Вернутся к фанфику

День.

11 февраля 2025, 21:53
Надежда. Надежда подобна звезде, что ведёт путника даже в самые тёмные ночи. Иаков не умел утешать, разучился быть мягким в слишком раннем возрасте, дисциплина заменила ему любые ориентиры; и всё же вопреки, а может благодаря этому он был нерушимой опорой, на которую можно было возложить ожидания и не быть обманутым. Его твёрдость характера, закалённого невзгодами, распространялась на все его действия и убеждения; он был упрям. Они с Иосифом много спорили: собственные убеждения Иакову были важнее видений брата, и он соглашался с ними только до тех пор, пока они не противоречили друг другу. Он также не признавал компромиссов, как не делал этого и Иосиф, что значительно порой затрудняло общение между ними. Несмотря на все конфликты, Иосиф уважал решения своего брата и считался с его мнением. Иаков был защитой, стеной и поддержкой. Надеждой Иосифа. *** Они сразу не поладили. Казалось при первом взгляде друг на друга, как только Иосиф привёл его домой, ещё даже не успев представить как пополнение, в них вспыхнула взаимная ненависть. Иосиф приписывал это общей дикости обоих: разделяя повадки животных они нашли необходимым показать собственное превосходство над другим единственно понятным им путём — агрессией. Несколько раз их словесные противостояния перерастали в самые настоящие кровавые бойни, и всё же он смотрел на это сквозь пальцы, не находя необходимым вмешательство в их отношения. Чрезмерный контроль в этой ситуации, он полагал, был чреват ужесточением боевых действий, а не мирным разрешением конфликта. Смотря на своё решение в ретроспективе, Иосиф вынужден признать, что проявил недопустимую снисходительность, вызванную мягким отношением к семье; и как ни стыдно это признавать, малодушие в страхе признать, что совершенно не контролирует ситуацию. Иаков не брезговал любыми методами для достижения цели, в том числе грязными и морально неприемлемыми: эксперименты своего последнего изобретения — музыкальной шкатулки — он проводил в том числе на новоприбывшем члене семьи, возможно на нём даже с особой старательностью. После смерти Веры в доме стало значительно тише, отсутствие привычного лёгкого смеха смешивалось со скорбью и витало над обеденным столом. Обед проходил в тишине, прерываемой звоном сиявших в лучах солнца столовых приборах. Звук тяжёлых поспешных шагов, скрип дерева, громкий стук, сопровождаемый звоном стекла, распахнутой настежь двери. Он стоит тёмным грозным силуэтом в проёме против солнца, окружённый светом, подобным ореолу. Дежавю. Словно святой, ангел, несущий смерть: в руках у него дробовик. У Иосифа перехватывает дыхание, он должен что-то сделать, но всё, что он может — это испытывать благоговение. Он видит безумную в своей несдержанности силу, животную по своей природе, божественную по сущности. Кровь становится видна на руках и лице, когда эта сила врывается внутрь; грудь тяжело вздымается, пот блестит на разрезанном оскалом лице, взгляд мечется, как будто даже ничего не видя перед собой, но в итоге останавливается на крупной фигуре Иакова. Он успевает только вскочить, с грохотом роняя стул, уже напевая знакомую мелодию, когда вихрь, только отдалённо напоминающий разумное существо, налетает на него, сбивая с ног. Всё, что Иосиф может слышать, это дикое рычание и мало различимый текст песни. Всё теряется за оглушительным звуком выстрела. Брызги крови окрашивают дерево в красный. — …убил… я убил… он… Илай… я убил.. убил. Лихорадочное бормотание прерывается булькающим захлёбывающимся смехом. С холодеющей кожей Иосиф понимает, что это смех Иакова. Он хрипит, пытается что-то сказать, но звуки не складываются в даже что-то отдалённо напоминающее слова. Иосиф сидит совершенно неподвижно, пока единственными звуками не останутся лихорадочное бормотание и собственное тяжёлое дыхание. Медленно, отмеряя каждое движение, он отодвигает от себя тарелку с недоеденной едой, стул, встаёт, не чувствуя ног. Шаг и он падает, отбивая колени. Глаза упираются в развороченную грудную клетку собственного брата. Пустой взгляд смотрит в никуда, окровавленные губы растянуты в усмешке. Иосиф смотрит мельком на Иоанна - тот бледен, на лице застыл ужас, глаза как стеклянные ярко блестят, но на самом их дне притаилась растерянность из-за неуверенности, какую эмоцию ему сейчас стоит испытывать. Иосиф отводит взгляд, собственные руки дрожат, в голове совершенно пусто; с отчаянием он прислушивается, стараясь услышать оправдывающийся голос Бога, но бесполезно. Обида на молчание пускает корни в его груди. Единственный голос, который он продолжает слышать, всё продолжает твердить про убийство. В один момент Иосиф хочет напеть знакомую мелодию, но в другой берёт окровавленные чужие руки в свои, сжимает, в попытке успокоить и успокоиться. Ладони проскальзывают по не успевшей ещё засохнуть крови Иакова. Иосиф не может заставить себя отстранится, цепляется, прижимается лбом ко лбу, печаль к печали. Горячие слёзы смешиваются с остывшей кровью, шёпот переплетается с шёпотом, слова похожи на клятву. — Я прощаю тебя.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!