Вернутся к фанфику
5 — Пыльная Буря
25 мая 2025, 13:50Чем дольше Айзава находится в их студии, тем больше Изуку кажется, что на самом деле он всё ещё спит. За последние десять минут он протёр свои уши как минимум раз двадцать, а про лэйбл переспросил ещё больше. Изуку нарочно не замечает дёргающегося глаза мужчины и косых взглядов команды, которым явно стыдно за его поведение.
Тем не менее, это правда смешно. Изуку едва сдерживает смех, когда бородатый брюнет с прилипшей шерстью на одежде начинает отчитывать их группу за опрометчивость и «плохой пример антирекламы».
С первых минут Каччан смотрел на гостя так, словно разрывался между двумя чувствами. С одной стороны он явно взбешён тем, что ему указывают, что делать. С другой же, внезапный авторитет давил своей значимостью, не позволяя ему перечить.
Остальные же выглядели как дети, которых родитель отчитывает за проступок. Стыд явным следом застыл на их лицах, как только группа узнала кто такой Айзава Шота на самом деле.
—…Ваше поведение на сцене и за ней — позор, — устало продолжает Айзава, разгуливая по студии. Попутно он разглядывает инструменты, аппаратуру и предметы мебели, словно пытается найти улики, за которые можно будет им предъявить. Ожидал ли он найти здесь какой-нибудь бонг, кальян или самокрутки? Изуку не сомневается. Но их группа гораздо более невинна, чем преподнесла себя на публике. Качество напыщенного фасада группа переняла от её лидера. — То, что вас не отстранили с феста — чудо, — заканчивает мужчина, оперевшись ладонью о столик рядом с пустым диваном.
— Мы не нарушали никаких правил, — вмешивается Каччан, сидящий на диване напротив. Он глубоко затягивается вейпом и выдыхает густой пар через нос, отворачиваясь в сторону.
— Ну-у, как сказать, — неуверенно тянет Денки, переглядываясь с Киришимой.
Ответный смешок продюсера звучит совсем безрадостно. Он складывает руки на груди.
— Вы буквально били друг другу морды, находясь закулисами фестиваля, — говорит он, переводя взгляд с Каччана на Изуку. Веснушчатому от его презрения тошно, но он улыбается ему кривой дрожащей улыбкой. На секунду во взгляде Айзавы мелькает что-то новое, когда он всматривается ему в глаза, но это быстро заканчивается, когда тот продолжает. — Ваша группа только дебютировала, а уже наделала столько шума. Знаете, как много людей недовольно вашими выступлениями?
— Число восторженных зрителей перевешивает. Этот фестиваль — шоу, — внезапно подаёт голос Тодороки. Изуку пронзает его удивлённым взглядом. — Бакуго с Мидорией дали то, чего все и хотели.
Данные слова ничуть не удивляют мужчину. Он скучающе приподнимает брови, прежде чем ответить:
— Не говори так, словно вы понимаете, что сделали. Ни для кого не секрет, что это была случайность и никто из вас не рассчитывал на такой успех. Вы думаете, что сможете удержать внимание и не обосраться? — он засовывает руки в карманы мешковатых штанов и измученно ухмыляется. Его глаза на секунду расширяются, на мгновение обнажая безумный вызов, который — Изуку знает — точно зацепил Каччана за живое. — Я сильно сомневаюсь в этом, учитывая то, как здесь воняет конфликтами и недопониманиями.
И в какие бы Изуку сейчас не был сопли, он всё равно понимает, что дядька этот прав. Возможно какие-то группы заранее планируют подобные вещи, чтобы привлечь внимание, что называется пиар ходом. Но в случае с ними… На самом деле даже удивительно, насколько зрителям было не всё равно на всю эту ситуацию. К ним отнеслись так, словно они нечто особенное, словно Плюс Ультра — это тёмная лошадка. Но понимает ли Каччан, что делать с этим?
Изуку сильно сомневается в этом.
Возможно этот Айзава Шота, чей уставший взгляд может посоревноваться со взглядом Шинсо, действительно знает, что с ними делать.
— И чего вы от нас хотите? — спрашивает Киришима, наклоняя голову, как щенок.
Айзава оглядывает их всех, словно подбирая слова в разговоре с детсадовцами.
— Вы хотите победить? — наконец спрашивает он.
— Конечно, чёрт возьми, хотим, о чём речь? — резко отвечает Кацуки, но Изуку слышит, как его тон меняется, видит, как его руки вздрагивают, а в глазах гонит отчаяние.
Этого достаточно, чтобы Шота вгляделся в него в последний раз и неспешно направился к выходу.
— Тогда собирайтесь и загружайтесь в машину на заднем дворе, — буднично говорит он по пути к приоткрытой двери. — У вас есть ровно пять минут.
— Куда мы поедем? — вскакивает с места Денки.
Уже выходя, Айзава лениво бросает через плечо:
— Записывать ваши треки.
Все молча переглядываются друг с другом. На Изуку никто не смотрит.
***
Не проходит и пяти минут, как вся группа уже стоит на заднем дворе многоэтажки. За спиной Денки его электро, у Тодороки — синтезатор. Киришима взял палочки, потому что это его «счастливые» палочки. Он всегда берет их с собой. У Кацуки же за спиной вместо музыкального инструмента — Изуку, который, как приведение, шепчет ему всякую чушь. Всё так, как и должно быть. На месте, где обычно паркуется Серо, стоит большой минивэн чёрного цвета. Матовый, с огромным шрифтом «ERASERHEAD» на дверях. Слишком солидно, чтобы поверить. Возле него стоит Айзава, разговаривает с кем-то по телефону и затягивается сигаретой. — Это так странно, — бормочет Къёка. Кацуки еле заметно кивает, не отрывая взгляда от машины. — Мои родители знакомы с этим лейблом лично, но я никогда не слышала от них фамилию Айзава. Изуку скрещивает руки на груди и морщит нос. — Может это какой-то другой Eraserhead? — тихо спрашивает Киришима. Кацуки и Изуку начинают одновременно: — Тошинори Яги… — они останавливаются, переглядываясь друг с другом. На лице Каччана написано замешательство. Изуку смеётся. — Тошинори Яги заключил с ними контракт ещё много лет назад и, можно сказать, именно он сделал лейблу имя, а не наоборот. Информации об этом мало, так как его продюсер не любитель публики. Об этом так и говорится в Википедии, — вместо них всё поясняет Тодороки. Когда он заканчивает, то показательно поворачивается к ним всем телом. — Вы это хотели сказать? Оба они заторможенно кивают, смотря на Шото круглыми глазами. Водительская дверь машины открывается. Из неё высовывается Сущий Мик — Хизаши Ямада — и оглядывается на стоящих в ступоре музыкантов. — Чего вы там застыли? Запрыгивайте уже. Айзава тушит сигарету о ботинок и складывает в пачку, прежде чем садится на переднее сидение. — Какой порядочный, — весело фыркает Изуку и вприпрыжку выдвигается вперёд. В машине, помимо передних сидений, где устроились Айзава с Ямадой, расположено ещё два задних ряда. Закинув в багажник инструменты, участники вваливаются в машину. Изуку усаживается вместе с Тодороки, что разделяет собой его и Каччана. На третьем ряду устраиваются парочки. Внутри пахнет табаком и освежителем воздуха. Хизаши ставит какие-то древние рок-баллады, пока Айзава пристёгивает ремень. Без лишних слов, машина выезжает на дорогу. Шуршание ремней безопасности, хруст пластиковой бутылки под ногами, радио щёлкает, меняя одну песню на другую. Изуку всё не может усидеть на месте. Он крутится по сторонам: сначала заглядывает к ребятам на заднем сидении, потом изучает название песни на магнитоле. Он наклоняется так, чтобы просунуть голову между двумя передними сидениями, положив руку на коленку Шото. Тодороки молчит, но вздыхает прямо ему в ухо. — Ты можешь просидеть на месте хотя бы пять блядских минут? — сквозь зубы шипит Каччан, и иногда Изуку кажется, что ради этого он всем этим и занимается. Изуку поворачивает голову и пытается выстрелить ему в лоб своим убийственным взглядом. Ещё через секунду он показывает ему кулак, а другой рукой начинает крутить воображаемый механизм, благодаря которому из кулака медленно выглядывает средний палец. — Господи, спаси и сохрани, — прошептал Тодороки, когда Каччан взял Изуку — который тут же начал орать — за нос и посадил на место. Слышно, как позади возмущается Къёка. — А с концерта мало что изменилось, — радостно комментирует Хизаши. — Запомните, вам просто повезло. Словите звезду — пеняйте на себя, — локоть Айзавы лежит на подлокотнике, лицо скрыто тенью от козырька, а голос звучит спокойно, почти вяло. Ямада следит за дорогой, вновь принимаясь мычать мелодию песни. Кто-то напрягается, кто-то делает вид, что не слушает. — Я здесь не только как продюсер, — продолжает он. — Мне поручили кое-что ещё. Скажем так… я должен убедиться, что вы не вляпаетесь во что-то большее. Его взгляд в переднем зеркале внезапно перемещается, находя Изуку. Конечно же Изуку. — Если не уже, — медленно добавляет он. Изуку вжимается в спинку сидения. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Его сердце делает тройной удар. Он знает. Он всё знает. Про концерт. Про гиацинт. Про тусовку у Лиги. Про Шинсо и… Про, блять, всё. Даже про то, что прямо сейчас он едва сдерживает слёзы и наркотическую дрожь. Он знает. Он смотрит. Он вывезет его. — Говорят, наркотики снова начали циркулировать через фестивальные связи, — как бы между прочим продолжает Айзава, не поворачивая головы. — И кое-какие личности, с которыми вы пересекались… интересуют нас. В горле Изуку пересыхает. Он отводит взгляд, будто если не смотреть — то не существует. Он ощущает, как пот стекает по спине, как давление в черепе то сжимается, то отпускает. — Лига Злодеев, — говорит Шото. — В том числе, — Шота кивает. — У нас есть основания полагать, что фестиваль — только прикрытие. В голове Изуку пульсирует только один вопрос: Зачем ты это говоришь? Кому ты это говоришь? Мне? Или всем? Или… мне? В груди всё ещё зудит адреналиновое эхо. Он не может понять: у Айзавы подозрения на него лично? Или он просто бросает приманку, чтобы посмотреть, кто дёрнется первым? — Так значит поэтому мы здесь, ха? — и, конечно же, первым дёргается Каччан. — Мы для вас просто животные под присмотром? — Именно так, Бакуго. И если тебя что-то не устраивает, мы можем устроить тебе и твоей группе допрос в ближайшем участке. Он замолкает. Изуку не сводит взгляда с зеркала, но Айзава уже давно на него не смотрит. Паранойя. Изуку ловит себя на том, что дышит как-то не так. Слишком громко? Слишком часто? А что если это конец? Что если его разоблачили или разоблачат, как лоха, который не смог жить иначе. А дальше? Дальше менты, тесты на наркотики, тюрьма, мама… Мама, которая возвращается и обнаруживает, что её сын — наркоман. Каччан бы никогда не стал навещать его в тюрьме. Или стал бы? Да никто бы не стал. Он отворачивается к окну. Его отражение в стекле — мутное, дрожащее, испуганное. Он щурится, стискивает зубы. Нет. Всё нормально. Он просто обобщает. Просто… предупреждает. Это не про тебя. Это… про всех. Он выдыхает, делает вид, что зевает. Стирает холодный пот с ладони. Медленно, с трудом возвращает себе лицо. И снова — тишина. Машина въезжает в район промзоны, и вскоре сворачивает к массивному серому зданию. Как только мотор глохнет, Айзава выходит, не оборачиваясь: — Добро пожаловать. Заходите. Надеюсь, вы умеете работать быстро. Изуку остаётся в машине на несколько секунд дольше. Закрывает глаза, считает до пяти и только потом открывает дверь. Группу встречает серая коробка длиною в несколько этажей. Никаких ярких вывезок, никакого пафоса — ничего не кричит о том, что это за место. Только чёрная еле заметная табличка над железной дверью с выбитыми буквами ERASERHEAD. Пока Тодороки с Каминари забирают свои инструменты, Изуку просто замирает перед зданием. Оно безликое, но строгое, словно скрывает внутри что-то крайне секретное. Он тяжело дышит через нос, надеясь, что выглядит не так плохо, как чувствует. Краем глаза он замечает Каччана, что тоже смотрит на вход. Отчего-то именно в эту секунду что-то внутри Изуку чешется; что-то внутри вырывается, словно требуя утолить панику; устранить эту дикую паранойю. — Каччан, — тихо. Его голос был бодрым ещё когда они только выходили из студии, но сейчас он дрожит вместе с телом от страха за свою задницу. Кацуки молчит, лишь хмурится. Даже не смотрит на него, словно и сам в своих мыслях. — Каччан, нам нужно поговорить, — на удивление его голос звучит более адекватно. Изуку хочет взять его за руку, но тот делает шаг вперёд, уходя ко входу. — Да что ты, — бросает Кацуки, не обернувшись. Тогда Изуку понимает, что поговорят они ещё не скоро. И, наверное, так и должно быть, иначе почему у них сейчас такие замечательные отношения? Но тем не менее… Тем не менее, что-то внутри всё ещё чешется, а ноги сами по себе идут за светлой макушкой в чёрном. Потому что тело чувствует быстрее, на инстинктах. Каччан — безопасность. Он не спасёт его, не поможет в беде и ни за что на свете не протянет ему руку (как и сам Изуку, конечно же нет, нет!), но почему-то одного его присутствия достаточно, чтобы заставить Изуку чувствовать себя спокойнее. Стоит лишь вспомнить его внезапную для самого себя эйфорию, которая наступила в момент, когда он увидел Каччана, что пришёл за ним в боулинг. Наверное, дело не в том, какой Каччан. Дело в том, что Каччан — родной. К сожалению или счастью он один из немногих, кого Изуку может назвать этим словом. Дерьмовый, но родной, чёрт возьми. И как бы он не пытался избавиться от этого… Никакая доза не сможет изменить эту силу притяжения. Его тянет к нему всегда. Любит он его или ненавидит — всё в любом случае сводится к одному.***
Изнутри им открывается совсем другой мир: чёткий порядок, холодный минимализм, глухие стены, звукопоглощающие панели, запах кофе и пыли от старых усилителей. Группа вваливается в просторное фойе с эхом и видом на стеклянные стены студии. Рядом зона отдыха: разбросанные гитары, куча жеванных бумажек с текстами, винилы на стенах, старые диваны и кресла, в которых будто бы прожили целую вечность. Изуку чувствует, как стены будто сжимаются вокруг, поглощая звуки. Здесь даже шаги звучат иначе. Всё слишком чисто, слишком правильно. Он не привык к порядку. Каччан проходит первым, словно впитывает каждый миллиметр обстановки. На губах у него не ухмылка, не злость — просто сосредоточенность. Дальше по коридору видны помещения звукозаписи и отдельные двери для персонала. Кроме Хизаши и Айзавы здесь не так много людей, но каждый из них смотрит на Плюс Ультра с неким пренебрежением. Они смотрят на них свысока, и Изуку уже чувствует, как Каччан медленно, но верно закипает. Смотря на весь этот отточенный рокерский минимализм, Изуку хочется помыться. Он чувствует себя здесь паразитом — грязным и пугающе другим. — Итак, план такой, — Хизаши разворачивается на каблуках и останавливается перед гостями. Айзава молча проходит мимо, скрываясь в контрольной комнате. — Записываем все три трека с фестиваля. Времени немного, так что надеюсь, вы уже научились работать быстро. Барабаны, гитара — в комнату живого звука, — он кивает в сторону нужной двери. — Синтезатор нам возможно и не понадобится, — он обращается к Шото. — У тебя ведь есть демки? Тодороки молча кивает. — Отлично. Остальные — к Айзаве. Всё начинается относительно спокойно. Ребята рассаживаются на диване в контрольной комнате с прозрачными стеклянными стенами, откуда открывается вид на Киришиму с Каминари, отрабатывающих партии. Там же Хизаши дирижирует процессом — шумно, бодро и с кучей комментариев. В то время как Шота, с наушниками на голове, сидит за аппаратурой в контрольке, отслеживая, как идёт запись. Хотя «сидит» — громко сказано. Он редко задерживается в одном положении надолго: то ворчит и идёт лично в живую комнату, то встаёт и, будто назло, закуривает прямо в помещении. Он вообще не особо стесняется напоминать, что они здесь не потому, что чего-то заслужили. Оранжировка первой песни почти готова. Изуку больно её слушать, потому что тогда всё только начиналось, тогда было проще, легче. Он помнит свой барьер на сцене отборочного этапа, как дрожали его колени, как всё тело сковывало невидимыми нитями. Но также он помнит и Каччана, с которым они бежали на перегонки за день до концерта. Каччана, который подкрасил ему глаза прямо в недо-гримёрке. С которым они вместе договорились покурить травки у него дома. Эти зазубренные звуки и мелодии уже начинают давить на мозг, прежде чем они приступают ко второму треку. Он нравится Изуку больше. Он о его свободе, о игре между ним и Каччаном, о романтизации их токсичности и неопределённости друг к другу. Изуку слегка трясёт головой во время записи инструментов. А Каччан тем временем медленно теряет контроль. Потому что больше не управляет ими. Не управляет группой, процессом. Теперь это делают за него, а самое главное — не для него. Когда запись дорожки идёт в самом разгаре и уже подходит к припеву, Каччан внезапно вскакивает с места и подходит к Айзаве. — Стоп, остановите! — это звучит не как просьба, а как психованный приказ. — Прекратите эту хуйню, — властный голос доходит до микрофона, который передаёт всё на ту сторону. За стеклом останавливаются Ямада вместе с Киришимой и Денки. Айзава разворачивается на кресле с приподнятой бровью. — Заново, — уверенно продолжает недовольный Кацуки. Изуку его напыщенность кажется горячей. Он такой тупой, что Изуку просто растекается на диване, наслаждаясь им. — Темп Дерьмоволосого слишком быстрый, Безмозглый опаздал на вступлении. Каччан — хреновый лидер. Но иногда его замечания были действительно ценными и весомыми. Никто не отменял того факта, что у него был поистине отменный слух. Тем не менее, от его наглости никто не в восторге. Сейчас рулит не он. Но блондину так необходимо почувствовать хотя бы какую-то долю значимости во всем этом, иначе кто он такой? Иначе слова Кьеки станут правдой. Мина тихо стонет от досады — даже она уже достаточно знает их, чтобы понимать, что сейчас происходит. — Внезапно ты оживился, — констатирует факт Айзава. Он показывает рукой знак Ямаде, чтобы те взяли перерыв, а сам медленно встаёт с кресла. На секунду кажется, что его глаза могут вспыхнуть в любой момент. — Запомни, здесь устанавливаю правила Я. Не ты. Кацуки не сдвигается с места. Между ними остаётся меньше метра. Он сжимает руки в кулаки и скалит зубы, прежде чем прорычать: — Я лучше знаю свою группу и своих людей, — он указывает на себя, а затем на стекло, за которым стоят растерянные парни. — Я их лидер, чёрт возьми! Айзава наклоняется к нему так, что Кацуки приходится задрать голову. — Сегодня — Я ваш лидер. — Нихрена подобного! Да мне этот ваш лейбл нахуй не всрался, если мы для вас просто кучка клоунов. Если Изуку был в паранойе, то Каччан — в ярости. На мгновение веснушчатого охватывает ностальгическое, но очень сильное чувство. Восхищение. Кацуки не нужен простой путь. Кацуки всегда ценил честность. Он никогда не желал себе легкой победы, обходных дорог. И сейчас, когда им приходится жертвовать этими принципами, Кацуки непреклонен, как скала. Но надолго ли? — Вы не клоуны, — объясняет Шота, — Вы, мать его, проблемные дети, из-за которых у меня скоро будет мигрень. Если ты будешь и дальше выёбываться, то может спросишь, чего хотят эти «твои люди»? Все взгляды устремляются к прозрачному стеклу живой комнаты. Там, при белом свете среди аппаратуры и проводов стоит Денки с бутылкой воды и Эйджиро, нервно крутящий свои палочки. Ямада подносит к ним микрофон. Денки показательно начинает пить воду, лишь бы ничего не говорить. Киришима неловко прокашливается, звук отдаётся по стенам кабинки контрольной комнаты. — Э-э, Бакубро, это наш шанс, понимаешь? Какая разница, почему мы здесь? Главное — что мы вообще сюда попали. Кому ещё так повезло? — Повезло? — разочарованно срывается Кацуки. — И это по вашему заслуженная победа? — Вы ещё не победили. — Мы обойдёмся без ваших подачек! У них нет выбора, кроме как подчиниться. Да, им предлагают лёгкий путь наверх, но что на самом деле кроется за всем этим? Если они откажут — эти люди с лёгкостью могут вскрыть все подводные камни Изуку с Кацуки. А что ещё страшнее — Серо, Шинсо и других людей, которые тоже имеют связь со всем этим. Изуку не может позволить этому случится. А если накроют Лигу? Тога, Даби и его новый парень, Шигараки, тот добрый бармен… Нет. Этого не должно случиться. — Каччан, у нас нет выбора, — Изуку встаёт со своего места и тянет Кацуки за край худи. Тот, разумеется, одёргивает его, больно шлёпает по руке и злится на весь мир ещё больше: — Не трогай меня, блять! Всё закручивается по спирали. Именно в этот момент Изуку понимает, что где бы они все не были — всё всегда будет одинаково. От этого устаёшь, от этого становится скучно. Руку жжёт, и это единственное, что заставляет Изуку не сойти с ума. Именно в эту секунду в комнате появляется новый голос, который прошибает всё тело насквозь. — Добрый день, молодые люди, — Изуку чувствует, как каждый в Плюс Ультра вздрагивает, прежде чем повернуть голову к проходу. Ебать. В дверях контрольной комнаты стоит Тошинори Яги. Легенда, живая легенда стоит в обтягивающих брюках и алкашке с The Beatles. Такой же худощавый, как и всегда. Словно живой скелет. Его впалые голубые глаза внимательно изучают будку. На губах играет мудрая спокойная улыбка, как будто он прямо сейчас вспоминает свои молодые годы. Как давно он вообще здесь стоит? Изуку вскакивает с места, хватаясь за сердце, словно если он этого не сделает, то оно выпрыгнет из груди. —…Т-т-тошино-! Каччан потерял лицо и как будто насовсем. Айзава закатывает глаза, словно видит весь сценарий наперёд и уже от него устал. Тодороки не двигается, но его глаза горят уважением. Къёка вскочила вместе с Миной, вторая уже держит в руках телефон. Киришима с Денки стоят за стеклом, уронив челюсть. Спустя секунду оба уже бегут на выход. — Я смотрю, напряжённо идёт работа? — спрашивает Тошинори так по доброму. Он не утруждает себя зайти внутрь, лишь поворачивает голову к Айзаве. — Не справляешься, Шота? По всей видимости, это только что был дедовский стёб, — делает вывод Изуку. Логично понять, что они знакомы уже много лет, если Айзава был продюсером Яги почти всю его карьеру. К ним прибегают Денки с Эйджиро и взволнованно здороваются с пришедшей звездой. — Я знал, что это будет нелегко, — равнодушно отвечает Айзава. — Детишки могут сравниться с тобой в молодости. Тошинори смеётся. Изуку закрывает лицо рукой, боясь, что его выражение может напугать деда. — Я всегда работал один, — Яги улыбается, расставив руки на бёдрах. — А вот вы — команда, — он обращается к ним. К нам! Он говорит про нашу группу! — Юный, Бакуго, ты ведь их лидер, да? — Каччан бледный, но кивает. — Выйдем на пару слов? Под охи и ахи группы, Каччан выходит из комнаты вместе с Яги Тошинори. Тот приобнимает его за плечи, отчего фронтмен крупно вздрагивает, но позволяет. Перед тем, как скрыться, Кацуки успевает обернуться и посмотреть на Изуку взглядом, который он не может расшифровать. Может быть, ему страшно? Смешно, но такой же взгляд у Каччана был, когда он сосал его член. Впрочем, об этом Изуку старается вспоминать только во время дрочки. А вообще, Изуку немного завидует. Да, они видят Тошинори каждый концерт, но лишь с расстояния сцены. А сейчас, когда он так близко, так рядом, хочется поговорить с ним, узнать о нём больше, попросить у него автограф в конце концов! Но как бы это ни было странно, Изуку для себя решает: Каччан заслужил разговора с ним больше, чем он сам. Тогда Изуку решает для себя ещё кое что: он понимает, что дошёл до той точки, когда может считать себя хуже него. Со спокойной душой Изуку садится на место. — Да у тебя на лице была целая мировая, — замечает Айзава. — Да это просто Каччан, — небрежно отмахивается Изуку, всё еще будучи в своих мыслях. —…У тебя на лице? — лицо Тодороки невозмутимо. — Что?! Ещё нет?! — Что значит это «ещё»? — медленно спрашивает Денки. Ах да, они ведь всё ещё не знают. Не знают ведь?***
Кацуки возвращается всего спустя несколько минут, но лицо его теперь не напуганное или хмурое. Нет, всё намного сложнее. Это явно был очень важный разговор, но какой, чёрт возьми? Из Каччана словно выкачали всю злость, на лице — тщательно скрываемый стыд. Сам Тошинори назад не возвращается, что сильно расстраивает Изуку. — Ты попросил у него автограф? — громким шёпотом спрашивает Изуку. Кацуки бросает на него рассеянный взгляд и качает головой. — Забыл. А затем молча падает обратно на диван между Изуку и Тодороки. На расспросы Мины и Денки с Эйджиро о том, что он обсуждал с Яги, Кацуки никак реагирует. В конце концов Айзава прогоняет гитариста с барабанщиком обратно в живую комнату, продолжать запись. Остальные два трека Кацуки никак не мешает процессу.***
Когда инструментальная часть для всех трёх песен записана, на улице уже стемнело. Денки с Киришимой плюхнулись на диван совершенно измотанные, пока их девушки кружились вокруг них с похвалой и поддержкой. Ну, каждая в своём стиле: Къёка позволила Денки лечь к ней на колени и лениво гладит его по волосам, называя его её Джими Хендриксом; Мина щедрее — кормит Киришиму мармеладками из упаковки после того как расцеловала всю его довольную рожу. Изуку показательно засовывает два пальца в рот и издаёт рвотный рефлекс. — У тебя всё в порядке? — искренне интересуется Тодороки. — Нет. Хорошо. Теперь наступает очередь Изуку с Каччаном. Самая ответственная часть от которой у Изуку начинает бурлить живот. Кажется, он трезвеет и ему это не очень нравится. Они начинают с I Don't Usually Dance But I Forgot How To Not, как было и с инструменталом. Вся компания перемещается в другую контрольную комнату, чьи стекла выходят на вокальную будку — герметичную комнату с микрофоном. Первым туда отправляют Кацуки, который долгое время пытается распеться. Волнуется. Очевидно, это один из самых ответственных моментов в истории их группы. Им просто нельзя проебаться. Конечно, Кацуки был безумно строг ко всем участникам группы. Но строже всех он был к самому себе. Когда на четвёртой попытке он фальшивит в самом начале — его лицо говорит само за себя. Брови сведены к переносице, дыхание сбито, нижняя губа дрожит от гнева. Возможно он вот-вот готов заплакать. — Заново, — рычит он в микрофон, и Айзава без лишних вопросов возвращает дорожку в самое начало. — Готов? — Да. Бой барабанов и синтезатора начинается вновь. Изуку с интересом наблюдает за внутренней борьбой скрим вокалиста. Он стоит за стеклом, но такое чувство, что он намного, намного дальше. Он снова «ошибается» — Изуку казалось, что всё было в порядке — и просит остановить. — Чувак, всё ж было супер! — восклицает Эйджиро. Но Кацуки в ярости снимает наушники и шипит в микрофон «сейчас», давая себе время отдышаться. — Первый куплет был хорошим, — комментирует Айзава. — Оставим его, а остальное перезапишем. Кацуки кивает, но с ним что-то явно не так. Изуку прищуривается. Его дыхание учащается, словно он на грани панической атаки. Когда Кацуки отворачивается, Изуку встаёт с места. — Каччан? — он зовёт его то ли тревожным, то ли восторженным тоном. Тодороки смотрит на Изуку, словно пытается разгадать важнейшую загадку в истории. — Бакуго, — ровным четким голосом зовёт Айзава. — Успокойся. Вдох, выдох, — Кацуки за стеклом быстро вытирает глаза и пытается выровнять дыхание. — Мы все подождём, ничего не бывает с первого раза. Знал бы ты сколько раз перезаписывался Тошинори в своём первом альбоме. — Правда? — весело спрашивает Киришима. Остальные подхватывают удивление, начинают хихикать. — Я ничего не говорил. — Шота, ты роешь себе могилу, — говорит Ямада, похлопав продюсера по плечу. — Особенно тем, что сидишь на моём месте. Изуку только сейчас вспоминает, что звукарём всё это время был Хизаши Ямада, но какого-то чёрта всё это время на его месте находился Шота Айзава. — Я должен убедиться в том, что они делают то, о чем говорят, лично, — устало отвечает Айзава, смотря на своего коллегу исподлобья. — Конечно, оправдывайся, — Хизаши оборачивается лицом к группе и очень показательно подмигивает им. Тем временем Айзава вздыхает так, как будто ему уже несколько сотен лет. Он вновь обращается к Кацуки, что слушал всё это с хмурым и красным от стыда лицом: — Бакуго, тебе лучше? — в ответ кивок. — Тогда продолжаем. Удивительно, но дальше работа пошла намного быстрее. То ли Каччан расслабился, то ли просто окончательно отпустил всё и сосредоточился на работе. Изуку так долго зависает на нём, что сначала не слышит Тодороки, который позвал его уже два раза. — Мидория, — на третий раз Шото слегка пихнул его ногой. Изуку вздрагивает, поворачиваясь в его сторону. — Пожалуйста, определись уже, что ты к нему чувствуешь. Ты странно себя ведёшь.***
Изуку заходит в вокальную будку, меняясь с Кацуки. Они встречаются взглядами всего на секунду, когда фронтмен передаёт ему наушники. Затем вновь пустота и напряжение. Изуку провожает его глазами, смотря на затылок пшеничного цвета. Я должен превзойти его, — пульсирует в голове. — Я должен справиться лучше. Это единственное, за что его мозг может сейчас зацепиться. Ему нужно сосредоточиться хотя бы на чем-то, чтобы не сойти с ума от медленного возвращения в реальность. Он снова способен анализировать и думать — и ему это совершенно не нравится. А больше у него нет. Он задаётся вопросом: осмелился бы он занюхать прямо в туалете этого места, если бы было? А может и хорошо, что его отпускает? Изуку надевает наушники и смотрит сквозь прозрачное стекло. В контрольную комнату возвращается Каччан и садится на его место. Смотри на меня. Смотри на меня. Не эта ли фраза была в новом тексте Кацуки? Тогда они так похожи. Зависимы до ломки от внимания друг друга. Это больше, чем награда. Это смысл жизни — наблюдать, гнаться, сражаться и разрушать. — Я готов, — с ухмылкой говорит Изуку, вставая то на цыпочки, то на пятки. Он слышит в ушах щелчок — Айзава включает микрофон. — Ставлю. Песня начинается не с самого начала, а на середине куплета Каччана. Это преступление. Изуку тут же хмурится, мгновенно сбиваясь с фокуса и качает головой. — Стойте, поставьте с самого начала! — говорит он, отодвигая один наушник. — Я должен послушать Каччана, прежде чем вступить самому… Наверное Изуку звучит как неудачник, но он делает своё лицо невозмутимым, словно знает больше, чем говорит. Он мельком смотрит на Кацуки, получая мгновенный дофамин с его расширенных глаз. Песня начинается с самого начала. От скрима Каччана в записи по затылку идут мурашки. Это уже звучит великолепно, гораздо лучше, чем их любительские записи, которые он слышал. Его расщипление режет, но оно такое приятное, как рвущаяся бумага. Изуку подаётся вперёд, как будто собирается не петь, а укусить. Трясёт головой в такт, пальцы сжимаются в кулаки, тело то напрягается, то расслабляется. Изуку тоже должен превзойти себя. Плюс Ультра, блять, они записываются на одном из самых легендарных лейблов (упустим детали)! Итак, он вступает. Его голос не идеально выверенный вокалистский тембр. Он живой. Он тягучий как жевательная резинка, по-мальчишески высокий и вообще — да простит его Господь — Изуку поёт немного в нос. Всё начинается хорошо. Он уверенно плывет по нотам, словно ведёт свою игру. Мысли смешиваются в единый поток, заставляя сосредоточиться на словах и их значении. I'm so scared my dear Мне так страшно, дорогая Because I fear Потому что я боюсь If I let you leave Если я позволю тебе уйти It'll be the end of me Это будет конец меня Конец меня. Что я, блять, наделал? После этих слов он вдруг начинает смеяться — срывается, не выдерживает. Смеётся в микрофон нервно, неровно. Как будто вспомнил нечто настолько личное, что стало стыдно, что его мысли обрели звук и это попадёт на запись. Песня останавливается. — Что-то смешное, Мидория? — глухо доносится из динамиков голос Айзавы. — Просто вспомнил, — отвечает он, переводя дух. — Или понял… Ничего он не понял. Единственное, что он понял это то, что он протрезвел. В контрольной комнате кто-то всхлипывает. Возможно, это Мина. Возможно, смех Кьёки. Айзава не комментирует. Он запускает запись заново. — Соберись. Чёрт с ним. Изуку прикрывает глаза, отводит микрофон на миллиметр, делает вдох и поёт так, словно больше не будет другого шанса. Словно выдыхает из себя всё, что накапливалось неделями: страх, горечь, зависимость, зависть, желание. Это звучит далеко не идеально. Это звучит по-настоящему. Когда он заканчивает, в будке на секунду становится слишком тихо. Потом хлопает Ямада с другой стороны стекла. — Вот это было неплохо, Мидория. Изуку, медленно выдыхая, снимает наушники. У него дрожат руки. Он старается не смотреть на Кацуки. Потому что он знает — если увидит в его взгляде отвращение или разочарование, он не выдержит. Но он хочет увидеть. Он хочет быть замеченным. Раздёрганным, грязным, сломанным — таким, какой есть. И он не простит, если Каччан этого не заметит. Посмотри на меня. Увидь. Просто заметь.***
Когда всё заканчивается на часах уже час ночи. Ямада обещает свести треки в ближайшие дни и свяжется по поводу релизов и обложки. Вся группа — никакая. Ребята разваливаются на двух диванах Г-образной формы, что формируют квадрат вокруг стеклянного столика. На ней лежит четыре коробки пиццы, на которую беспощадно набросился каждый. Айзава здесь же, он единственный, кто не стал есть. Возможно он питается лунным светом. Забавно, что это он и заказал им всё это. Ямада уплетает за них обоих. — Приятного аппетита, — Шота облокачивается об арку. — Короче говоря, план такой: за несколько дней до концерта приезжайте всем составом сюда же и записываете два новых трека. Релиз состоится сразу после концерта, я жду от вас больше энергии. — Сделайте реальное шоу — затмите Злодеев окончательно, — соглашается Хизаши. — Вы уже сдвигаете их на задний план, а теперь сделаете это осознанно. Изуку, понимающе промычав, откусывает кусок пепперони. — Мы как раз пишем кое что довольно энергичное, — говорит Тодороки, откладывая палочки для еды. Изуку активно мычит в знак одобрения, пережевывая кусок. Зря он это сделал — еда совершенно не лезет в горло. Кажется, его тошнит. — Делайте номер, купите костюмы и покажите концепцию. Вам нужно составить образ вашего творчества, — слишком щедрые советы для такого как Айзава, но отчего-то это подкупает. — Это будет так круто! — Киришима уже снова заряженный и вдохновлённый, словно не барабанил как не в себя весь день подряд. Къёка не сдерживает улыбки, переглядываясь со всеми. Денки радостно хлопает в ладоши. — Я могу помочь с постановкой номеров! — с энтузиазмом говорит Мина. Для беременной женщины она слишком гибкая в моральном плане. Она буквально вывозит всех по шкале чилловости. Даже Эйджиро. — Поедем вместе в торговый центр, найдём вам подходящие образы! — Детка, это было бы замечательно! — восклицает Киришима с сыром вокруг рта. — Давайте выступим в платьях, — предлагает Изуку, с трудом сглотнув кусок пиццы вместе с желчью. Кацуки косится на него с другого дивана. — Обязательно, блять. Какое-то время все молчат, обдумывая будущий план. Изуку откладывает кусок пиццы и складывает дрожащие руки на коленях. Кацуки кидает взгляд на его тарелку, а затем на самого Изуку. — Что насчёт новых песен? — лениво спрашивает Айзава. — Вы уже подготовили материал? — Одна почти готова! — говорит Денки. — Ну, как сказать… — Къёка вздыхает. — Вы её даже не успели отрепетировать. — М! Поставь ту демку, Каччан, — оживляется Изуку. Кацуки нехотя достаёт свой телефон и включает запись, которую ставил Изуку в студии. Изуку пробно поёт свои партии сверху, пока Киришима двигает руками так, словно прикидывает барабанную партию. Когда припев заканчивается и начинается электронный проигрыш синтезатора, Изуку начинает танцевать вместе с Миной, которая начинает кричать от восторга. — Это… Это, блять, оно! — восклицает Ашидо, хлопая по столу под бит. Когда демка заканчивается, Киришима нахваливает её всеми возможными способами. Каччан горбит плечи и отворачивается. Смущается. Большие глаза Изуку переводятся к бесстрастному лицу Айзавы, который, по всей видимости, задумался. — И вы успеете закончить её и написать вторую песню с нуля? — спрашивает он в конце концов. Кацуки сверлит его рубиновыми глазами, словно хочет прожечь насквозь. — Успеем. — У нас нет выбора, — соглашается Денки. — Серо тоже у нас тот ещё модник, попросим его присоединиться, — у Мины кажется идея-фикс, так как она продолжает говорить о шоппинге. — А ещё я могу позвать своего друга! Он работает моделью, он точно шарит! Мидория, тебе он понравится. — Да и Бакубро у нас разбирается в моде, — подхватывает Киришима. — Его родители — дизайнеры! — Не забывайте о главном моднике, — двигает бровями Денки. — Точно, Тодороки! — Мина щёлкает пальцами. Все соглашаются. Денки растерянно смотрит на всех них. — Вообще-то я говорил о себе…***
Когда все коробки с пиццей пустеют вместе с бутылками газировки, на часах уже два часа ночи. — Загружайтесь в машину, Ямада отвезёт вас обратно. Группа так и делает. Ребята прощаются с Айзавой, который в ответ лишь кивает им, прежде чем снова куда-то исчезнуть. Вскоре все садятся по тем же местам и едут домой вдохновлённые и уставшие. Весь задний ряд дремлет, пока Изуку смотрит на ночной город за окном. Он не сможет спать ещё как минимум часов десять. Он думает о Каччане. О его срыве сегодня. О том, что ему сказал Тодороки. «Определись уже, что ты к нему чувствуешь» — Спасибо, что подвезли нас, — благодарит Къёка, потому что никто кроме неё этого не скажет. — До следующей недели, детишки. Будете вести себя хорошо — Айзава станет для вас хорошим наставником. — Посмотрим, смогут ли эти придурки растопить его сердце, — смеётся Ашидо, помахав ему на прощание. Машина уезжает, оставляя посреди родной улицы Плюс Ультра и двух девушек, которых определённо можно назвать полноценными участницами группы. Все вызывают себе такси. Изуку просто стоит, всё ещё думая, думая, думая. Он поворачивает голову и видит, что Каччан молча уходит к лестнице в подвал. Изуку идёт за ним. — Каччан, ты там живёшь теперь, что-ли? — спрашивает он, подходя ближе. Кацуки цыкает: — Не твоё дело, — затем, в последний момент он останавливается и поворачивается к нему лицом. — Хватит меня преследовать. — Ты сам убегаешь, — отвечает Изуку. — Чем ты лучше? — Кацуки раздражённо наклоняет голову. — Ты всегда это делаешь. Кто всё это начал? А? — Ты, Каччан, — спокойно отвечает Изуку, а затем улыбается самой милой улыбкой, на которую сейчас способен. Наверное, он выглядит как труп. Сначала Кацуки мнётся, изучая веснушчатое лицо, а потом выдаёт: — Пока ты прячешься, я ищу, пока ты ищешь, я прячусь — всё так, как и должно быть, — он глубоко вздыхает через нос. — А теперь иди нахуй. — Звучало как пафосные строчки для новой песни. — Ага, это они и были. А теперь иди нахуй. — Но я хочу пойти с тобой, — Изуку делает шаг вперёд. — Нет. — Пидора ответ. Кацуки молча спускается вниз. Изуку идет за ним. Кацуки срывается на бег и за секунду оказывается внизу. Когда Изуку добирается до него, Кацуки уже запирает дверь и держит её изнутри. Изуку ломится в неё всем телом, в конце концов открывая её. Дверь захлопывается, оставляя их двоих в темноте студии. Даже снаружи слышно как оттуда доносится громкое: — Как же ты заебал! Тем временем на всё это смотрит группа, оторвавшись от своих телефонов. — Кажется, они забыли попрощаться с нами, — неуверенно протягивает Киришима. — Кажется, им кристаллически поебать на это, — отвечает Денки.***
— Напишем второй трек прямо сейчас! — Изуку включает свет и смотрит на ошарашенного Кацуки. — Ёбаный наркоман, — бормочет он, качая головой. А затем повышает голос. — Два часа ночи! — Тогда что ТЫ тут делаешь? — с усмешкой спрашивает Изуку, шатаясь на месте. Кацуки засовывает руки в карманы штанов. — Это уже не твоё дело. — Пока я в этой группе — моё, — Изуку указывает на себя и фыркает. — А ещё у меня отхода и я не хочу быть один, — бормочет он после. Изуку прекрасно видно, как быстро меняется лицо Кацуки в ответ. Он что-то вспоминает — то, что задело его за живое. — А, так да? — внезапно лицо блондинка озаряет невесёлая улыбка. — Почему-то тебе было абсолютно похуй, когда я предложил уехать домой тогда. Изуку в ступоре смотрит на него глазами оленя. — Ну Качча-ан, — стоит ему начать звать его, как вдруг Кацуки прижимает его к стене у двери за шею. Словно напоминает. Словно мстит. — Съёбывай нахуй отсюда, — резким шёпотом. Изуку чувствует горячее дыхание в нос. Он хочет его укусить. — Прямо сейчас, Деку. Иначе я выведу тебя отсюда сам. Изуку кусает его за нос. Это становится последней каплей для Кацуки. Его озверевшее от гнева лицо становится почти красным, волосы кажутся ещё более растрёпанными, а взгляд дикий — такой, словно он готов убить его. — Блять, Деку. Кацуки не выдерживает и неаккуратными дёрганными движениями хватает Изуку за руки, заламывает и разворачивает спиной к себе. По телу проходит необъяснимая волна возбуждения. Изуку почти не сопротивляется, на секунду подумав, что Каччан прижмёт его к стене. Но вместо всего Кацуки просто тащит его к выходу. Не проходит и трёх секунд, как он выталкивает Изуку за порог. Нет, даже не так. Он швыряет его за порог. — Знаешь, у меня хотя бы есть силы сделать это самому, а не жаловаться своему ебучему дилеру! — сорванным голосом кричит Кацуки, словно сломался. Словно что-то треснуло. Изуку остаётся у ступенек. На лестнице появляется Тодороки. — Тебя проводить до дома? — спрашивает он. — Да, — тихо и ошарашенно говорит Изуку. —…Да, было бы неплохо.***
Когда Хизаши приезжает обратно в лейбл, все три мужчины собираются в кабинете Айзавы. Они сидят за рабочим столом. Тошинори на пуфике, а Айзава с Ямадой в креслах. — Что думаешь? — спрашивает Яги, складывая руки в замок. Он обращается к Шоте. Айзава делает затяжку толстой сигары. — Думаю, что это дети, некоторые из которых лезут туда, куда не надо, — выдыхает он вместе с дымом. — Ты их так и называл, — напоминает Хизаши. — Проблемные дети. И не один раз. — Ты говоришь о юном Бакуго и Мидории? — интересуется Тошинори. — Все они что-то знают, — говорит Шота, а затем задумывается. — Но эти двое… Тошинори хрипло смеётся. — Энджи Тодороки убьёт всех нас, если мы расследуем это дело быстрее, чем его отдел, — он качает головой, улыбаясь. Айзава лишь хмурится. — Мы окажем ему услугу. — Он отказался искать Оборо, — тихо напоминает Ямада. С некой грустью, тоской и даже гневом. Потом становится серьёзнее, сморщив нос. —…А мы нашли зацепку. Небольшая пауза. Все думают. — Шото Тодороки — их клавишник — его сын, вы в курсе об этом? — вспоминает Тошинори. — Как они могут быть связаны с делом, если его отец — глава отдела полиции? Никто не отвечает. Айзава откидывается на спинку стула и вновь затягивается. — Откуда ты так уверен, что Ширакумо связан со всем этим? — вновь подаёт голос Тошинори. — Уверен, что они даже не знают кто это. Айзава смеряет его недовольным взглядом. Ему не нравится поведение Яги. — Потому что Ширакумо знал Зен Шигараки. А ты знаешь, кто это, Яги, — внимательные чёрные глаза изучают голубые. Ямада громко и устало вздыхает. —…Лучше меня знаешь. Надейся, что эти дети здесь ни при чём. Но Лига слишком близка к ним. Всё связано, я уверен. — Если юный Мидория одна из жертв гиацинта. Если мы узнаем от него больше… — Бесполезно, — перебивает его Айзава и тушит сигару. — Будем следить издалека. Они в наших руках, осталось лишь подождать.***
Вечером этого же дня в группу Плюс Ультра пришло сообщение, которое было прочитано только глубокой ночью. Серо Ханта: 21:18 — Не знаю, растроит ли вас это сообщение или нет, но я долго собирался с мыслями, чтобы написать сюда. Может, вы поймёте, а может и нет, но время пришло. Я ухожу! В этом нет ничьей вины, я просто понял для себя, что… Мне здесь больше не место. Я рад, что Кацуки познакомил нас, рад был провести этот год вместе с вами. Но на этом всё. Спасибо вам, ребята, и удачи на фестивале. Я буду болеть за вас, но уже со стороны. Чао бомбино! Серо Ханта покинул (а) группу Мина Ашидо: 2:12 — Ох о.о Жопа Денки Каминари: 2:20 — Чувак какого??? И он просто вышел??? Тодороки Шото: 2:21 — Зависть присутствует. Къёка Джиро: 2:23 — Он выбрал быть счастливым) Изуку Мидория ответил на «Он выбрал быть счастливым)»: 2:23 — Ну и пошёл нахуй) Тодороки Шото: 2:24 — Мидория? Киришима Эйджиро: 3:02 — Отправил картинку с волком, меланхолично смотрящего на луну.***
Шото понимает, что происходит. Конечно, иногда он может быть немного заторможенным или воспринимать вещи буквально, но одно у него не отнять: он чувствует людей, если это касается их эмоционального фонта. И прямо сейчас, когда он сидит в его любимом заведении с гонконгским чаем, Тодороки внезапно понимает, что внутри него что-то шевелится. Что-то не так. Что-то будет не так. Что-то давно не так было. Наверное, это волнение? Или плохое предчувствие. Свои эмоции и чувства понимать Шото ещё не научился. В последнее время он всё больше убеждается в том, что он просто боится понять. Розовые стены и предсказуемая попса помогают оставаться во внешнем мире. Сегодня даже втыкнуть трубочку сквозь плёнку с первого раза не получилось. Это точно что-то значит. Зато напиток такой же вкусный, как и всегда. Когда Тодороки в очередной раз смыкает губы вокруг трубочки и делает глоток, его глаза натыкаются на нового гостя в заведении. Серо Ханта закрывает за собой дверь и поднимает солнцезащитные очки на лоб. Его длинные ноги обтягивают розовые джинсы клёш, а на костлявом теле висит короткая футболка с котёнком. Он оглядывает небольшой зал и наконец находит Шото, что молча наблюдает за ним из угла. Улыбается, но лишь уголком рта. Он присаживается напротив за их маленький столик. За ним же они сидели в последний раз. Тодороки двигает к нему ещё не открытый бабл-ти, который он заказал для Ханты. — Привет, солнце, спасибо, — говорит Серо, уже не сдерживая искренней улыбки. — Привет. Он смотрит на то, как Ханта закидывает ногу на ногу, втыкает трубочку и отпивает свой шоколадный чай. Слишком приторный для Шото — Ханта очень долго смеялся, когда он ещё несколько месяцев назад попробовал его и, видимо, поморщился от сладости. Серо, не отрываясь от напитка, поднимает на него свои чёрные глаза. Тодороки смотрит в ответ. На фоне чихает бабушка. — Итак, — втягивая воздух сквозь зубы, Серо опирается щекой о кулак покрытый кольцами. — Ты хотел встретиться. — Ты уходишь. Я хотел попрощаться. В лице Серо что-то меняется. Напиток с скрипом отодвигается в сторону. Тодороки повторяет за ним. — Вот как, — тихо, немного хрипло, отвечает он и отводит взгляд. — Точнее, я не хотел, — поправляет себя Шото. — Чего не хотел? — Ханта моргает, вновь смотря на него. — Прощаться, — честно. — Но я не могу противиться твоей воле. Могу я узнать, почему ты так решил? Что-то внутри живота сжимается, дышать становится немного сложнее. Наверное потому, что ему страшно. Страшно? Слишком громкое слово для такого, как он. Немного волнительно? Тоже слишком. Вот так он каждый раз и приходит к тому, что с ним что-то не так, впрочем, как и с его друзьями. Правда, если он чувствует слишком мало, то они… Чувствуют слишком импульсивно. Возможно, поэтому он и общается с ними. Возможно, поэтому ему нравятся такие харизматичные люди, как Серо. Ему нравится видеть в них то, чего нет у него самого. Это увлекательно. Это заставляет чувствовать себя живым. Возможно, поэтому желудок сжимается и ноет от этого жалостливого взгляда. — Ты же знаешь, солнце, — Серо наклоняет голову, когда говорит это нежно и грустно. — Ты всё прекрасно знаешь. На той неделе на этом же месте я уже сказал всё, что думаю. — Но тогда ты не сказал, что хочешь уйти, — немного быстрее отвечает Шото. Серо опускает голову и снимает очки. Его чёлка уложена криво. Видимо сегодня он мыл голову и с мокрыми волосами ехал в машине с открытыми окнами. — Я много думал обо всём этом после, — Серо начинает крутить торчащую из своего стакана трубочку. Оранжевого цвета. — Мне это всё нахер не надо, как бы грубо это не звучало… Этот гиацинт, эти скандалы, эти драмы на пустом месте… Меня уже практически ничего не держит в этом подвале. Я пытался помочь и не один раз, но с меня хватит. Я никому не должен, они мне не должны, так что я просто выберу себя. Серо поступает правильно. Шото не может его винить в этом поступке. Как бы он удивился, если бы узнал, что позавчера все высказали Кацуки всё (относительно), что о нём думают. Что теперь все знают, что Изуку с Кацуки были в боулинге Лиги. Как бы он рассмеялся, если бы узнал, что буквально вчера у них закрепился куратор известного лейбла, который, судя по всему ещё и копает под них для дела по гиацинту. Шото не сомневается в этом, но ни Инаса, ни Кэми об этом не знают. Как бы он истерически заржал, если бы узнал, что Мидория теперь под гиацинтом почти на каждой репетиции. А может быть всё потому, что ему больше не смешно? А было ли вообще? Он понимает Серо. Он понимает, почему он больше не может находиться в этой студии. Но Тодороки так хочет спросить: — Тогда почему, — тогда почему и я, хочет сказать он, но не может. Потому что Шото так не говорит. Потому, что… Он ведь тоже связан со всем этим, да? Его семья, его связи, его жизнь тоже крутится вокруг всего этого и он ничего не может поделать с этим. —…Я имею в виду, мы могли бы общаться вдвоём. Это из-за моего отца? Из-за брата? Серо смотрит на него с приоткрытым от удивления ртом пару секунд. Затем хмурится. Он качает головой, а потом — Шото поднимает брови — смеётся, прикрывая лицо рукой. Смеётся без насмешки, от умиления, как он обычно смеётся с Шото, когда он говорит что-то смешное (в те разы он никогда не шутил). Указательный и средний пальцы раздвигаются, открывая глаза и длинный покрасневший кончик носа. — Это из-за тебя, — бормочет он, глядя в глаза. Шото просто смотрит на него, изучая то, как вся харизма этого человека внезапно исчезла, обнажая вместо себя что-то уязвимое, что-то важное. Но что? — Я не понимаю. Серо, словно ожидая этого, убирает руки от лица, усмехаясь, и смотрит в стол. Кажется, он пробубнил себе под нос «конечно». Внезапно атмосфера меняется в ещё худшую сторону. Впервые розовый цвет вокруг кажется Тодороки неуместным. — Я… Я не могу, — еле слышно. — Шото Тодороки, я не могу. Дело не в твоей семье, дело в тебе и мне, — долгая пауза. Он думает, что сказать. Или как сказать. — В том, что… — Ханта мешкается, сначала смотрит на него, затем по сторонам, но не может. — Нет, не заставляй меня говорить этого вслух. — Серо Ханта, — Шото моргает, но его сердце стучит быстрее, словно пытается ему сказать о чем-то. — Я всё ещё не понимаю. — Послушай, — голос Серо вновь становится серьёзным, а рука с кольцами неожиданно легко ложится поверх ладони Шото, лежащей на столике. Он всегда так просто мог к нему прикоснуться, словно это было необходимо, нормально, хорошо. Ханта вздыхает и продолжает. — Да, из всех этих идиотов ты для меня ближе всех, да, это правда. Даже с Кацуки, которого я знаю — поправочка, оказывается нихрена не знаю — с первого класса, нет такой связи, как с тобой. И я правда хотел бы общаться дальше, потому что ты хороший друг. Потому, что ты смешной, потому что ты солнце, которое светит, само того не осознавая, потому что ты гораздо глубже, чем ты думаешь. Но я не могу… Что-то щёлкает внутри, но Шото не может поверить. Не хочет верить. Не разрешает себе. Но всё же спрашивает, ведь он всегда говорит, что думает. — Ты хочешь сказать– — Да, — перебивает его Серо и его длинные пальцы на мгновение впиваются в запястье. Он одёргивает себя, словно обжигается, и убирает руку. Шото смотрит вниз, туда, где на коже остался еле заметный полумесяц от ногтя. — То есть не хочу сказать, но имею в виду это. Да, я, мать его, эгоист, но лучше пожалеть нас обоих. Так будет лучше. — Так будет лучше, — эхом повторяет Тодороки. Они молчат и, честно, это самый неловкий момент между ними за всё их знакомство. Как только Серо Ханта появился в жизни их группы, тот сразу прилип к нему. Тодороки никогда не был против, даже за, ведь этот человек был единственным, кто запомнил название его любимого блюда и количество скандалов с отцом. Был единственным, кто замечал, если с ним что-то не так и вовремя замечал, когда у него отрастали корни. Ох. Получается, это всё закончилось. Только что. — Прости меня, — Тодороки понимает, что задумался, когда возвращается в реальность от голоса, который даже не был похож на голос Серо. Но всё же это был он. Я тебе нравлюсь? Как это? Как мне понять тоже самое? Как сделать так, чтобы тебе не было грустно? — За то, что оставляешь меня с этими эмоциональным инвалидами? Ничего страшного, видимо, я не так далеко от них ушёл. В ответ грустный смешок. Но Серо ведь справится. Справится, да? Чувства, они ведь не вечные. Это для их же блага. У Серо своя жизнь, он выбрал уйти от всего этого. Правильно. Может быть, он сможет снова дружить с ним, когда разлюбит его? Он сможет подождать? Я смогу подождать? — Ты тоже прости, — Тодороки кладёт свою руку поверх Серо также, как это делал второй. — За что? — искренне удивлённо спрашивает Ханта. Он выглядит как чёрный кот. Он похож на кота. — За то, что ты так себя чувствуешь. — Ты не виноват… — улыбаясь, отмахивается он. Шото понимает, что не знает, как сказать пока. — Относительно. Серо медленно убирает свою руку из-под его.***
Кацуки пиздец. Просто пиздец. Последнее, что он хотел увидеть во время своего крушения всего вокруг в студии — это ебаное сообщение от Серо в группе, который просто съебал. Просто, блять, ушёл. Рано или поздно это должно было произойти. По всей видимости, по вине самого Кацуки. Он знает, как Ханта отнёсся к его правде, он знает, что этот идиот рассказал всё Шото, что презирает его. А ведь он был первым, кому он захотел доверить это. Какой итог? Он просто уходит. Кацуки не будет его возвращать. Он стиснет зубы, перетерпит боль и пойдёт дальше. Но это был тройной удар по его больной голове. Нужно было что-то делать. Первым ударом был Айзава. Кацуки настолько жалкий, что даже не справляется с обязанностями лидера. За ними приехал этот высокомерный заёбанный придурок и начал качать свои права. И причина вовсе не в их успешности. Нет, причина в том, что Айзава должен стать их нянькой, которая должна следить за непослушными младенцами. Это не честно. Он никогда не хотел, чтобы это всё было… Так. Вторым ударом стал Тошинори Яги. Просто увидеть его в тот момент было слишком. Такого стыда он ещё не испытывал никогда в своей жизни. Вот он: тот самый Кацуки Бакуго, фронтмен Плюс Ультра, который обещал победить, психует на своих коллег в самом лучшем лейбле в городе на глазах мировой рок звезды. Тогда стало так плохо, что из него пропал весь воздух. Разговор с Тошинори добил окончательно. — Я видел много тех, кто кричал громче всех. Почти всегда это были самые напуганные. Ты сильный, Бакуго. Но даже сильным нужно учиться просить о помощи. Так хочешь быть настоящим фронтменом? Тогда будь им не только на сцене. Будь тем, кто первый признаёт свои слабости. Это и есть настоящая сила. Он говорил это так, словно знал, что делает. Словно закладывал в это не только совет, но и призыв к действию. Услышать это от своего кумира — бьёт сильнее, чем можно представить. Он знает его с самого детства. Тошинори Яги, чьи песни он знает наизусть. Тошинори Яги, чья доброта и сила были взаимосвязаны. Он был настоящим и на камерах и вживую. Кацуки настоящий — никогда. Уход Серо сломал и перемкнул его окончательно. И теперь осталось только перебороть гордость и позвонить в дверь. Кацуки делает нервный вдох. Считает до десяти, а затем дрожащей рукой звонит в звонок. Ах да. Ещё был Деку. Но он не был ударом. Он — острая бритва, чье лезвие медленно плывет по коже Кацуки. Это странная боль. Иногда даже приятная. Дверь открывается. За ней — Чизоме Акагуро. Клинический психолог. — Бакуго Кацуки? Кацуки кивает. — Заходи.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!