Вернутся к фанфику
Часть 1. Боря Цветаев [1-15]
28 июня 2025, 21:37 Мало кто знает, что Боря до встречи с Коленькой был завсегдатаем в компании местного дворового «бомонда», и слыл четким гопорезом по кличке «Бодрый». Несмотря на то, что для местной шпаны всегда был своим в доску, браткой, братишкой, братэллой, не разделял обычных пацанских радостей типа бычьего кайфа и дохарем тоже не был. На разборку хоть за себя, хоть за корешей — эт пожалуйста. Правда это тоже за вещи обычно, не по беспределу, и без финки чтобы, а то Танюха сильно бы расстроилась, если бы его кто коцнул или он бы на шконку загремел. За нее, за Танюху бывало и ввязывался. В децльном микрорайоне о незамужней красивой сеструхе Бодрого поползли нехорошие сплетни. Мол, раз бабец без мужика, значит по-любому дворовая подстилка. Ну, пришлось паре отморозков языкастых надавить на бугор за быкование, чтобы попустились малёха за предъявы такие кидать. Борян им тогда мастерски слепок снял, синеглазки на загляденье получились. Танюшка, конечно, грустила сильно, что он сам в торец пропустил пару раз, ну так, зато честь её отстоял. И во дворе опять же авторитет. Боря-то не сахарный, и не фраер какой. Мужчина в семье. Крышевать значит должен.
Сам по себе Бодрый долго не вкупал, чего его на тёлок не тянет. У пацанов уже по две, по три к его годам. А он… Ну так, на картинках сиськи смотрел с корешами, но окунуть карася никакого желания не возникло. Он на всякий случай об этом решил не трепать, а на прямые допросы — туманить, что любовь эта ваша не про нормальных гопачей. И это вообще-то все правдой было, пока он под трубу свою один раз не посеял под окошками битломанского притона, где ботаноиды всякие лабают кто на пианинах, кто на гитарах. Не, на гитаре Бодрый тож любил, даже че получше трех аккордов мог. А тут… Аж про трубу потерянную забыл, заслушался, как кто-то на скрипке как Паганини. Ну явно не Алёша какой-нибудь. Глаза поднял, а там в окне гля-я… ангел прямо. И ванговать тут нечего, гений чистой красоты, ёпта. Сразу видно, не ровня ему. Из семьи хорошей, бэзбэ… И вроде ясно всё, а он стоит, как привязанный, да смотрит всё. И скрипка душу так и трепёт пацанскую.
Уходил из-под окон тех и сам себя чмырил бычарой недоделанным, точно не по его личность абибасовую такие симфонические концерты. Зарекся там ходить даже, да ноги сами на другой день туда же, под те же окошки. Сопел, губу грыз, дырки на газоне от говношлепов своих образовал. Кипятильник бы этот внутренний вырубился что ли? Че его так на скрипичные мелодии-то потянуло? А потом тётка там за стеклом громко так говорит:
«Николай, ну что с тобой такое? Пальцы абсолютно ватные!»
Николай значит. Коля то есть. Коленька. Тут-то Бодрый и поплыл. Ага. За скрипкой он сюда шлындрает, как же. Осень так-то уже поздняя, дубак колотит, а он ёпта жалом водить за прекрасным решил. От мыслей этих Боря весь как воробей жоханный гусли свои прибрал в шарфик и подрапал по добру по здорову. Сам от себя в ахуе, конечно.
«Бодрый, а ты че возле музыкалки ошиваешься?»
Вот же Рыжий, а. Мутный проныра, засек. Боря вроде шкерился, через дальние гаражи ходил, а все равно этот ландух ебаный выследил. Мож Боря семками насорил там, хуй теперь проссыт.
«На скрипку подсел. Играют норм. А в филармонии я не мажор шастать»
Сухо вроде, по делу. Рыжий все равно смотрел как будто Бодрый порожняк какой несет. Но так отвалил вроде. На всякий случай Боря неделю к музыкалке не ходил, не рогопил же нарываться. Пацаны если про Коленьку проссут, Боре как будто одна дорожка — примерять сосновый липсердак в подвальшене. Борода варик. Старался вести себя ровно, не отсвечивать. Но на душе выли волчары. Кусок в горло не лез, так хотелось в соседний райчик на сохатого своего скрипичника посмотреть. Хоть издали, хоть через окно словиться. Кенты вроде никаких тёрки не вели, но вот Татьяна у него умная. Сразу просекла нутро его пацанское.
«Борь, ты у меня не влюбился случайно?»
Хули вот снега нет до сих пор? Щас бы с разбегу в него башку свою краснющую засунуть по самые плечи. Даже если б заледенело там уже, угандошить табло и поделом. А приходится что? Суп в себя заливать и терпило изображать.
«Не-не.»
«Я не настаиваю. Но тебе как будто давно пора бы уже. Совсем вырос»
«Не влюбился я.»
«Ну не злись. Ешь лучше. Хлеба отрезать еще?»
Башку мне отрежь, сестричка. Сердце тупое отрежь. Или че там надо отрезать, чтобы не саднило так, не тянуло так булки у музыкалки тусовать?
Не спал опять ночью, думал а че если они с Коленькой так просто пересекутся? Он Борю в окно, конечно не видел, каждый раз вдохновенно так лабает, что как слепой и глухой вроде бы, хоть окно-то вон, клешню протяни. Не клешня у него, а рука… И пальцы эти… Если б увидел, наверное, б залупился, что Боря его пасет по-черному. А так если вдруг Боря из падика бы вышел, а Коля мимо бы шел. Не, лучше так: Коленьку бы черти какие-то с соседнего района щемить стали со скрипочкой его, ну не сильно, конечно, больно б не сделали. А Бодрый бы в нужный момент появился и безо всяких там кентов один такую сечу бы им устроил, марафонцы бы эти смылись первыми, перекрученные все, переломанные. В Бориной мечте их штук восемь набралось. Ему б, конечно, тоже немножко табло подкрасили, как в кино так художественно губу разбили. А Коленька бы потом спросил: «У тебя кровь тут. Я вытру?». А че б если вытер правда? Тут у Бори мысли скатились в полное отрицалово. Не может такого быть. Про плескалово может и да, но потом вот это все. Да и не встретятся они никогда. Пора переставать херней этой страдать… Завтра в последний раз до музыкалки сгонзать и все. Сам себе до утра раскидывал как все будет, как будет возвращаться в свою калею. Он не сосопецалка какая-нибудь там. Бегать ни за кем не будет. Вот бы только еще точно знать, что у Коленьки завтра уроки есть… А то последняя Борина вылазка полным фуфлом обернется.
Бикс каких-то раскрашенных по пути встретил, пока до дома творчества этого добирался через чегеря. Так-то ниче тёлычи, наверное, кореша Бодрого бы таких заценили. А у него самого вообще ниче нигде не шелохнулось. Даже как-то противно, что они все размалеванные. Опять Коленьку вспомнил, кожу его светлую, волосы с настоящими волнушками, никаких плоек там, бигудей, точно. Шаг прибавил от волнения. Ну и так теплее вроде бы, ноябрь в Магадане так-то не Рио-де-Жанейро. А Борина куртка в четырех местах таниными руками уже штопанная-перештопанная, ветерком подбитая.
Укутался в шарфик поглубже. Вспомнил, как сеструха шутит, что любовь его греет. Может в натуре греет. Еще б Боря знал че это за любовь вообще такая? Под окна музыкалки притащился, а в нужном окне света нету. Пришлось с час где-то вафли жевать тут же. Пару раз шугнулся что идет кто-то. Но вроде не местные все какие-то. Но усы все равно навострил, мало ли. А как свет в классе зажегся, аж сердце в пятки ухнуло. Коленька. Почувствовал нутром прям как соскучился за эти дни до жути. Скрипач его возьми да в окошко выгляни. Боря чуть на месте не провалился. За дерево юркнул, как ссыкло конченное.
«Николай, кого ты там все высматриваешь?»
«Никого, ОльСанна.»
«Тогда бери скрипку. Этюд выучил?»
«Да.»
Боря сглотнул тихонько, вот это его вштырило от всей ситуации. Похлеще, чем когда Рыжий приволок косяк попробовать. Как захотелось эти высматривания на свой счет записать. Прям пиздец. А если Коленька испугался, что его гопарь какой-то сталкерит? Бляя… Может поэтому и ищет под окнами его, домой бздит ходить по темну. До этого он чет раньше не доебурился. Тревожно так стало. Скрипка надрывная заиграла в окошке, а глазам так горячи стало, и во рту горько без сижки даже. Он поёжился. Валить надо до хаты. И никогда больше не ошиваться тут.
За своими крысиными мыслями обпиздовал музыкалку вокруг и в то же место пришел. Сам на себя наговнился, что не заметил, как скрипка стихла и свет опять пропал. Кончилось занятие, наверное. И Колю поворонил. Эх… На нос опустилась снежинка. Бодрый голову задрал повыше. Точки белые с неба полетели. Первый снег, хули. Надо было думать. Хотел романтики, вот тебе, долбоеб, снежинок на погоны.
«Ты чего тут стоишь?»
Не-е-е… Вот если было холодно до этого, то щас прям мороз по коже. Этот голос он слыхал через стекло тока, как через зомбоящик. А теперь вживую. И узнал однохуйственно. Башку медленно на место вернул, подавляя желание зашкериться под кустик. Коленька, как живой. Стоит, лямку от чехла скрипочки своей в пальцах наминает.
«Ээм… Ну…»
«Я думал, не придешь уже. Раньше часто ходил. А потом… пропал куда-то.» — говорит как будто перед Бодрым совсем не трусит. А красивый, что пиздец. Вот правда, как каланча здоровый, Борю на голову наверно перерос. Если б с таким махаться, Борька может бы и трухана дал. Но вроде все мирно, а желание такое все равно присутствовало.
«Красиво играешь.» — как пидорас сказал, в натуре.
И спалился сразу, что не просто так тут булки тусовал. Бля…
«Ты, конечно, как ценитель скрипки не выглядишь.» — рассмеялся Коленька, так, что у Бори аж поджилки все свело. А потом в его сторону пошел, Бодрый шугнулся.
«Гитары скорее. Эй…» — руку протянул.
«Не бойся. Я Коля.»
Хотел сказать, что он не очкозавр какой тут трусить перед пацаном интеллигентным. Но чет подумал, что Коленька его французский не сильно оценит. Просто руку протянул тоже. Прикоснулся впервые к теплой ладошке. Чуть там же и не отжмурился под первым снежком-то.
«Боря.»
***
Коленька в жизни оказался еще баще, чем Боря себе представить только мог в башке своей пацанской. Его кореша-гопы, конечно вообще ни в какое сравнения ни шли: тут тебе и спина как фомка ровнёхонькая, физиономия породистая, пахнет от него не одеколоном трёхкопеечным и уж не сижками, и не портянками. Боря рядом шел, тащился аж. Поглядывал все, но каждый раз фары в ботинки опускал, как с Колиным взглядом встречался. По чуйке было так, как будто он в грязных говнодавах своих по белоснежному ковру шлепает, а его никто ссаной тряпкой не гонит, и даже не орёт. И вот он, Боря, каждый новый шаг делает, и ждет, когда эта тряпка в него прилетит. А ковер этот такой пушистый и кайфаричный, что на него охота лечь телом всем и потереться как бездомный пёс с мороза. Такие дела. «Я вон в том доме живу» — сказал Коля с улыбкой, тем же тоном ласковым, что и всю дорогу рассказывал про музыкалку и как иногда на скрипке играть надоедает. «Хочешь, зайдем на чай? А то ты весь…» «Не!» — выпалил Боря слишком быстро. Про то, че такое Коля предлагает он поздновато дочикирил. Чай горячий с морозной улицы, пальцы, онемевшие уже от холода погреть чутка бы. Да ни где-нибудь, а у Коли на хате. Пришлось бы нычить большой палец ноги в рваном носке, чтобы совсем чмореллой не выглядеть. Но может у Коли бы тапки нашлись какие не жалко. Сглотнул обиду в горле. Сам себе выходит, что кайф закрысил. Лохопед. «Ты тогда в среду приходи. Я играть буду. Гайдна. Тебе нравится?» «Еще бы.» «Приходи тогда. Потеплее только что-нибудь надень. Придешь?» «Приду.» Кто такой Гайдн, Боря в душе не ебал. Но на среду уже мысленно все стрелки отменил. Может он в глазах Коленьки и выглядел как одноклеточный конч, но раз не прогнал, может хоть так, издалека любоваться-то позволит?***
До хаты своей летел, как воробей гордый. Зашел, а в коридоре две пары девчачьих цырл. Танюшкины сношенные сбоку пожраные молью из стариковской замши и вторые, ну форменно копыта, на платформе и хищном каблуке-иголке. Блестящие все, аж лампочку отсвечивают. А на вешалке шубка черная махонькая, наверняка булки не закрывает даже. Бодрый репу почесал — оба-ёба! Что за птица-феникс к ним такая залетела, явно же не дворовая. У сестры и подруг-то отродясь не водилось, тем более чтобы в таком прикиде гоняли. «Ты рано сегодня.» — Танюшка выскочила в коридор с лицом цвета огнетушителя на стене Бориной шараги. Присмотрелся в потьмах: чет она вся какая-то… Как мышь серогорбная. Юбку поправляет, блузка не на тех пуговицах того этого. На полхари че-то размазано. Помада что ли? Так Таня сроду не малевалась. «Кто у нас?» «Борь, я думала ты позже придешь…» «Чо моросишь-то? Нормально отвечай.» Рыкнул вроде как, мужик в доме. Из дверей Таниной комнаты нимфа эта прошмандовочного пошива выплыла. Здрасьте-приехали. «Борь, познакомься, это Наргиз.» Бодрый в женщинах, конечно, понимал примерно нихуя, но то, что новая танина подруга явно мажорка не из простых было отрицать без мазы. Не уродка, но из этих, из черножопых. Цыганка может? Имя такое еще, Наргиз. Зырит своими глазами ведьминскими на него, изучает также. Полюбэ там себе мозгует тоже, что он конь педальный. «Че смотришь так, кабанчик?» — усмехается губищами красными. «Кабанчик? Ты слышь чо, попутала?» «Борь…» «Ты кого притащила в дом, бля.» «Рот прикрой, малой. И лицо попроще сделай. Я уже собиралась уходить.» «Нара… А чай?» «Потом чай, зайка. И лучше у меня.» «Че за зайка еще епта? Танюх, это че, телка твоя?» А рука-то у Наргиз оказалась тяжелая и блять как у кошары когтистая. Бодрый за щеку ужаленную схватился и оскочил, пока эту шмара в цырлы свои влазила. «Поговори мне блять еще, кабанчик. Танюш, наберу.» — шубу цапнула и гордо съебала в закат. Таня голову опустила, накинула на двери цепочку. «Там на кухне… котлеты. Поешь.» И ушла к себе. Ну и хули блять приключилось? Молорик, Бодрый, разрулил по-мужски, базару нет. До ночи с сестрой не пересекались, хоть и хата децльная. На нервяке гитару свою старенькую терзал, да че-то все не шло. И ногти уже состриг, не помогло. Про Таню думал, про деваху её. Выходит, сестра-то у него… ну, эта. Назвать Таню лесбухой или ковырялкой, как обычно не стеснялись в выражениях пацаны, как-то рыготно было. А про Наргиз. Ну она, конечно, дерзкая пиздец, но мазёвая. Свою позицию объяснила доходчиво. Харя до сих пор саднила, и от когтищ следы остались. Не каждый пацан так махаться умеет. Им бы побазарить нормально, да у него ж всё через жопу. На завтра утром опять разговор как-то не склеился, вкинул бутер и поплелся в шарагу. По пути ёжился, думал, чем бы утеплиться на встречу, а то куртка реально колом на морозе стоит. А зубами стучать при Коленьке как-то фуфлыжно. Лаве у Бори, конечно, почти никогда не водилось. Таня в своей захудалой больничке трудилась за гроши, но умудрялась как-то кормить их обоих все те два года, что они сиротствовали при живых бате и мамке. В шараге платили стипендию, но это если жопы лизать и без тройбанов учиться. Без мазы, кароч. По малолетнему беспределу Бодрый пару раз стопарил всяких нефоров и очконавтов, по примеру старшей пацанвы отжимал мелочь. Но когда пахана их шайки очень некультурно за разбой закрыли, зассал, загасился и больше никого не щемил. А когда лопатник уже от пустоты ссыхался, был у него один крайний варик, старый проверенный сосед «через дорогу» еще с отцовой хаты. Яном звали. Чё у него за мутки по жизни, Бодрый толком не знал, да и не вникал, но у пацика этого всегда какая-то халтурка находилась, или у кентов его, и можно было пару кусков поднять за день. Наверное, вечером стоит к нему в соседний райончик свернуть по-братански перетереть побыстроляну. После шараги порожняком стаскался в старый отцовский дом. Ян оказывается съехал к какому-то своему корешку со стремной кликухой Кики. У мамки раньше помада была с таким названием. Пришлось кабанчиком метнуться. Тьфу. Боря аж весь наморщился от этого. Он так-то вообще не кабанчик, нормальный он, ну жилистый, худой даже. От таниной этой цыганки особенно хуево слышать. Ну, пришел, короче, лясем-трясем за жизнь. Ян бороду отпустил, прикид такой не дешманский. А этот его кореш с сосисками вместо волос. Фэ. Снарядили Боряна дошкандыбать до какого-то барыги в старой глухой общаге. Бодрый сначала такой «да дбз, ща всё будет», а потом такой на полпути уже залип на собачьей кашке. Как с ним ботать-то, раз он не слышит нихуя? Дошел, в общем, по секретному слову пропустили. Там поц такой, как он сам, два вершка, стриженный под горшок. Только Бодрый трухать начал, что ни одного жеста не знает, как этот барыга аппарат в ухе «щелк». Ну и все, считай, братан к успеху пришел. Довольный жизнью и собой, Борян доставил обещанную посыль к Яну, отбрехался дунуть вместе и утёк с хрустящим баблишком в трениках. На куртку, конечно, не хватит, но свитер можно в коммисионке зацепить. Так и сделал. И на шоколадку Коленьке еще осталось. С трепетом стоял над витриной ларька, минут десять выбирал самый чтобы вкусный, молочный. «Вот этот бери, сынок, с фиолетовой коровой. Дорогущий, конечно, но не пожалеешь.» Выложил последнюю бумажную и копейки еще. Спрятал добычу. До среды один день всего. Как бы дожить, дотерпеть-то?.. К музыкалке Бодрый собирался часа три. Шкаф свой весь прошмонал до донышка. Шмот у него, конечно, для стрелы какой-нибудь самое то, но вот Коленька такое навряд ли заценит. Галку мысленно в башке поставил что-то с калымом порешать постоянным. Решил пока что негрязное и недраное ноцепить. Сам тоже помылся-побрился. Усы оставил попонтоваться, что не салапед уже, восемнадцать в январе. Сладкий подгон для Коленьки тоже приготовил, в морозилке хранил под стратегическим запасом пельменей, чтоб Танюха не стрескала. Она в эти дни правда торт домой притащила, как пить дать от этой своей. Борька гордый есть не стал. Проехали, короче. Опять окольными путями просквозил до окошек музыкалки. Коленька его там уже высматривал, помахал даже рукой. У Бори чичи-гага полная внутри случилась. Гайдн тоже не парашей оказался. Бодрый привалился к дереву и зенки аж закатил блаженно, так уж в нутро попадала эта скрипичная ботва, покрепче чимергеса согревала. Намечтал, что Коленька так вот как сейчас встанет посреди Бориного берложьего дома и сыграет только для него. И рассмотреть себя даст близко-близко. Покусительство лапать пресекал бы сам. Он и дышать бы перестал там. «Ты чего тут, заснул?» — фары включил, а Коленька перед ним уже стоит и улыбается во весь рот. Бодрый чуть из чоботов своих не выпрыгнул. «Я всё. Можем идти» «Тяжелый? Давай понесу?» Коленька с таким лицом посмотрел, как будто ему Боря какую-то хуйню втирает. «Слушай, она хрупкая. И дорогая» «Боишься, что я с ней свинчу? Или че, от местных бакланов отбиваться буду?» «Нет…» И протянул, как будто его Боря прессанул хорошо, и выбора-то особо нет. Набычился. «Если не доверяешь, не надо» «Ты не обижайся, Борь. Я просто…» — и замолчал. — «Если осторожно, то на» Забрал скрипку, а рожа довольная такая. Момент хороший получился, шоколадку достал, в руки сунул ему. У Коленьки щеки так и зарозовели. «А чё?» «Ну просто.» Че тут говорить-то? Приятно хотел сделать. «Буреночек.» «Чего?» «Ну тут, на обертке. И звучит как твоё имя, только ласково.» «Заливаешь» — сердце глупое Борино застучало как перфоратор у соседа дядь Гены. «Тебя никто так не называет?» «Неа.» «А как еще?» «Кабанчик тут назвали.» — поморщился. «Кабанчик тоже ласково.» «Ну так.» Притихли немного, шлепая через сквер. «А сегодня зайдешь?» «Настырный.» — улыбается, но сам-то ой как ждал приглашения. «Ну так к шоколадкам полагается чай.» «Ты чо, это тебе же.» «А я не жадный, Борь. Пошли?» «Ну… раз не жадный, то пошли.» Че за хата у Коленьки Бодрый особо мозги не напрягал раньше. Про мелких брата и сеструху знал, что семья нормальная Коля в первый раз еще вкинул. Боре тоже пришлось сказать, что они с Таней вдвоем живут, Коленьке благодарочка, что докапываться не стал куда свинтили предки. А теперь Боря за ним зашел в балдежную хазу, что их с сестрой квартира показалась ему полным гадюшником. Алмазно так, понтово. Боря подавил первое желание слинять отсюда, ломая рога. Он в этой корзинке с фруктами точно залетный апельсин с гнилым бочком. «Проходи, вон там ванная, можно руки помыть.» Боря на цыпках все сделал, старался поменьше хозяйские вещи лапать. В кухне тоже компактно пристроился, пока Коленька все делал. Потом к ногам приехала заводная машинка с куклой, а за ней прибежала шмакодявка лет восьми-девяти. Майя что ли. «Макс, забери Майку в комнату.» «Ой, а это твой друг?» «Да, Маюш.» За мелкой пришел не Макс, а красивая женщина. Мать их. Зыркнула на Борю, что ему захотелось в крошку батонную скукожиться и мирно сохнуть под столом. «Макс на английском. Как вы тихо пришли, я не слышала.» «Мам, познакомься, это мой друг Боря.» «Оксана Геннадьевна. Или тетя Оксана можно», такая типа дала кусок хлеба добрый человек, а сама смотрит как на псину грязную, которую Коля с улицы приволок и кормит с парадной миски. Забрала дочку и ушла. «Борь, ты чего?» «Не понравился мамке твоей.» «Почему это? Да и какая разница? Ты же ко мне пришел.» Бодрый каким-то особенно фартовым себя почувствовал. С Коленькой с полчаса целых сидели в кухне, пока шоколадка не кончилась. На том же кураже домой пошел, может от этого бдительность порастерял. «Э, слыш, Бодрый, стапэ.» — замер, уши навострил. Из темноты в фонарное пятно света вылез Рыжий, поигрывая ключами. «Чего?» «Ты чо шаришься тут? Район попутал?» «А ты че меня пасешь?» «Гасишься от своих, а тут бля прописался. Мож ты с местными уже скорешился, балаболишь им про нас, готовишься ума нам раздать» «Рыжий, ты в себе? Фуфло не толкай» «Ну так а чо ты?» «Чо-чо. Ну чикса тут одна живет» — самому противно про Колю такое заливать. «А-а, ёбырь-террорист! Ну наконец-то, Бодрый! Молоток тогда!». По плечу хлопнул и отвалил. Боря дальше двинул один. Хуй теперь знает, может зря ляпнул про чиксу, Коля даже издали за телку не покатит. Если опять палево случится, могут и отмудохать. За себя-то не страшно, главное, чтобы Коленьку не тронули.***
С Коленькой следующий раз забились встретиться в субботу и где-то подальше от потенциальных пиздюлей от корешей Бодрого. Нет, конечно, он Коле про Рыжего трепать не стал, решил, что он сам в случае чего разрулит. Все дни до субботы мотался к Яну, за бабки выполняя мелкие поручения. В последний раз в пятницу Ян грустно как-то попросил узнать у Ери (это тот шарамыга с общаги, к которому Боря гонзал, он оказался Иеронимом, ёбу можно дать), нет ли мазы перекантоваться в глухой общаге пару недель. Вроде как они с Кики порамсили или чо, Боря толком не просёк. Мимо вахтерши уже как свой проходил, Еря ему предложил под жабры плеснуть за своё рождение, и смотрел так, что Боря чуть не потерялся. Глянул, не ворвань пьют-то, какой-то вискарь фирмовый. Ну, согласился, сел с ним и общажными фраерами за стол. Между делом спросил про Янову просьбу. «А че он со своим Кешкой разбежался? Прошла любовь, завяли помидоры?» — пьяно заржал Еря. Бодрому как-то не по себе стало. Че, Ян, выходит, тоже из этих? Они еще и жили вместе? Переспросить как-то стремно было, Еря в этот момент уже был синий и за базар мой не вывезти. Боря вообще-то тоже, но, когда просек, что Еря его по ляшке наглаживает, подскочил и усквозил по добру, морда вся в краске. Не укладывалось в кочан его тупой, как в самой дремучей глуши, где так-то пиздят по ребрам и на бутылку сажают за любое подозрение на гомопедрию, столько пацанов и даже сеструха родная из гомиков. С Коленькой на наколымленные лавандосы заебически потусовали в центре. Бодрый жалел, что у него труба кирпич простой, а то бы забил бы всю память фотками, как они картоху в маке наперегонки уминали и на катке в ТЦхе резвились. А дома на кухне гля — опять краля эта Танькина сидит, как царевна на всю кухню накурила. «Где Таня?» «За чаем вышла. Иди-ка сюда, Кабанчик. Мне кажется, мы с тобой в тот рак как-то плохо поговорили.» Набычился, но пришел в кухню и сел. «Ты наверное не понимаешь еще, малыш, в какой жопе вы с Танюшей живете.» Вскинулся на ебланское обращение, но Наргиз только фыркнула. «Тихо-тихо. Я поэтому так и сказала, что нихуя не умеешь себя в руках держать. Че тебя смущает, скажи? Что я не мужик?» «В частности.» «Как бы тебе это объяснить. Любовь и забота это не только про хуй в штанах.» К упоминаниям хуев Бодрый как-то не готов был. «А при чем тут жопа-то?» «Я ей хочу мир подарить, понимаешь? Она достойна всего. А не вот в этой дыре с тобой возиться. Вот тебе восемнадцать будет, я Танюшу заберу к себе.» «Ну чоткая, чо. Красиво базаришь.» Таня в коридоре загремела ключами, ушел к себе как в парашу мокнутый. Так-то справедливо всё, сестра ему и за мать, и за батю, достойна самого охуенного всего. Только вот вон, Боря, никому нахрен тогда не сдался. Так захотелось прям щас услышать хоть слово хорошее. Коленьке набрал, гудки слушал. «Борь? Ты чего звонишь? Случилось чего?» «Не случилось, я просто… Хотел спросить. Тебе норм со мной?» «Норм? Это что за слова, Борь? Мне с тобой очень хорошо. Я тебе хотел сказать спасибо за этот день. Круто было» «А мы завтра еще увидимся?» «Если хочешь» «Хочу. Сильно.» «Тогда конечно увидимся!» На неделе с Коленькой виделся каждый день считай, четверг только пропустил. Какая-то тяга к нему мутная, конечно. Вроде ниче такого не делают, а чирикать про Коленьку никому не хочется. Как будто Борю сбесоёбить может одно только Коленькино имя, упомянутое в связке с любой хуйней. У его пацанов так точно рты говном изнутри измазанные, кости без конца моют, похуже бабок у подъезда. Вышел к ним тут семок погрызть после шараги, они давай спрашивать че за тёлыч элитный к ним ездит, Таню его домой привозит. Васька Вертолёт сразу вспомнил, что видел, как эта мамзель Таню чуть ли не в десны у подъезда жахает. «Балабол.» — огрызнулся Боря. «Бля буду» — ответил Вертолёт цыкнув золотым зубом. «Она че бучиха у тебя?» «Ты эту вторую видел? Вот кто бучиха» «Рты бля завалили. Она вообще-то сестра моя. Или зубы жмут?» — прорычал Боря. «И че теперь? Ковырялкой быть не может?» Глаза красным налились и остекленели, кинулся на Вертолёта, даже не подумал, что у него так-то еще два хуя в панамках за спиной, а Боря один. Замесили его келишем своим пиздячим. Отморозкам дворовым только дай поплескаться. Два Бодрого заломали, пока Вертолёт ему прописывал в табло да ребра считал. Кинули потом у своего же падика скрюченного. «Эт мы ласково еще с тобой, Бодрый. Потому что свой. Давай, подумай над своим поведением.» Кровь сплюнул на снег, как ушли, тяжело поднялся. На себя бы глянуть, что с лицом. Вечером к Коленьке хотел пёхать, а куда теперь, если расписали под хохлому. Поднялся на хазу к себе, в ванную проскользнул, за бок держась. Ебаааать, ну мачо: карбланш на пол-лица, форменная синеглазка, зубы все в крови. Ладно, нос хоть на месте и не поломанный даже. Морщась, расстегнул куртку, майку задрал. На тощих ребрах синим наливается пятно. Хорошо, зима, через куртку не сломали вроде ниче. «Борь, ты в ванной?» — Танюха через дверь сказала. «Угу.» «Я на выходные к Наре. Тебе голубцы сделала» Заботливая. Боря зажмурился. Потом сообразил сказать. «Тань, ты ей скажи, чтобы не ездила до подъезда к нам. Толки пошли» «Чего? Я не слышу, Борь» Пока решался выйти, сестра тревожная в коридоре вскрикнула: «Почему в коридоре кровь? Борь, ты что, подрался опять?» «Бля…» «Выйди сейчас же сюда.» Мамку включила. Наспех кровь с губ обтер и вышел как был красивый. Танюха за рот схватилась. «Господи, кто это сделал? Борь… В больницу надо!» «Проехали уже. Я норм. Полежу выходные, оклемаюсь.» «Я щас Наре позвоню, что дома остаюсь.» «Да я отвечаю, на мази всё. Ты только ей скажи, чтобы подальше парковалась.» Сестра на него долго так смотрела. «Это что, из-за нас?» «Ну типа. Да ты попустись, я сам попутал на троих один.» Она шмыгнула носом, шагнула и к себе его прижала. Заревела тихо, Боря-то тоже не железный бабьи слезы слушать. «Ну Тань.» «Прости меня, маленький мой братик. Я не подумала даже, что такие сволочи вокруг, и тебе достанется.»Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!