Вернутся к фанфику
Вечер.
11 февраля 2025, 21:54Любовь.
Младшим всегда доставалось больше любви, и Иоанн не был исключением. По крайней мере, в семье, созданной Отцом. Некоторая степень капризности и избалованности, конечно, присутствовали в данном методе воспитания, но отнюдь не в отрицательном качестве. Иосиф принимал и прощал вытекающие отсюда вспыльчивость, агрессивность, склонность к насилию, даже инфантильность. По его мнению, Иоанн не давал миру больше, чем получал, и если жестокость была их языком взаимодействия, то Иосиф не мог сделать большего, чем принять это — показать высшую форму любви — брату, человечеству и Богу.
Иоанн показывал людям боль, а боль показывала людям Истину. Бывало, что эмоции брали верх над ним, контролировали, заставляя переходить черту — необходимое просвещение переходило в наслаждение, пытка становилась экстазом, неся в себе не свет, но тьму греха. Иосиф старался оградить своего брата от опасности соблазна, ограничить круг потенциальных угроз, контролировать даже саму окружающую среду, но не мог спасти Иоанна от него самого, от того, что крылось внутри. Спастись он мог только сам, а помочь ему мог Бог, и Иосиф направлял его в этом; поддерживал, был рядом. В тёмные ночи, когда он становился свидетелем очередной “картины”, как их называл Иоанн, собранной из костей, крови и плоти, Иосиф молился за брата усерднее обычного.
***
Что-то они нашли друг в друге. Что-то, что смогли разделить и чем могли поделиться. Быть может, то была противоположность нравов, а может лишь одиночество, требующее выхода на первого, готового выслушать. По крайней мере, Иосиф верил, что то единение было большим, чем соединение плоти, гораздо большим, чем похоть. И тем не менее хотел так же верить, что это ни в коем случае не было чем-то большим. Он отказывался анализировать свои чувства по этому поводу или осуждать чужие действия, отдавая всё на суждение тому, кто единственно мог судить — Богу. Иосиф наблюдал, но не вмешивался. Плоть, данная Богом, имела и желания порождённые Его волей, думал Иосиф в один момент и, плоть есть испытание собственной веры, в другой. Вера не терпела сомнений, их наличие, означало её отсутствие, так что Иосиф не позволял себе задерживаться на этом достаточно долго для их появления. В конце концов, он был спасителем, его миссия не терпела отвлечений; смута в душе, несущего Его слово, могла зародить беспокойство в душах его детей, и так эти заботы были оставлены.
Теперь он был один в доме. Секундная стрелка неспеша дотягивала до минутной, ползущей к и вовсе, казалось, стоявшей часовой; цифра семь была достигнута неимоверными усилиями всех троих. Иосиф вздохнул. Время ужина прошло, но вся еда, стоявшая на столе так и осталась нетронутой. То чувство, что он испытывал, не было скукой, скорее что-то более близкое к тоске, но и это не было тем словом, которым бы он описал своё состояние. Тетрадь на столе, карандаш в руке — всё недвижимо; вяло-текучие мысли не желают формироваться в связный поток. Тишина гнетёт. Даже свет по-вечернему блеклого солнца, рассыпанный бусинами по коже, едва ли греет.
В такие минуты Иосиф обращался к большему, чем он сам, надеясь увидеть тщетность метания своего сознания и вдохнуть запах вечности. Он выходил на улицу. Как сделал и сейчас.
Избегая людского общества, внимания последователей, он проскользнул теневыми тропами, сокрытыми в зарослях, в лес, ближе к реке. Недавно Иосиф был обучен азам искусства рыбалки, и жалел теперь, что в своём порыве поиска воздуха, не взял с собой удочку. Впрочем, без привычной компании это вряд ли было бы то же самое. Иосиф опустился в траву, вытянув ноги, ботинками едва касаясь самой кромки воды, откинулся назад, пока спина не коснулась земли, закрыл глаза. Он погрузился в состояние между сном и явью, когда они смешиваются между собой так, что не поймёшь, где одно, а где другое.
Шелест травы и приближающийся лай были сном, пока мокрый язык не лизнул его в нос. Иосиф открыл глаза и увидел стоящего рядом с собой виляющего хвостом Бумера. Из открытой пасти капала слюна. Через пару мгновений на берег вышел и хозяин пса. Его внешний вид вносил дисгармонию в спокойствие окружающей среды: наполовину обнажённый, в крови, ссадинах и порезах, с нацарапанным словом Гнев посреди груди. В руках окровавленный нож, в глазах отражение оставленного на коже клейма. Он стоит неподвижно, молча и так же, не произнося ни слова, разворачивается, скрываясь за деревьями. То безмолвное приглашение следовать за ним. Иосиф его принимает, трепеща и предвкушая.
Дом Иоанна встречает их распахнутой настежь дверью, покачивающейся на несмазанных петлях. В гостиной царит идеальный порядок. Ни звука. Скрип досок на лестнице царапает слух. Второй этаж всё ещё скуп на подробности произошедшего здесь. Зато ими полна спальня, куда заходит Иосиф, следуя за своим провожатым.
Центр композиции, куда первым делом обращается взгляд — Иоанн, раскинувшийся в прикрываемой только свежими шрамами наготе, по всей кровати; руки привязаны к изголовью, голова откинута, открывая чистый разрез на шее, пустые глаза широко раскрыты, грудь неподвижна. Двигаясь по спирали, глаза ловят детали, собирая композицию в единое целое: смятые простыни пропитаны кровью; разбросанные отвёртки, лезвия, плоскогубцы, молоток усеивают пространство; одеяло и подушки на полу; царапины под ножками кровати; моток верёвки на тумбочке и разбитая рация в углу.
Собака сидит в дверном проёме, тихо поскуливая, Иосиф переводит взгляд на неподвижно стоящего рядом человека. Глаза опущены, но спина прямая, ноги широко расставлены, в руке зажато орудие убийства. В этой позе нет раскаяния или сожаления, в ней нет стыда или страха. Он вызывающе демонстрирует свою работу, но в этом нет гордости, нет бахвальства. Вглядываясь в трепещущие веки, Иосиф понимает, что приведён сюда в качестве судьи и сейчас от него ожидают приговора. Смотрит на распростёртое осквернённое тело брата, губы сами шепчут заученный текст молитвы, и впервые Иосиф чувствует будто слова эти пусты, словно даже ничего не значат, так они легковесны. Подходит ближе, не тянет, но тянется сам, касается аккуратно, но настойчиво, держит глаза открытыми, вглядываясь, всматриваясь. Иосиф понимает, что роли перепутаны, когда говорит, касаясь своими губами чужих:
— Я прощаю тебя.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!