Как не сойти с ума

𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖ — Ты не спал, — без тени вопроса говорит Хосок, входя в кабинет. Юнги сидит в полумраке, с сигаретой, будто сцена из дешёвого нуар-фильма, где главного героя давно сожрала собственная мрачность. Только вот это не фильм. Это реальность. Его реальность. И Юнги в ней — как яд, к которому он успел привыкнуть. Слишком крепкий, слишком опасный, слишком любимый. — А ты слишком много говоришь, — хрипло отвечает Юнги, не поднимая взгляда. Хосок закатывает глаза. — Я доктор, Мин. Твоя бессонница — это прямое нарушение режима. — Моего режима? — усмехается альфа. — Хосок, я глава мафии. Мой режим — это кровь на костюме и кофе в четыре утра. — Да, а потом язва, инсульт и я, зашивающий твоё сердце, если у тебя ещё есть оно. Юнги хмыкает. Хосоку нравится этот звук. Он редко звучит, но всегда — как щелчок зажигалки в темноте: почти уютно, почти тепло, почти безопасно. Почти. 𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬𓈒 ꒪ ♬ Секс между ними случался. Часто. Иногда — грубо, почти яростно, как способ выжить. Иногда — медленно, словно оба боятся потерять что-то важное. Никто не говорил «я люблю тебя», но оба знали. Это была любовь. Уродливая, тяжёлая, искалеченная. Любовь, в которой вместо романтики — оружие под подушкой и синяки от поцелуев. — Я устал, — говорит Хосок как-то вечером, лёжа рядом с Юнги, лицом в потолок. — Я всё время на пределе. Ты невыносимый. Ты злой, хреново объясняешь свои чувства, и каждый день я гадаю, не убьёт ли тебя кто-нибудь, пока я отлучусь за бинтами. Юнги молчит. Хосок смеётся — горько и вымученно. — Хотя нет, вру. Я гадаю, не убьёшь ли ты кого-нибудь, пока я не вернусь. — Ты можешь уйти, — спокойно говорит Юнги. И Хосок сжимается. Вот она, ловушка. Потому что он может, но не хочет. Потому что слишком поздно. Потому что любит. Потому что... — Серьёзно? — хрипло усмехается Хосок. — Ты сейчас такой великодушный, что даёшь мне свободу? Юнги поворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. Тихо. Ровно. Почти спокойно. — Я никогда не давал тебе свободу, Хосок. Но если ты уйдёшь — я не остановлю. Я просто сгорю дотла, а потом сожгу всё к чёрту, чтобы найти тебя. Хосок замолкает. Грудная клетка сводит от боли — и это не про любовь. Это про зависимость. Про то, что он стал частью механизма, из которого нет выхода. — Ты псих, — почти шепчет он. — Я просто слишком тебя люблю, — говорит Юнги. — Так сильно, что это тошно. Так сильно, что это разъедает изнутри. Хосок поворачивается к нему спиной. Чтобы не смотреть. Чтобы не чувствовать так остро. А потом говорит: — Я тебя тоже. И это, чёрт возьми, правда. 𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹.ᡣ𐭩˚𖦹 На следующий день Юнги стреляет в какого-то предателя. Не моргнув. А Хосок зашивает ему руку после неудачного уклонения, молча, с привычной нежностью. И улыбается. Слишком устало, чтобы это было нормально. Навсегда или никогда. И каждый день он всё чётче понимает, насколько это правда. 𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖