Вернутся к фанфику
4 — Проблема
14 июля 2024, 21:50Изуку идёт домой пешком. Он мог бы вызвать такси до дома, но так хотелось просто проветрить мозги на свежем воздухе, переварить, осознать все события за сегодняшний день. Пропустить через себя всё это. Будто ночной ветер сдует с него эту тревогу и дикий стыд. Будто вместе с кроссовками сотрётся и память об этой ночи. Вот бы повернуть время вспять.
Так что да. Изуку идёт домой пешком. Долго и медленно.
Весенняя прохлада позволяет дышать полной грудью, ночной город кажется каким-то спокойным и тихим. Наверное потому что весь его путь проложен через спальные районы. Он даже не слушает музыку как обычно, он просто бредёт по тротуарам, смотря в одну точку, и думает, думает, думает.
Он должен был поступить иначе, но какая уже разница?
По дороге он пытается отпустить всё то новое, что он получил за этот месяц. Друзей, группу, репетиции, концерты, качалку, Каччана.
Каччан.
Теперь это действительно конечная точка их отношений. И почему-то сейчас гораздо больнее, чем на том выпускном. Больнее, потому что в этот раз это его вина. В этот раз это он всё разрушил. И если бы он остановился, все было бы хорошо. Ничего бы не произошло, они бы просто продолжили проводить время вместе как нормальные чёртовы друзья или кем они были друг другу на данном этапе? Впрочем, какая уже разница?
Изуку думает о трепете в чужих красных глазах, о спокойном сопении ему в ноги, о хриплом смехе, от которого весь день шли мурашки.
Каччан такой потрясающий. Он будет таким с тем, кого он действительно полюбит.
Остаток пути Изуку игнорирует льющиеся слёзы. Кажется, он ещё не протрезвел до конца.
Изуку возвращается домой только к пяти часам утра, со стёртой подошвой кед и высохшими дорожкам слёз на щёках. Он тихо оставляет вещи в комнате и поднимается на крышу, где лежит и смотрит в одну точку на небе.
***
Когда Кацуки просыпается, он не сразу понимает, кто или что он такое. В глаза бьёт свет из окон, и он жмурится, закрывая лицо рукой, что до этого обнимала одеяло. Он переворачивается на спину и чувствует что-то странное в своих штанах. Они влажные. Мысли затуманены не только ото сна, но и от очевидных вчерашних вещей, о которых юноша вспоминает не сразу. Во рту такая засуха, словно он не пил несколько дней, а нос заложен так, что почти невозможно дышать. Кацуки потягивается и задевает, свисающей с кровати, ногой что-то твёрдое. Он приподнимается и всё-таки открывает глаза. Тогда он сразу видит ноутбук на маленьком столике, от которого идёт множество проводов, переплетающихся между собой на полу. Точно, вчера ночью они с Изуку смотрели тот классный фильм про Всемогущего. Изуку. Кацуки быстро моргает, стараясь смотреть на мир вокруг более осознанно. Только вот Изуку здесь нет. Кацуки резко садится на кровати, сонно оглядываясь вокруг. На полу нет его жёлтого рюкзака, на столе не лежит его дурацкая ягодная одноразка. Как всё вообще до этого дошло? Он медленно вспоминает события вчерашнего дня. Воспоминания туманные и неточные, но что-то врезалось в память лучше всего остального. Первый косяк, их смех, лёгкие разговоры, регги, полуприкрытые зелёные глаза и эта чёртова блаженная улыбка. Страшнее вспоминать себя, да не особо и хочется. Было так хорошо, что ему было абсолютно наплевать на то, как он себя ведёт и главное — с кем. Потому что чёртов Деку попросил его расслабиться. Потому что чёртов Деку хотел, чтобы он почувствовал себя комфортно. Наверное поэтому он смеялся так, как никогда раньше. Улыбался, рассказывал что-то, пытался быть тем, кого скрывает даже от собственной матери. Потому что в глубине души он всё-таки понимает: он может быть таким только с ним. Никакой Киришима и Тодороки не смогли бы вытащить этого Кацуки наружу, он знает. Он знает, и с горечью во рту признаёт, что это было под силу только лишь одному Деку. И у него это получилось. От осознания его взгляд приобретает большую ясность, но взгляд всё ещё не отрывается от одной точки. Глаза расширяются. Кажется, он перестаёт дышать. У него получилось. Это всё было по-настоящему. И когда он опускает взгляд на скомканное одеяло в руках, убирает его, и видит свои штаны, он тут же вспоминает ещё кое-что. Изуку дрочил ему прямо на этой кровати. Он медленно подносит ладонь ко рту, осознавая всё, что произошло. Его невнятные стоны, томный взгляд Изуку, эти невероятные ощущения и чужая ладонь, закрывающая ему рот, после чего… Я сосал его палец. Кацуки в отчаянии хватается за корни волос, стараясь сохранять спокойствие. Почему? Почему, блять? Он ясно понимает: это было очень и очень зря. Как он вообще позволил всему этому стать реальностью? Почему он не оттолкнул, не отверг, НИЧЕГО? Вот он — решает открыться единственному человеку, которому отчего-то он может доверить себя под травкой, а в итоге? В итоге Деку просто воспользовался им и ушёл. И всё сразу же становится очевидным. Это месть. Месть за то, что произошло на выпускном. Только если тогда это был просто импульсивный поцелуй, во время того, когда он не понимал абсолютно ничего, нагло загоняя Деку в угол, то сейчас Изуку решил поиграть по своим правилам. И мало того, что теперь он знает, что Кацуки стопроцентный ебаный гей, так ещё и залез ему в штаны, заставив извиваться под собой, словно Кацуки какая-то игрушка. Он даже не поцеловал его. Он просто смотрел на него обезумевшими глазами, словно какой-то сумасшедший. Просто манипулировал им, будто держа в таком овощном состоянии, как на ебаном поводке. Он просто… выкачал из него всё, что хотел, и ушёл. И тем не менее, наверное это заслуженно. А чего он ещё ожидал? Когда всю жизнь между вами всё по пизде, а из-за какой-то травы вы идеальные любовники-музыканты. Ха! Конечно. В такую ложь он не поверил и если бы он остался, но всё же… И конечно, у него есть своё мнение насчёт прошлого. Конечно, у него своя точка зрения, но какая уже нахуй разница, что он там хотел ему сказать этим утром? С самого начала должно было быть очевидным то, что его никогда не простят. И самым очевидным должно было быть то, что Деку нихрена не лучше него. Подонок. А им ещё играть в одной группе. Петь песни, текста, которые вчера Кацуки открыто признал, как их разборки. Им придётся играть и сочинять дальше, как минимум до первого вылета, потому что состав их команды уже утверждён. И, сука, он уже не уверен, рад он или зол на тот факт, что, по ощущениям, пройдут они далеко. Но вопрос, что делать, всё ещё остаётся открытым. Его целиком охватывает невероятное чувство опустошения с диким желанием вернуть всё назад. Это было слишком импульсивно. Слишком внезапно. Слишком унизительно. Но так чертовски хорошо. Просто находиться с ним рядом без всей этой мишуры, без гордыни и злости, а с чем-то простым и детским. Хотел бы он уметь так в обычной жизни. Только теперь это уже точно не станет возможным. Кацуки больше не хочет терять над собой контроль. Им нужна победа на фестивале, и это единственное, что должно сейчас волновать их. И несмотря на то, что он делает вид, что всё под контролем, он до сих пор помнит, как сам с трудом заставил свои ноги уходить со сцены после выступления, игнорируя собственный мандраж. И осознание всей этой своей бессильности всё ещё держится в голове. И когда оно смешивается со всеми событиями, связанными с внедрением в его новую жизнь этого нового Деку… Кацуки не хочет признавать то, что его сердце сейчас сравнимо с разбитым. Как же глупо.***
— Доброе утро, сони. Уже полдень, во сколько вы там уснули? — услышав шаги с лестницы, не оборачиваясь, говорит Мицуки, стоя за столешницей. — Я приготовила вам омлет с салатом, садитесь пока за стол, — когда она наконец поворачивается с подносом в руках, то видит одного лишь растрёпанного, как псина, Кацуки, что пустым взглядом смотрит на две тарелки с едой. Она хмурится. — А где Изуку? — Ушёл. — Как это ушёл? — Вот так. Стыдно. Стыдно признавать, что он просто ушёл. Стыдно перед матерью, что только вчера сказала о том, чтобы главное Деку не сбежал от него. Ведь в итоге всё так и случилось. И Бакуго не заслуживает другого, раз даже его мать с самого начала посчитала такой исход возможным. Но в ответ он не слышит абсолютно ничего. Никакого подкола или язвительной шутки. Кацуки поднимает взгляд на неё и видит этот уёбищный жалостливый взгляд. — Кацуки… Почему? Жалость. Самое отвратительное, что может быть — это жалость. Ему не нужно, чтобы его, блять, жалели. Будто бы он слабый, будто бы ему это нужно. Сразу же становится мерзко находиться здесь, сразу же хочется вернуться назад в комнату и никогда больше не выходить оттуда. Сразу же хочется разъебать что-нибудь, чтобы выплеснуть этот гнев. Правда, непонятно, на кого он вообще злится. На Деку, на мать, на себя. Хуй его знает, ей богу. — Кацуки, ты что, плачешь? Нет, это не слёзы, просто что-то в глаз, сука, попало. Глаза на мокром месте, но это не значит, что он плачет. Просто эмоции. Просто плохо. Он вытирает глаза и шмыгает. — Кацуки? — Отвали, — он подходит и забирает одну тарелку. — Малыш, давай поговорим. Что ты сделал? Он? Он сделал? Хах, ну да, конечно. Всегда же он что-то делает! Только этот раз видимо исключение, потому что сейчас он чувствует себя ебаной жертвой, а не наоборот. Мерзко. И даже собственная мать не может предположить, что он может быть не виноват. Главный обидчик, главный пидор, самый дерьмовый человек на свете. Ну, когда такой статус так устаивается, сложно перестать его поддерживать. Пусть питаются этим и дальше, раз всем так нравится. Да лучше уж и правда быть тем, кто бьёт первым, нежели чем вот так, как сейчас. И даже сейчас он, вроде бы, должен взорваться, наорать на неё, как обычно, и устроить очередной срач на пустом месте, но на это просто нет сил. Ни моральных, ни физических. Он просто поднимается к себе в комнату, планируя просидеть там до самого вечера. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Просто ебаный пиздец. Самое отвратительное это то, что он хотел бы, чтобы тот остался. И самое отвратительное, что всё, что он делал, будучи под травкой — было по-настоящему. Просто это было бы невозможно без косяка. Потому что Кацуки не умеет расслабляться. Не умеет не контролировать. Не контролирует он только свой грёбаный гнев. И как же плохо от этого диссонанса. В таком случае, где это настоящее? В таком случае, что он чувствует к Деку? Ему что, блять, нужно снова накуриться, чтобы понять это? Потому что иначе он даже не разрешает себе думать об этом. Лучше бы он не возвращался. Спустя столько времени этот утырок приходит к ним в группу и он соглашается. Ха, ещё тогда он думал абсолютно опрометчиво. Что им двигало в тот момент, когда он принял решение? Он вспоминает его голос. Проклятый идеальный голос, который с годами стал только краше. Голос, который он ненавидит и обожает с самого гребаного детства. Голос, за который сначала он готов был убить Деку от зависти, затем из чувства соперничества, а затем из-за того, что он просто пропал из его жизни. И этого не хватало. И как же теперь его охватывает злость за то, как ему вскружило голову его пробное выступление в студии. Услышать его спустя четыре года было словно наркотик, по которому у тебя была ломка всё это время. Правда не сказать, что он осознавал это. По крайней мере, только где-то в глубине души. А ещё когда он писал песни. А Деку сам по себе вредный, наглый, упрямый, как хрен знает кто. И очевидно почему, Кацуки вовсе не глупый. Чего ещё можно было ожидать после всего, что было раньше? Изуку всегда был странным, но, кажется, Кацуки уже приспособился к его характеру. Потому что это действительно была лотерея, как Деку поведёт себя с ним на этот раз. Начиная с детского сада, заканчивая вчерашней ночью. Никогда не предугадать, как он отреагирует, что сделает, как себя поведёт. Но с другой стороны… Теперь всё повернулось против Кацуки. Карма? Смешно. Смешно, потому что теперь Деку косвенно знает о его чувствах. Блять, да он заставил его кончить в свои же штаны, что может быть более унизительным? Что может быть более унизительным, когда это делает именно он?! Чёрт, да это всё просто его ебаное наказание. И ничего больше не будет как прежде. Он знает. А если он ушёл навсегда? — мысль, отчего-то пугающая больше всего на свете. Нет, он больше никогда не позволит себе потерять контроль над собой. Кацуки совсем не был готов к последствиям. А песню-то писать нужно. А до второго концерта осталось два месяца. Блять.***
После еды и ледяного душа Кацуки распластался на кровати, утопая в своей бессильности. Смотрит в потолок удручённым взглядом, размышляет, почти не моргая. Внутри творится настоящая борьба чувств, в голове в сотый раз прокручиваются все события жизни, начиная с флешбэков музыкальной школы, заканчивая вчерашним пиздецом у него дома. И всё это давит, уничтожает. Обременяет так, что хочется просто забыться или самоуничтожиться. И он мог бы находиться в этом своём угрюмо-меланхоличном состоянии целую вечность, если бы только что не услышал звонок в дверь. — Кацуки, открой, я занята! — доносится крик матери снизу, и ему ничего не остаётся, кроме как встать с кровати и направиться вниз к входной двери. Лестница скрипит под ногами в момент, когда в дверь звонят ещё раз. В голове проскальзывает жалкая мысль о надежде на то, что это Деку, но затем сразу отбрасывается в сторону. Брехня. Он потирает рукой глаз, когда уже подходит к двери и с усталым взглядом открывает её, не имея даже малейшего представления о том, кто это может быть. И его рот приоткрывается, когда он видит перед собой Тодороки с какой-то фигуристой блондинкой в самой обтягивающей одежде на свете. — Привет, — приветствует его Шото. — Привет, красавчик! — рядом стоящая девушка глупо машет ему рукой, выгибаясь так, словно она собирается либо соблазнить кого-то, либо вправить себе позвоночник. Кацуки, смотря на это, бесстрастно моргает один раз, затем переключает взгляд обратно к невозмутимому Шото. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Кацуки, обращаясь к другу, но из-за слабости не звучит и не выглядит слишком эмоциональным. — Я здесь, потому что ещё после концерта заметил, что тебе плохо и… — Со мной всё нормально, — он перебивает его, лицо становится ещё более мрачным. — Ну да, — Шото не верит ему от слова совсем. Шото, как обычно, видит его насквозь. И Кацуки поражённо вздыхает, так как сейчас у него нет сил даже поспорить с этим несносным Половинчатым, ибо всё заебло! Он снова смотрит на незнакомку, которая всё это время активно жуёт жвачку, совиными глазами наблюдая за их диалогом. — А это кто? — спрашивает Бакуго, чувствуя явный подвох. — Ты так и не дал мне договорить, — Шото коротко вздыхает, и с решительным видом продолжает. — Я заметил, что ты чувствуешь себя нехорошо, поэтому привёл тебе девушку, — блондинка возле него активно кивает, выглядя очень счастливой. Шото медлит, но всё-таки заканчивает предложение. — Ну, для благих утех. Брови Кацуки едва поднимаются, когда он поражённо протягивает: — …Для чего? — Для благих утех, — монотонно повторяет Тодороки, в то время как девушка начинает накручивать на указательный палец одну из русых прядей, хитрым взглядом изучая Кацуки. Ебать. Кацуки метается между желанием въебать Тодороки и желанием закрыть дверь и сделать вид, что этого всего не было. Но, к сожалению, к диалогу присоединяется четвёртое лицо. — Что у вас тут происходит? — теперь в дверях вместе с Кацуки стоит его мать, с любопытством разглядывая двух гостей. Шото, который видел Мицуки пару раз в своей жизни, невозмутимо повторяет: — Я привёл вашему сыну девушку для благих утех. Кацуки измучено стонет, вытирая лицо рукой. Он уже хочет послать всех нахуй, так как это кажется наилучшим решением, но внезапно Мицуки заговаривает вновь. — Это всё замечательно, но я не думаю, что это действительно хорошая идея, — она усмехается, а затем приобнимает сына за плечо. Она немного ниже него, так что теперь Кацуки сильно сутулится от её давления и корчит рожу. — Вчера здесь ночевал Изуку, так что его этому засранцу должно быть более чем достаточно! — она агрессивно растрёпывает волосы теперь уже ахуевшего Кацуки. — Старуха, ты чё говоришь?! — он вырывается из её лап, мгновенно краснея, выглядя как маленькая злая псина. — Совсем сдурела?! Она яростно смеётся и уходит обратно на кухню (в закат). Кацуки, чувствуя себя окончательно уничтоженным, поворачивается обратно к двум пришедшим. В этот момент девушка с поднятыми бровями надувает жвачный шарик. — Я всегда знал, что ты гей, Бакуго, — добивающая фраза от Шото, после которой Кацуки просто захлопывает перед их лицами дверь. Надутый шар жвачки лопается в этот же момент. Тодороки с его подругой переглядываются, после чего гетерохром молча звонит в дверь ещё раз.***
Денки просыпается от слабого шума на кухне. Потягивается всем телом и хрипит, растягивая мышцы. Пахнет чем-то вкусным. Он едва разлепляет глаза, но уже привстаёт с кровати довольный. Кьёка рядом. Готовит завтрак. Что может быть лучше после бурной ночи бесконечной любви и страсти? Он мечтательно вспоминает о том, как Кьёка пиздила его плетью, называя его своим рабом. Они такая идеальная пара. Он встаёт и широко зевает, попутно убирая волосы рукой. Тупо улыбаясь, в одних боксерах он направляется на кухню. Долго идти не приходится, так как квартира Каминари представляет из себя тесную однушку со страшными голубыми обоями с цветочками. И теперь он видит картину своей мечты. На маленькой кухне стоит его девушка в одной его растянутой футболке и жарит гренки. Она стоит спиной, так что Денки аккуратно подкрадывается к ней сзади, обнимая её за талию. Джиро мягкая и приятная. — Доброе утро, раб, — поворачивая к нему голову, с нежным сарказмом говорит она и целует своего парня в лоб. — Доброе утро, любимая, — Денки тает от утренней нежности, особенно от того, как мило к нему обращается его девушка, и трётся о её плечо щекой, сжимая в объятиях ещё сильнее. Кажется, ему хочется, чтобы так было каждый день. — Давно не спишь? — интересуется он, пока Джиро переворачивает одну из гренок. — Достаточно, чтобы узнать очередную сплетню, — она посмеивается, а Денки наконец её отпускает, облокачиваясь поясницей о столешницу, что стоит рядом с плитой. После неё идёт холодильник, усеянный магнитами с аниме девочками и на этом его ебейшая кухня заканчивается. Он с нескрываемым любопытством склоняет голову. — Что на этот раз? — Вчера Мидория с Бакуго курили траву. Каминари мгновенно просыпается. — Они что?! Кьёка смеётся, переворачивая ещё одну гренку. Кажется, осталась последняя партия. Денки возбуждённо ставит чайник с водой для кофе. — Но… как?! Чтобы они? Вместе? — Представляешь моё удивление? Но знаешь, кажется, это действительно может помочь. Они всегда были такими напряжёнными друг с другом, — размышляет она, смотря куда-то в потолок. — Так они ведь отчаянно влюблены друг в друга, детка! — Убеждённо восклицает Каминари. — Дело лишь в этом, я уверен! Ты вообще слышала их текста? — Да-да, это очевидно, — она улыбается и закатывает глаза. — Так что может быть в этот раз у них получится снять напряжение… — девушка хитро хихикает, прежде чем вновь сделать лицо серьёзным и закончить предложение. — Иначе наша студия скоро взорвётся. — А откуда у них вообщ… — Хитоши, — перебивает его Кьёка, не дожидаясь конца вопроса. Денки хмурит брови, почёсывая правый бок. — Погоди, разве он не был чист уже несколько месяцев? — спрашивает он с опаской. — Если не врёт, то и до сих пор чист, — со всей серьёзностью отвечает его девушка. — Но это трава, и он сказал, что это были остатки. Не думаю, что это неправда. Денки тяжело вздыхает, смотря куда-то в пол. Он поднимает голову обратно к ней и с удручённой усмешкой проговаривает. — Я люблю твоего брата, но иногда кажется, что он ненавидит всех, кроме тебя и Мономы. — Ему сейчас очень непросто, — она отвечает, не смотря ему в глаза. Тише и медленнее. — На плаву его удерживает один Нейто. Я не знаю, чем могу помочь ему, я предлагала, спрашивала, но он как всегда говорит, что с ним всё в порядке. — Ты такая хорошая сестра, — с лёгкой улыбкой говорит Каминари, аккуратно касаясь её плеча. Но Кьёка всё равно выглядит обеспокоенной и грустной. Она благодарно смотрит ему в глаза, а затем говорит. — Знаешь, пока ты спал, я долго думала обо всём этом и, возможно, я могла как-то предотвратить всё это. Сделать что-то для него. Пар от жарящихся гренок поднимается вверх к старой вытяжке. Женская рука с тёмным маникюром крепко сжимается на ручке сковороды. — Кьёка, детка, что ты такое говоришь? — и Денки больше не может терпеть и поворачивает её к себе лицом за плечо. С убеждением, он говорит это как всегда искренне и без лишних мыслей. — Ты самая лучшая сестра, девушка, дочь, подруга, да кто угодно! — в её глазах читается лёгкое удивление, хотя он не впервые говорит ей что-то подобное. Но ему всё равно нравится поддерживать её, нравится напоминать ей о том, как она прекрасна, каждый раз. — Даже не смей сомневаться на этот счёт. И я так рад, что именно ты рядом со мной, — он заправляет одну её длинную прядь за ухо. — Хоть кто-то из нас будет с головой на плечах. Он глупо улыбается, потому что так оно всегда и было. Кьёка не может сдержать смешка, но в этот раз он не полон сарказма, а наоборот звучит искренне и по-доброму. И Денки нравится, что только он может сделать её такой. — Ты такой дурак, но я так тебя люблю, Денки, — говорит она и обвивает его за шею, притягивая к себе. И Каминари говорит то, что вертится на подсознании уже всё утро. — Переезжай ко мне, — серьёзность в его тоне лишь подчёркивает неподходящий для всего этого тайминг. В ответ моргает ровно два раза. — Что? — ошеломлённо срывается с губ, когда гренки на сковородке уже достаточно почернели.***
— Оу, — всё, что отвечает Шото, когда Кацуки заканчивает говорить. Все трое молча сидят в комнате блондина, переваривая его десятиминутный монолог. Удивительно то, что он вообще решает излить душу этим двоим. Наверное, потому что это Шото-грёбаный-Тодороки. Человек, который сначала приводит к тебе девушку для «благих утех», а затем выслушивает тебя столько, сколько потребуется, просто потому что вы друзья. После всех событий в их жизни, Шото просто хотел сделать для Кацуки что-то хорошее. Потому что хоть Кацуки никогда этого не признаёт, но он очень многим помог в тот самый период разрыва Шото с отцом и их последствий. И, конечно же, после того, как Кацуки всё рассказывает, ему явно становится лучше. Конечно, это происходит в его манере, так что во время его слов, было сложно понять, несчастен он или готов прямо сейчас запустить в дом Изуку ядерную боеголовку. При этом, как ни крути, в его словах читалось явное разочарование. Но в себе или в нём понять было невозможно. Но Тодороки в любом случае в ахуе. Ну, точнее, если переводить на эмоциональный язык гетерохрома, то «слегка удивлён». Изначально он пришёл, чтобы узнать, как Бакуго чувствует себя после концерта, но за ним увязалась Кэми, решив, что её «помощь» будет как раз кстати. А в итоге он сидит на другом конце кровати от Кацуки и слушает о том, как Изуку накурил его травкой и чуть его не изнасиловал. Ну, так сказал Кацуки. Шото сомневается, что всё было именно так. Бакуго уверен, что Мидория смотрит на него сверху вниз и даже в его самом милом поведении видит надменность. Тодороки всё ещё не понимает, почему у его друга такой странный ход мыслей, но старается держать нейтралитет и не вмешиваться в чужие взаимоотношения. Ему хватает своих проблем с братом и полицией из отдела отца. Тем не менее, сейчас Бакуго сидит на своей кровати. Локоть опирается о колено, рука закрывает лоб, чёлка торчит из-под щелей меж пальцев. — Половинчатый, я тебя ненавижу, — ворчит он куда-то в пол. — Нахуя ты вообще привёл его в нашу группу. Был бы это какой-то другой ублюдок… — Другому ублюдку ты бы и не позволил ничего подобного, — чётко и ясно отрезает Шото, потому что это очевидно. Очевидно по тому, как он это рассказывал. По тому, как он всё это проживает. Кацуки стреляет в него взглядом и цыкает, не найдя подходящего ответа. Он сидит, будто пытаясь объяснить самому себе какую-то истину, но быстро сдаётся. — Блять, хорошо, но тогда что теперь? Он использовал меня, он мстил мне! — последнее он выплёвывает с большой обидой. — Он, сука, ебучий манипулятор! Бакуго больно, — заключает для себя Шото. Но Кацуки очень глупый. Как и сам Изуку. Тодороки загорается идеей объяснить ему это. — Бакуго, я не думаю, что он тебя исп... Но тут его перебивает она. — А с какой вообще стати ты должен так себя чувствовать? — надув губы, восклицает Кэми, что всё это время сидит за компьютерным креслом. Кацуки смотрит на неё, хмурится, но в глазах просыпается небольшой интерес. Она продолжает. — Зайка моя, возьми себе на заметку: настоящие победительницы никогда не остаются жертвами! — она поднимает указательный палец вверх с умным видом. После этого она указывает им прямо на Кацуки. Её ногти невероятно длинные и Шото удивляется тому, как эта девушка работает в полиции. — И ты тоже не жертва, ясно? Он воспользовался тобой? — она активно вскидывает руки, откидываясь на спинку сиденья. — Ха, чушь! Это ты воспользовался им, понятно? Сделай вид, что так всё и было задуманно! С гордостью тигрицы иди с высоко поднятым подбородком и игнорируй его злорадство! Это он жертва, а не ты! Он! Тодороки опускает голову и закрывает лицо руками. У него очень плохое предчувствие. Очень плохое, потому что всю вторую половину её речи в глазах Кацуки играл явно заинтересованный огонёк. И эта девушка буквально пятнадцать минут назад жаловалась на то, как ей вечно не везёт с парнями и даже наехала на Кацуки за то, что он гей. Боже, да она даже перед тем, как они приехали сюда, спросила у Шото, не хочет ли он, всё-таки, дать ей шанс. Тодороки очень везёт с влюблёнными в него ментами-друзьями. — Нам обязательно нужно встретиться вместе! Возьмём с собой Инасу, позовёте вашего нахала Мидорию, будет офигенно! Нет. Не будет, — с ужасом думает Шото. — Только не сажай его за траву, дура, — бубнит Кацуки. Кэми смеётся. Подкрашенные глаза приобретают хитрый намёк. — Ну, только если вы, мальчики... — ПОШЛА НАХУЙ! — Только не на наши, пожалуйста.***
Изуку просыпается только поздним вечером. Он не сразу понимает, как оказался в своей кровати, но затем вспоминает, как днём мама обнаружила его спящим на крыше, и с явным испугом в глазах заставила уйти в свою комнату. Она точно спросит его о том, что произошло, когда он выйдет отсюда. А жизнь, кажется, больше не имеет никакого смысла. Опять. Этот день он проводит в мрачных мыслях, не решаясь ни написать, ни позвонить Кацуки. Друзья? А у друзей и своих проблем хватает. К тому же, скоро у него их и не будет больше. Кацуки тоже ему не пишет. Наверное, планирует заблокировать или придумывает план по тому, как полностью его уничтожить. Он трус, он прекрасно об этом знает. Но разве не нормально бояться своих ошибок? Изуку боится, что сделает всё ещё хуже. А как иначе? Так оно обычно и бывает. К вечеру он находит оправдание для мамы, объясняясь тем, что на крыше он уснул, потому что вдохновился для новой песни, после ночёвки с Каччаном, а от него ушёл раньше, потому что тому нужно было идти на дизайнерские курсы. Инко делает вид, что верит ему, смотря в его красные от слёз глаза и тёмные круги под ними. На следующий день, в полдень воскресенья, раздаётся звонок в дверь. Прямо сейчас Изуку лежит под одеялом на кровати, просматривая бессмысленные споры на различных форумах, лишь бы забить голову чем угодно, только не своими бессмысленными страданиями. Когда звонок в дверь звонит ещё два настойчивых раза, Изуку наконец понимает, что ему не показалось. Мамы нет дома, она ушла на важную встречу по работе. Невозможно то, что это она, Инко ушла от силы полчаса назад. Он медленно встаёт с кровати, чувствуя невероятную слабость во всём теле. То ли от суточной неподвижности, то ли от того, что он в целом ещё ни разу не выходил из комнаты за весь этот день. Он медленно шаркает к коридору и подходит к входной двери. Заглядывает в глазок, прищуривает глаз и тут же как ошпаренный отходит на два шага назад. Там стоит Каччан. Настоящий Каччан стоит у порога его дома. Что он здесь делает? Сердце начинает биться в десять раз быстрее. Откуда он знает, где он живёт? Неужели Тодороки сообщил ему его адрес, чтобы Кацуки мог самолично разобраться с ним один на один? Точно. Он пришёл, чтобы убить меня. И Изуку умрёт с грязной головой и в любимой пижаме с динозаврами от руки своей школьной страшной любви. Или даже нынешней, хер его уже знает, честно. В любом случае, открывать не особо хочется. По всему телу проходит дрожь, пока он размышляет о том, как ему быть дальше. Одна из наилучших мыслей на его взгляд: сделать вид, что дома никого нет. Да, точно. Я ушёл. Далеко и надолго, может быть даже навсегда. Он постоит там и уйдёт, верно ведь? Если я просто молча пойду обратно в свою комна… Он вздрагивает и едва не вскрикивает, когда в дверь начинают агрессивно стучать. На лбу собирается ледяной пот. — Алё, Деку, я знаю, что ты стоишь за дверью, открывай! Твоё блядское бормотание слышно даже отсюда! Изуку теряет лицо окончательно. Это конец. Деваться некуда, смысла отпираться уже нет. Кацуки здесь, и Кацуки… Ладно, наверное нужно просто открыть. Изуку дрожащей рукой поворачивает задвижку. Дверь со скрипом открывается, и теперь на фоне спального райончика он видит его. Ебаного Бакуго Кацуки. Он выглядит недовольным, руки как всегда спрятаны в карманах штанов, взгляд устремлён прямо на него, брови нахмурены, рот плотно закрыт, образуя тонкую линию. Кацуки небрежно проходится глазами по образу Изуку сверху вниз и снова смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Мидория смотрит в ответ, ощущая себя самым никчёмным на свете. И даже спрятаться некуда, а хотелось бы. Напряжение ощущается даже через порог его дома. — Привет, — неуверенно произносит Изуку спустя несколько секунд их переглядок. — Ага, — Кацуки бесцеремонно делает шаг вперёд и оказывается в коридоре. Когда он начинает снимать обувь, Изуку окончательно не понимает, что происходит. — Каччан, что ты здесь делаешь?.. — спрашивает он у блондина, который стягивает с себя уже второй кроссовок. — Разве мы не должны были писать песню? — как ни в чём не бывало спрашивает он, слегка приподнимая бровь. Изуку открывает рот в немом шоке. Песню? Писать песню после всего, что было? Вот так просто? А так что… можно было? Мидория закрывает рот, и быстро протирает глаза, а затем уши. Ну, вдруг он совсем сошёл с ума? Ему уже снилось этой ночью, как Кацуки душит его во сне. Кажется, у него даже случился сонный паралич. Представьте, что вы просыпаетесь посреди ночи и видите перед собой чёрную тень с колючками вместо головы и с красными светящимися глазами. Представили? А Изуку даже представлять не надо. — Деку, — Кацуки странно на него смотрит, пока Изуку ковыряется указательными пальцами в своих ушах. Изуку возвращается обратно в реальность, принимая то, что это реальность. С трудом. Он неуверенно расстягивает следующие слова, как бы пытаясь понять, что происходит: — …Должны были, но ведь позавчера... — А что было позавчера? — перебивает его Кацуки странным вызывающим тоном. — Ну… — с огромными глазами, полными удивления, протягивает Мидория. В голове как на зло производится томное «И-изуку» и веснушчатый стремительно краснеет до самых ушей, выглядывающих из-под растрёпанных волос. Кацуки явно борется с какой-то странной эмоцией на своём лице, но быстро берёт себя в руки. Теперь он выглядит ещё злее. — Слышь, мне насрать, на то, что было позавчера, ясно? Сделай вид, что нихуя не было, если тебя это так ебёт. Потому я уже это сделал. Изуку поражённо хлопает глазами. Сердце падает и возвращается на место. — Хорошо, Каччан, — как ему вообще относиться к этому?! — А теперь, где у тебя ванная, я хочу помыть руки. Изуку показывает ему ванную комнату, где Кацуки моет руки и они молча проходят в комнату Изуку. Переваривая всё, что только что произошло, Изуку не понимает ничего окончательно. Значит, теперь всё будет как обычно? Никто не собирается его убить или бросить? Они просто сделают вид, что ничего не было? Наверное, Кацуки просто мало что помнит, — заключает для себя зелёноволосый. Иначе всё это явно не закончилось бы так хорошо, как сейчас. Но Изуку даже не успевает порадоваться, потому что теперь он вообще никогда не узнает, что чувствовал Каччан на самом деле. А ещё не успевает порадоваться, потому что Каччан сейчас находится в его комнате. О нет. — Ну и срач, — комментирует блондин, оглядывая горы разбросанных повсюду вещей и древние рванные плакаты со Всемогущим, развешанные на стенах. — Я ведь не знал, что ты придёшь, Каччан, — пытается оправдать себя Изуку, стоя позади него, и нервно теребит растянутые рукава пижамы. — Если бы ты написал заранее, я бы хотя убрался здесь… — Изуку уже жалеет, что выдаёт какие-то претензии, так как начинать новую ссору ему хотелось гораздо меньше, чем в первую их встречу в этом году. Кацуки оглядывается на него через плечо. На лице играет тень отвращения. — А ты только по особым случаям убираешься? Изуку хочет провалиться сквозь землю, но так оно и есть. — Я… Это… — Ладно, насрать, — он закатывает глаза и проходит вперёд. — У нас есть один день до репетиции. Завтра собираемся на студии, так что нам нужен готовый текст. — О… Хорошо, — ебись оно всё конём, Изуку готов сделать всё, что угодно, чтобы всё было как раньше. — Я думаю, мы справимся за сегодня. У тебя есть какие-то заготовки? В итоге два парня устраиваются на полу, облокачиваясь спиной к кровати. Изуку словно из ниоткуда достаёт свой блокнот с текстами, но быстро пролистывает до пустых страниц, чтобы начать писать с нуля. Ещё в субботу они выбрали одну из аранжировок Шото, решив, что сейчас им будет проще всего сделать что-то, исходя из неё. В конце концов, настрой мелодии идеально подходил под то, о чём они пишут. По крайней мере, учитывая их первую совместную песню. И когда они молча прослушивают её снова с телефона Кацуки, они оба убеждаются, что это будет лучшим вариантом. Удивительно, насколько легко они срабатываются в музыке, чего не скажешь о реальном общении. И когда они дослушивают наработку до конца, Изуку убеждается в ещё одной вещи: Тодороки грёбаный гений. — Нужно писать с нуля, — решает Кацуки спустя пару секунд после окончания музыки синтезатора из динамиков. Он выключает телефон и смотрит на Изуку, что поворачивается к нему лицом и согласно кивает. Они снова прослушивают вступление и кусочек начала того, где, по идее, должны начаться слова. Изуку с сомкнутыми губами напевает примерную мелодию, пока Кацуки слушает, опираясь рукой о согнутое колено. — Нормально. Он выхватывает у Изуку блокнот и пишет первую строчку. I try my best Я стараюсь изо всех сил Он передаёт блокнот обратно в руки Мидории, и тот не сразу понимает, что от него хотят. — Ну, продолжи, — блондин недовольно его упрекает, так как ему всё как всегда кажется очевидным. — Ты хочешь, чтобы в куплетах у нас были реплики по одной строчке? — он смотрит на Кацуки, но Кацуки смотрит на него пустым взглядом. Он неуверенно возвращает взгляд к буквам в блокноте. Почерк у Бакуго аккуратный, печатный. — Если так, то можно сделать… — он напевает слова Кацуки и дополняет её своими новыми. To be what you wanted Быть тем, кем ты хотел — страницу дополняет корявый быстрый почерк Мидории. — Что думаешь? Кацуки молча берёт блокнот обратно и пишет новые строчки. I'm so far from Я так далёк от Изуку молча дополняет. Perfect, it makes me sick Прекрасного, меня от этого тошнит Когда они дописывают куплет, Изуку с открытым ртом смотрит на готовый текст. Они сделали это за каких-то десять минут, но это уже выглядит как что-то хорошее. Возможно, в будущем они ещё внесут правки, но, кажется, Кацуки тоже доволен тем, что у них вышло. Он начинает парить свой вейп, задумавшись о чём-то, пока Изуку достаёт из кармана пижамных штанов одноразку. К сожалению, она уже отдаёт гарью. И это явно чувствует Кацуки, учитывая то, как он морщит нос от чужого прилетевшего в ноздри дыма. — Фу блять. Купи себе новую, Деку. Они долго думают над тем, каким может быть припев. К сожалению, Кацуки не особо разговорчив и ведёт себя ещё более закрыто, чем обычно. Это странно, и Изуку до конца не понимает, что сейчас творится у него в голове, но… Это действительно лучше чем то, чего он ожидал. К тому же, то, о чём говорят слова Кацуки в строчках куплета явно указывают на какой-то странный сигнал о переменах и осознаниях внутри блондина. Причём кажется, что эти осознания вовсе не помогают, а наоборот делают только хуже, запутывая всё ещё сильнее. И Изуку есть что сказать, есть что добавить. И их слова превращаются в полноценный спор, диалог, дополняющий друг друга. В них проскальзывает и недопонимание, и собственный личный кризис, и много других вещей, о смысле которых остаётся только гадать. Так что припев должен быть соответствующим. Пока они молча парят, отложив блокнот в сторону, Изуку напевает себе под нос что-то новое… You say you say Ты говоришь, ты говоришь You never meant it Что никогда не имел этого в виду Внезапно Кацуки бубнит следующие строчки: I heard different Я слышал другое Изуку удивлённо поворачивается к нему, и как бы спрашивая, но напевая, произносит: What is your defense? Какова твоя защита? Они переглядываются и Изуку молча записывает это в блокнот. — Кажется, будет удобнее отметить, кто какую часть будет петь, — стараясь скрыть своё удовольствие от происходящего, заключает Мидория. Теперь возле каждой строчки он рисует либо маленький взрыв, либо звёздочку. — Какого хрена ты звезда? — недовольно спрашивает Кацуки, смотря на то, что делает второй парень. — Я не знаю? В этом нет какого-то большого смысла, Каччан, — он вновь смотрит на то, что они написали и слегка усмехается. — И опять мы спорим о чём-то… Кацуки безэмоционально хмыкает и откидывает голову назад, затягиваясь вейпом. Они снова прослушивают запись синтезатора, снова пробуют пропеть то, что у них получилось. Интересно, что Кацуки почему-то не скримит, а просто вяло произносит свою часть, но так, чтобы было ясно, как это будет звучать на самом деле. На самом деле его голос и без того довольно хриплый и низкий для того, чтобы всё было понятно. И на самом деле его голос это один из самых увлекательных звуков для Изуку, потому что голос Кацуки самый удивительный голос из всех, что он когда-либо слышал. Родной и опасный. Глубокий, но не слишком звонкий. Иногда он хуярит тебе по ушам как наждачка, а иногда это стоны, которые разливаются по ушам так, что ты забываешь обо всём на свете. Изуку старается скрыть свои мысли от себя же самого, но получается слабо. А что до самого Кацуки, то это такая грёбаная загадка. В чём вообще его проблема? Что его другое? Такое чувство, что Кацуки и сам не знает. Иногда Изуку кажется, что он ему мешает. Он понимает, что раздражает его, понимает, что именно он сам создаёт для него и группы много проблем. Наверное, если бы они взяли кого-то другого, то было бы гораздо проще. Но с другой стороны… С кем Кацуки ещё бы смог написать текст песни настолько быстро? Такое чувство, словно они понимают мотивы друг друга с полуслова. Вот бы так было и в реальной жизни. — Не хочешь попробовать спеть это со скримом? — спрашивает он после первого повтора. Кажется, у него возникает мысль о продолжении припева. Кацуки не сопротивляется, садится удобнее и прочищает горло. Он несколько раз пробует «распеться», хотя звучит больше так, словно Кацуки вот-вот выплюнет тёрку. И в этот раз под аккомпанемент синтезатора Кацуки начинает скримить уже всерьёз. Изуку старается скрыть мандраж от того, насколько они рядом и насколько они чувствуют друг друга во время всего исполнения. Скрыть мандраж от того, как правильно это звучит и как интимно ощущается. I know, I know Я знаю, я знаю All of your problems Все твои проблемы I'm your problem Я твоя проблема You′re sleeping with your problems Ты спишь со своими проблемами Пропевает Изуку после готовых строк и смотрит на его реакцию. Довольно смело, но звучит так правильно и хорошо, что хочется, чтобы это осталось так, как есть. Потому что Изуку действительно чувствует себя чёртовой проблемой. И от этой глупой романтизации становится жарко. Хотя бы на секунду он чувствует себя кем-то важным для Кацуки. Хотя бы так он может проявить своё идиотское желание быть для него хоть чем-то. По крайней мере, проблема звучит получше пустого места, которым он считал себя почти всю свою жизнь. И Кацуки смотрит на него странно согласно. Не отрицает, просто молчит и думает, смотря прямо в глаза. Изуку отводит взгляд, подбирая под себя ноги. — Мы можем переделать это, если тебе не нравится. — Записывай, — бросает он в ответ и уходит. Наверное, в туалет. Он же не оскорбился и не ушёл домой, верно?***
Пока они пишут дальше, Изуку чувствует себя странно. Всё настолько резко изменилось, что он действительно даже не успевает осознать происходящее до конца. Вот в пятницу происходит то, за что Изуку ненавидит себя всем сердцем все эти два дня. Вот они курят косяк и Изуку окончательно теряет голову в нахлынувшем безумии. Вот Кацуки, что так податливо лежит под ним, обнажая душу и открываясь только для него. Вот Изуку сбегает, с тяжёлым сердцем закапывая всё, что было в этот счастливый период в его жизни. И вот Кацуки приходит к нему, как ни в чём не бывало, и говорит, что уже и забыл обо всём этом, словно ничего и не было. Вот они снова вместе, пишут песню для второго концерта, сидя практически плечом к плечу на полу его комнаты. Странно? Ещё как. А ведь Изуку так ничего и не понял. А ведь его всё также потрясывает рядом с ним, но теперь в этом играет смесь чувств и неловкости. Тягучее чувство вины и привязанности. Он так благодарен ему за то, что Кацуки снова здесь. Как никогда раньше. Он так привык ко всему этому, хотя прошёл всего месяц с того, как всё началось. И на самом деле не так и важно, помнит Кацуки тот вечер или нет, если он готов и дальше продолжать работать вместе. А большего ему и не нужно. Но Изуку спрашивает себя о том, сможет ли быть рядом с ним как раньше и дальше. Вести себя как обычно. Словно ничего не было. Потому что если Кацуки смог, то ему это даётся с большим трудом. И даже текст этой песни доказывает о том, что так просто отпустить это он не сможет. Очевидно, он обречён в этой отвратительной зависимой невзаимности. Когда они почти исписывают уже пятую страницу с вариантами текста новой песни, парни слышат звонок в дверь. Приходит Инко, удивляется приходу Кацуки, но не успевает предложить ему поужинать вместе, как тот сразу же отнекивается и говорит, что ему уже пора идти. В ответ она особо не спорит, лишь добрым взглядом смотрит на Изуку, а затем снова на блондина, и добавляет: — Ты заходи к нам ещё как-нибудь, мы всегда будем рады, Кацуки, — от улыбки на щеках выступают ямочки. Она проходит в свою комнату, пока Бакуго быстро натягивает на себя обувь. — А как же песня, Каччан? — спрашивает Изуку, будучи немного расстроенным уходу Кацуки. — Нам осталось совсем немного, буквально пару строк. — Забей, допишем уже завтра, — он сам открывает дверь, говоря это и уже выходит за порог. Изуку смиренно смотрит в пол. — Хорошо. — Бывай, — Кацуки оглядывается на него в последний раз безразличным взглядом и собирается уходить. Но Изуку это кажется каким-то неправильным, незавершённым. Как будто если сейчас он ничего не скажет, то никогда больше и не сможет. Нужно срочно сказать, нужно срочно закрыть потребность почувствовать себя менее отвратительно. Снять хоть какой-то груз вины на сердце, чтобы… Чтобы действительно, как и Кацуки, отпустить всё и жить дальше. Потому что Кацуки восхитительный, и Изуку даже сейчас восхищается тому, насколько легко блондин смог остыть к этому ради их группы. Он не сразу понимает, что Кацуки уже ушёл по тротуару в сторону главной дороги. А когда замечает это, порывисто выступает в одних носках за порог и отчаянно зовёт его по имени. — Каччан! Сердце наполняется теплом, когда фронтмен тут же оборачивается назад. Нахмурившись, он спрашивает. — Ну что ещё? Слова не сразу вылетают из уст, он немного мешкается, глаза бегают куда угодно от этих пронзительных глаз. Глаза Кацуки всегда были чем-то откровенным и страшным. Не зеркало души конечно, как у других, а что-то более опасное. Загадка, которая режёт одним лишь взглядом. И Мидория вздыхает и наконец поднимает к нему свой, полный решимости и сожаления. — Прости меня за всё, — получается тише, чем хочется, но, кажется, Кацуки его слышит. Он перестаёт дышать, когда видит как чужой взгляд обнажается. Глаза расширяются, показывая искреннее удивление и даже… Замешательство? Но… Кацуки оборачивается обратно и быстро уходит прочь, засовывая руки в карманы куда агрессивнее обычного. На его фоне видны такие же как у Изуку одно или двухэтажные домики. Небо окрашено в ярко оранжевый свет. Изуку растерянно смотрит ему вслед ещё несколько секунд, но ничего не происходит. Кажется, должно было стать легче? Да?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!