.               Какой же ты отвратительный, — как обухом по голове.        Животное, — тошно.        Жалкая тварь, — почти физически больно.               Через несколько секунд Саша словно второй раз за день просыпается. Просыпается от вполне себе реальной боли. Чувствует лёгкий металлический привкус, понимая: снова прокусил губу.        Александр мотает головой, приходя в себя. Быстро облизывает едва заметную кровь с потрескавшихся губ и направляется по светлому коридору дальше. Нельзя так поддаваться эмоциям. Нельзя быть слабым.               «Нельзя думать о лучшем друге в том ключе, в котором думаешь ты, Саша».               Он сворачивает направо, видя покоцанную дверь. Когда Пушкин подходит ближе, природный энтузиазм поджигает внутри огонёк любопытства. Парень чуть ведёт носом, улавливая веяние самых разных ароматов.       «Кухня», — моментально понимает подросток.        Делает ещё два шага вперёд, с осторожностью хватает дверную ручку и с удивительной смелостью дёргает ее на себя. Дверь поддается с тихим скрипом. Саша крупно вздрагивает: вдруг услышали? Но нет. Видимо, все повара были слишком заняты делом, чтобы обратить внимание на негромкий посторонний шум. Пушкин аккуратно вглядывается в небольшой просвет между дверью и стеной: несколько работяг методично хлопочут над едой. Во всей кухне, кажется, не больше нескольких человек. Саша замечает среди них кого-то очень знакомого. Вглядывается внимательнее и узнаёт: Николай Павлович. Не стоит более тут задерживаться, когда поблизости один из педагогов, способный вполне реально наказать за хождение в таких местах. Учитель биологии слишком хорош зрением и слухом, чего доброго заметит неладное. Саша осторожно прикрывает дверь и отходит. Разворачивается, погружённый в собственные мысли, и, посвистывая, скрывается за ближайшим поворотом.

* * *

      Саша выглядывает из-за угла в светлый коридор и с осторожностью осматривается — пусто. Ни педагогов поблизости, ни других учеников. Он быстрым шагом направляется к двери, ведущей в их с друзьями скромные апартаменты. Пушкин толкает дверь и, пока никто не заметил, проскальзывает в комнату. Достало всё. Хочется тишины. Тишины вокруг себя, в мыслях, в эмоциях и чувствах. А главное и самое ценное — одиночества, чтобы никто не мог добраться. Чтобы только он и спокойствие природы.        Александр резво подходит к своей кровати, дёргано срывая с матраса простынь. Сразу же после этого, ни мгновения не медля, — на счету каждая секунда — делает пару шагов в сторону двухъярусной кровати товарищей, снимая материю уже с постели Пущина. Затем поднимается по недлинной лестнице на второй ярус к Данзасу и стаскивает очередную простынь. Парень резво спрыгивает вниз, а страх незаметно сковывает тело.        «Нужно успокоиться, иначе дело быстро не пойдёт», — притормаживает себя поэт.       Пушкин останавливается: прикрывает глаза. Стоит вот так, с цветастой тканью в руках и ворохом разномастных мыслей в голове. Время идёт, и парень, наконец, открывает голубые десницы, спокойно выдыхая.        В руках три крупных куска ткани, в голове — одна навязчивая и не очень здравая мысль, которая вот-вот станет явью.               Проходит несколько минут. В ладонях у Пушкина — цветастый канат из простыней, связанный им же. Саша несколько раз перепроверяет все сотворенные узлы, удостоверяясь в их надёжности. Что-то в голове противится, дёргается, дерётся за благоразумие: Может, не стоит? Может, остановиться? Пушкин прогоняет навязчивые мысли восвояси, совершенно не желая заботиться о последствиях.        В три шага доходит до окна, распахивая фрамугу. Благо, москитная сетка отсутствует. Саша аккуратно переваливается через проём, смотря по сторонам: кажется, никого поблизости нет. И хорошо.       Самодельный канат скользит по подоконнику и раме, оказываясь на улице. Александр снова высовывается, опуская взгляд. Простыни не достают до самой земли, но это не проблема.       «Около метра не хватает… Ничё не будет!» — думается подростку. Только… Куда бы привязать трос? Пушкин осматривается и цепляет глазами трубу, впаянную в радиатор.       «Бинго!»        Парень опускается на колени и методично прикрепляет простыни к трубе. Саша дёргает узел несколько раз: порядок. Всё должно пройти гладко. Юноша встаёт сначала на батарею, после — осторожно высовывается в окно, крепко держась за канат. Одну ногу устраивает на пошарпанной стене корпуса, проверяя ещё раз, хорошо ли держится. Ткань сейчас сильно натянута, словно струна, готовая вот-вот порваться, и действовать надо бы медленно и аккуратно… Но он не может позволить себе такой роскоши. Нельзя медлить: вдруг заметят?        Вторая нога также упирается в стену, а Саша начинает как можно быстрее спускаться вниз. Руки, слегка вспотевшие, так и норовят соскользнуть, отправив тем самым мальчишку на твёрдый асфальт. Он старается двигаться осторожно, но подсознание упорно подначивает: «Скорее, быстрее, торопись!»       Ноги дрожат, ладони потеют, а трение сходит на нет. Собственные силы подводят, и Саша срывается вниз.