Часть 1

Мори устало прикрыл глаза, откинувшись в кресле, почти растворяясь в его бархатной спинке. В кабинете стояла прохладная тишина, нарушаемая только голосами — голосами, что не знали меры. Один из них снова принадлежал Эйс. Опять она сцепилась с госпожой Кое. Вторую неделю подряд — одна и та же сцена: обвинения, заявления, выкрики, блеск драгоценных серёжек, когда она резко мотает головой, и тонкие пальцы, драматично обрывающие фразу в воздухе. Упрямая, красивая, раздражающая до зуда под кожей. Эйс будто вечно стремилась доказать, что её место в Исполнительном комитете — не куплено, не протянуто, а вырвано зубами. Мори не был впечатлён. Он бы хотел видеть там совсем другую фигуру. Куда более послушную. Более гибкую. Менее… яркую. Но, увы и ах — столько денег, сколько вкачивает эта жемчужная девица в мафию, сложно раздобыть даже ему. Иногда, он задумывался: неужели стоимость всех этих блестящих камней — эквивалент его терпению? Однако в ту самую секунду, когда госпожа Кое резко повернулась к ней и сказала что-то тихим, холодным голосом — пара слов, острых, как булавки под ногти, — в глазах Мори мелькнула едва заметная, но такая откровенная искра удовольствия. — Всё равно! Именно я должна расправиться с ним! — голос Эйс резал воздух. — Мои люди его нашли, а не вы! Он лениво перевёл взгляд на её лицо. Сморщенное, с раздражением на грани ярости. Уважением там даже не пахло. Только бесконечное, самоуверенное «я». «Убрать бы её по-тихому — и всё,» — промелькнуло в его голове. Меланхолично, как сквозняк среди тяжёлых занавесок. Она стояла перед ними, как на подиуме, сверкая кольцами, браслетами, гневом, будто её гнев — тоже украшение. И это раздражало. Её злость не казалась опасной — она казалась… претенциозной. Как будто всё это — часть спектакля, где она уже знает, что публика ей будет аплодировать. Мори чуть заметно улыбнулся краешком губ. Потом снова закрыл глаза. — Закончите этот цирк, — произнёс он мягко, почти вежливо. — Или я напомню вам обоим, что значит слово «иерархия». Она осеклась моментально. Словно кто-то дернул за шёлковую нить, натянутую в глубине горла, и голос оборвался. Не потому, что испугалась — Эйс бы никогда не призналась в этом — а потому, что он заговорил. Мори Огай. Единственный, перед кем её уверенность превращалась в позолоченную маску: блестящую, но хрупкую и фальшивую. Он ей не по зубам. От него не откупиться. И даже госпожа Кое — холодная, как утренний лёд на фарфоровой чашке — терпела её лишь потому, что Эйс щедро финансировала бордели, лечение, содержание девушек и всё, на что иначе не хватало бы средств. Деньги. Власть. Драгоценности. Она будто пыталась купить себе любовь, как покупала очередное кольцо с редким камнем — с гарантией и в упаковке. — Если хочешь, можешь начать допрос, — фраза Кое прозвучала резко, как треск стекла. — Но… у тебя же нет опыта. — Научусь, — отозвалась Эйс, выпрямившись, будто удар приняли на грудь. — Нужно же с чего-то начинать. Самоуверенная дура, — отозвался чей-то мысленный голос, возможно, Кое. Возможно — Мори. Зачем лезть туда, где её сожрут? Он выдохнул, глубоко, сдержанно. Как врач перед операцией, к которой не готов. Хорошо хоть Чуи не было. Иначе… его голова уже бы начала трещать под весом боли и раздражения. Этот мальчишка не стал бы терпеть напыщенные заявления и мраморные позы. Он бы разнёс их в клочья — и Эйс зацепило бы первой. Мори снова открыл глаза. Эйс уже отвернулась, направляясь к выходу. Он смотрел ей вслед и молчал. Нужно попросить чтобы её прикопали где-то. Девушка вышла, стуча шпильками по мраморному полу так упрямо, будто этими звуками могла доказать миру свою правоту. Каждый шаг — вызов. Каждый вздох — фырканье презрения. Сжав кулаки в шелковистых перчатках до побелевших костяшек, она почти рычала в себе. Они все. Все видели в ней только богатую куклу с кольцами, браслетами и тяжелыми суммами на банковских счетах. Эйс? Да она просто спонсор, лицо в бриллиантах, не более. Посадили в Исполнительный Комитет за бабки и грудь. Вот что думали. И она это знала. Но она была намного больше. У неё — своя организация. Свои люди. Свои грязные сделки, свои убийства, свои схемы. Ни один из этих лицемеров — ни Кое с её ледяным голосом, ни Мори с его приторно-вежливой угрозой — не прошли и половины того, что прошла она. Она добивалась всего сама. С боем. С кровью. С деньгами. С хищной улыбкой, натянутой, как леска. И она заслуживала уважения. Каждого из них. — Твари… — выдохнула Эйс сквозь зубы, когда повернула за угол, отбрасывая с плеча блестящий локон. — Придёт время — и они будут кланяться. Её глаза сверкали, как алмазы в оправе ненависти. Кровь кипела, но она чувствовала вкус победы заранее. Ведь внизу, в холодной камере, сидел он. Её билет к абсолютной власти. Фёдор Достоевский. Сегодня она будет вести допрос. И сегодня они все увидят, на что способна «девица в бриллиантах». Всё было готово. Комната на корабле — не более чем переоборудованный грузовой отсек — казалась мёртвой. Стены из серого металла, пахнущие ржавчиной и солью. Ни одного окна, только глухие перегородки и холодный свет ламп, дрожащих в такт качке. Убогая, мрачная… но именно поэтому — идеальная. Для крыс. Для него. Эйс прошлась по комнате медленно, с царственной ленцой, будто проверяла личные покои. Но на деле — проверяла всё: от креплений на столе, до скрытых защёлок замка. Карты, протоколы, тонкая верёвка с шелковым отблеском — как петля на шее. Всё на месте. Всё под контролем. Он не сбежит. Сама мысль об этом заставила её уголки губ дрогнуть. Почти улыбка. Почти. Лишь убедившись в абсолютной безопасности, она позволила себе направиться вниз — туда, где хранился самый ценный экземпляр в её новой коллекции. Где держали его. Фёдор Достоевский. Мозг, угроза, безумец. Тот, кто мог уничтожать целые структуры, даже не поднимая головы. Тот, кто однажды опозорил мафию. Тот, кого никто не мог сломать. Почти никто. Он сидел на холодном полу, связан, как подарок — аккуратно, надёжно. На голове мешок. Ткань местами потемнела — то ли кровь, то ли грязь, но от этого всё выглядело… правильно. Красиво. Эйс остановилась у порога камеры, обвела взглядом картину. И её дыхание стало глубже. Медленнее. О, как же возбуждала её эта сцена. Сломать его. Подчинить. Превратить мозг — в трофей. Душу — в ювелирную подвеску. Разложить его разум, как драгоценные камни на чёрном бархате. Сначала сопротивление, потом ломка… и в конце — покорность. Он станет идеальным дополнением её коллекции. Украшением. Самым ярким. Самым опасным. Самым… её. Она щёлкнула пальцами. — Снимите мешок. Эйс поморщилась. О, она ожидала многого. Может, холодного презрения, может — мрачной угрозы, в которой завёрнута поэтичная смерть. Но уж точно не этого. Он сидел, опустив голову, как сломанная кукла. Грязный, с впавшими щеками и уставшим взглядом. Его волосы слиплись, одежда местами была порвана, а запястья под верёвками — в тёмных следах. Пахло затхлостью и потом. Мерзость. Это… не то, что она хотела видеть. Она скривилась, как будто сама идея прикасаться к такому состоянию оскорбляла её эстетическое чутьё. Она вложила усилия в эту ловушку, в его поимку, в этот момент — и вот, её «приз» выглядит как бродяга из сточной канавы. — Где же наши манеры? — лениво протянула она, подходя ближе и окинув его взглядом, будто выбирала товар на аукционе. Голос был мягок, но в нём звенела опасность. — Гостя нужно помыть и покормить. Повернулась к охране. — Живо. Охранники кивнули и тут же задвигались, как заведённые. Один из них подошёл, чтобы поднять пленника, но Эйс остановила его лёгким жестом. — И найдите для него что-нибудь… более приличное. Я не намерена разговаривать с ним, пока он выглядит так, будто вытащен с помойки. Она бросила последний взгляд на Достоевского, уже равнодушный, почти холодный. Как на грязную драгоценность, которую нужно сначала хорошенько отполировать, прежде чем вставить в корону. А ведь она действительно хотела большего. Не просто сломать. Не просто подчинить. Нет… в её фантазиях он стоял перед ней — красивый, холодный, опасный. Она уже представляла, как наденет на него тонкий черный ошейник, как он опустится на колени, взгляд в пол, а она — выше. Всегда выше. Любовник. Игрушка. Она хотела смотреть, как он ломается… красиво. С достоинством. Хотела превратить врага в украшение на своей короне. А что получила? Какой-то ободранный шрамированный философ-бродяга с видом человека, у которого украли последнюю мысль. Он даже не смотрел на неё. Не бросал вызов. Даже не ёрзал в наручниках с достоинством. Просто… сидел. — Блин, — пробормотала она себе под нос, отвернувшись. — Ну максимум шестёрка какая-то… Разочарование грызло изнутри. Как если бы она ждала редчайший камень — а в коробке оказалась стекляшка. О, может, он ещё проявит себя. Может, это лишь первый слой, и под ним — то, что она искала. Должен быть. Иначе зачем всё это было? Но если нет… Ну что ж. Тогда она его продаст. Или, может, подарит Кое. Пусть та занимается этим куском хлама. Её каблуки снова застучали по полу, громко, резко. Пора было привести его в порядок — и дать ему шанс попытаться соответствовать. Девушка ступала мягко, точно тень, не оставляющая следов, и остановилась перед изысканной витриной, освещённой тёплым золотистым светом. Внутри — бархат, камни, металл. Её личная коллекция — не просто украшения, а инструменты власти. Она протянула руку — ухоженные пальцы, длинные ногти, покрытые блеском — и провела ими по тонкому ошейнику, в центре которого сиял топаз, как капля солнечного огня в капкане. — Мой юный друг, — мурлыкнула она, не оборачиваясь, — всё же готово, да? Из тени вышел ребёнок. На вид не больше десяти, в глазах — усталость, несоответствующая возрасту. В руках — бархатная коробка. Он был один из её «мастеров», молчаливый, податливый, как глина, вылепленный её приказами. — Я надеюсь, ты подобрал для нашего гостя… наилучшую удавку? Он вздрогнул. Почти незаметно, но Эйс это уловила — и это её позабавило. Страх был правильной эмоцией. Страх — знак лояльности. Мальчик молча протянул коробку. Кивнул. Послушно. Как и должен. Она раскрыла крышку — и глаза её чуть сощурились от удовольствия. Тонкий кожаный ошейник, почти незаметный, но при ближайшем рассмотрении — искусная работа. Серебряная пряжка. Гравировка на внутренней стороне. Маленький, инкрустированный камень — на удачу, как она любила говорить. Впрочем, удача тут была только у неё. — Идеально, — выдохнула она с улыбкой, почти доброй. — Вот теперь… он будет смотреться достойно. Пальцы медленно захлопнули коробку. Впереди был вечер, который она запомнит надолго. Эйс сидела напротив него, в кресле, обитом серым бархатом, нога на ногу, подбородок чуть приподнят. Спинка прямая, поза — аристократическая до комичности, будто сцена эта происходила не в допросной, а на званом ужине. А напротив — он. Фёдор Достоевский. Она изучала его с ленивым презрением, будто пробовала блюдо, которое давно остыло и явно не стоило своей цены. И почему, чёрт возьми, его все боялись? — Ну блин, — почти шепнула себе под нос, склонив голову. — Бомж и не более. Он сидел спокойно. Слишком спокойно. Глаза прикрыты, лицо бесстрастное. Только кожа бледная, под глазами фиолетовые тени, и вся фигура — будто сшита из усталости и безразличия. Не угроза. Не демон. Не бог войны. Просто человек. Только глаза. Эти чёртовы аметистовые глаза. Красивые, да. Но красивые глаза не делают убийцу. Пустая трата времени. Просто муассанит, переливающийся, но ничего за ним — ни ценности, ни смысла. Она вздохнула и медленно протянула руку, будто пытаясь убедиться, что перед ней — не мираж. Касание. Ноготь — и по его коже пошёл тонкий алый след. Он не дёрнулся. Даже не вздохнул. — Зря сняла перчатки, — сказала она холодно, отдёргивая руку и вытирая палец о подол платья. — Теперь вот трогаю какой-то мусор… Помолчала. Склонила голову, и её голос зазвучал тише, но острее. — Вы слишком беспечный. Так не ведут себя те, кто хочет жить. Она склонилась вперёд, между ними почти не осталось воздуха. — Или вы уже сделали выбор, мистер Достоевский? — Станьте моим слугой, — произнесла она, ровно, как выносят приговор. Ни капли сомнения, ни намёка на просьбу. Только уверенность, отточенная годами власти и внимания. — Это лучшее решение. Я дам вам защиту… и возможности. Она произносила эти слова так, будто предлагала подарок. Хотя на деле — бросала цепь. Шикарную, блестящую, кожаную, с гравировкой. Но всё же цепь. Её рука скользнула к бедру, и она медленно, с нарочитой грацией сняла каблук. Шпилька ударилась о пол с глухим стуком, будто подчеркнула: это игра. И правила — её. Обнажённая ступня коснулась его колена — медленно, скользяще, точно шелк. Она провела пальцами по ткани его брюк, с ленивой кошачьей игривостью. — Мужчинам ведь это нравится, — прошептала она, еле слышно. — Когда их дразнят… когда им бросают кость и смотрят, как они её грызут. Но он… Он не дёрнулся. Не посмотрел. Не выдохнул тяжелее. Не ответил даже взглядом. Он был тверд. Или… пуст. И именно это — бесило. Она отдёрнула ногу и вернула шпильку на место резким, почти злым движением. Словно он испортил ей не только сцену, но и настроение. — Вы скучны, — бросила она, холодно. — И, боюсь, даже как игрушка вы недостойны моих усилий. Но почему же тогда внутри так зудит, почему всё ещё хочется сломать? — Я не думаю, что стою вашего внимания, — тихо, почти с равнодушием проговорил он, наконец подняв глаза. Аметист. Холодный, глухой, отстранённый. Но — не глупый. Эйс фыркнула, усмехнулась. — Ну, хотя бы не тупой. Уже радует. Её голос был ленивым, но в нём скользила хищная грация, как у кошки, нашедшей мышь, которая пытается не дрожать. — Ох, поверьте… это не важно, — протянула она. И в этот момент её ступня в каблуке медленно скользнула вперёд, чуть сильнее надавив. Прямо в пах. Будто хотела раздавить ему яйца. Он напрягся. Не резко, не с паникой — но заметно. Как струна, на которую нажали. И этого было достаточно, чтобы уголки её губ дрогнули. Она прикусила нижнюю губу, довольно. Даже если он пустышка… поиграть-то всё равно можно. — Я бы предпочёл… довериться случаю, — выдохнул он. Тон ровный, но в нём скользнуло предложение. — Какому? — Её бровь выгнулась, интерес затеплился в голосе. — Игре в карты. На мгновение повисла пауза, а потом она улыбнулась. Медленно, ярко, с предвкушением. — С удовольствием, — мурлыкнула. — Сейчас всё приготовят. Она щёлкнула пальцами, и уже через секунду в коридоре за дверью послышались быстрые шаги. Время — расставлять фишки. Интересно, во что он играет. И умеет ли… проигрывать? — Сыграем в дурака, — произнёс он спокойно, почти безэмоционально. Как будто предлагал выпить воды. В комнате повисла тишина, а затем Эйс рассмеялась. Громко. Неженственно. Искренне. С налётом издевательства. — Ох… — протянула она, вытирая уголок глаза мизинцем. — А рисковать-то вы боитесь. Слова — как кинжалы с бархатными рукоятками. Она выпрямилась в кресле, оглядела его с ног до головы, и в её взгляде было то, что хуже презрения — насмешка. Он что, считает её тупой? Он действительно думает, что она не поймёт? Что это всё, на что он способен? «Дурак». Простая, дешёвая игра. Примитивная. Без смысла. Без искусства. И всё же… что-то в его голосе было не таким. Не неуверенным, нет. Не защищающимся. Он не прятался — он смотрел прямо. И в этом взгляде не было страха. Только… непоколебимость. Это злило её сильнее, чем любые слова. — Вы уверены, что не хотите чего-то посложнее? — почти проворковала она, склонив голову набок. — Что-нибудь… стоящее? Он не ответил сразу. И, чёрт побери, это тоже было ходом. Он действительно считает её тупой. Но вот чего она пока не знает — играет ли он на интерес… или на смерть.