Вернутся к фанфику

4 — Взлёт

13 апреля 2025, 16:55
«Группа Plus Ultra устроила настоящее шоу: вокалисты демонстрируют взаимную ненависть прямо на сцене» Причиной широко обсуждаемого первого дня Летнего Рок-Фестиваля стала группа молодых музыкантов, работающих в жанре нинтендокор, под названием Plus Ultra. Коллектив дебютировал всего пару месяцев назад — на отборочном этапе того же фестиваля. Зрители гадают: были ли эмоции на сцене подлинными, или это всего лишь тщательно продуманный сценический образ вокалистов? Кажется, ребята решили доказать, что эмо-эстетика — это не только про слёзы, но и про кровь. Скрим — скримом, а правая прямая — по расписанию. Кацуки Бакуго — фронтмен группы Plus Ultra — уже во время второй песни появился с синяками на шее и подтёками на лице. Его партнёр, Мидория Изуку, выглядел не лучше — с носом, из которого всё ещё капала кровь, но с лицом полного дзена. То есть того самого «я не жалею ни о чём». Слухи о закулисной драке между вокалистами моментально разошлись по сети после появления слитых видео. По неподтверждённой информации, первым напал Мидория, на что скрим-вокалист ответил с энтузиазмом. Официальных комментариев пока нет, но давайте честно — кто теперь пропустит их следующее выступление? Ссылка на одно из видео доступна в конце статьи. Неужели Лига Злодеев будет забыта? У города появился новый центр внимания?

***

PLUS ULTRA ✴︎ Летний Рок Фестиваль @Plus_Ultra_Guys Дата регистрации: апрель 20ХХ год 10 Читамые 8 670 Читатели *закреплено PLUS ULTRA ✴︎ Летний Рок Фестиваль @Plus_Ultra_Guys Видео с нашего последнего выступления! Спасибо всем слушателям за вашу поддержку. Песни можно послушать на следующих платформах:… 170 комментариев 5 тысяч репостов 53 тысячи лайков

***

На фоне мерно гудит вентилятор, стоящий на ковре прямо посреди студии. Духота подвального помещения едва истребляется благодаря крутящимся лопостям нового члена семьи группы. Тодороки назвал его Олегом. Спорить никто не стал. От части, потому, что он и привёз его к ним. Вентилятор-Олег размеренно поворачивается то в левую, то в правую сторону. Когда слабый ветерок в очередной раз касается светлой макушки скрим-вокалиста, тот не выдерживает и опускает голову, после чего щиплет себя за переносицу. Уставившись в одну точку, Кацуки сидит на подлокотнике дивана, стараясь осознать две невероятные новости: Первая: Теперь они популярны. В пол уха он пытается слушать, что там рассказывает Енотоглазая, сидя на другом конце дивана со своим парнем. Ему даже не нужно поднимать голову, чтобы знать, что у Дерьмоволосого с Безмозговым вот вот ёбла треснут от счастья. Половинчатый как стоял, прислонившись к стенке, так и стоит. Лицо у него правда весь день странное. Кацуки думается, что сейчас он не особо горит желанием знать почему. Ушастая — что на этот раз приехала на репу — одобрительно ухмыляется, приобнимая своего бойфренда на другом диване. Кацуки? Кристаллически похуй. Он и знать не знал, что после концерта их группа стала каким-то там «феноменом». Ну, знаете, как-то не до этого было. Его в это время ебали на афтепати Дерьмолиги, пока он был объёбан в сопли. А потом переживал самые ебанутые отхода в своей жизни. А потом ещё пару дней пытался делать вид, что он может нормально ходить и функционировать. Ну, короче, не до этого было ему. И сейчас тоже. — Вы вообще видите всё это?! — Мина, с высоко поднятыми бровями, разводит руки. В одной она держит телефон с вырезками статей, видео, новостями из разных социальных сетей. Все они были о группе Плюс Ультра. Другая же рука держит пластиковый веер розового цвета, которым она активно размахивает во время всей своей воодушевлённой речи. — Чуваки, да вы сейчас самая обсуждаемая группа в городе! Осуждаю вашу драку конечно… — она неопределённое взмахивает веером, метнув осторожный взгляд в сторону вокалистов. — Но, чёрт возьми, это такой пиар ход! — Ваш перфоманс разлетелся по всему интернету благодаря девочкам из «Под Вопросом», — подтверждает Кьёка, сдержанно ухмыляясь. Во первых, это позор. Во вторых, ему опять-таки, вообще нахуй не до этого. И признавать это отвратительно. Кацуки проглатывает все сожаления и чувства, но они встают комом поперёк горла, едва не вызывая рвотный рефлекс. Мина увлечённо продолжает: — Подписчики подливают ещё больше масла в огонь. Они думают, что вы, ребята, друг друга терпеть не можете, и как же они правы! — её ликующий голос прерывает внезапный смех Деку, что звучит скорее истерично, нежели весело. Все головы озадачено поворачиваются в его сторону, пока Кацуки весь коротко вздрагивает, едва заслышав это пронзительный задыхающийся звук напротив. —…Люди восхищаются тому, как вы при этом остаётесь такими слаженными, песни там пишете…— уже не так уверенно она заканчивает свою мысль, не сводя тревожного взгляда с Деку. Второй невероятной новостью было то, что Деку смотрит на него, не моргая, уже несколько, блять, минут. Он и сейчас отчётливо чувствует на себе пристальный взгляд с другого конца комнаты. Деку, обняв согнутые колени, сидит на ковре практически под вентилятором. И качается… вперёд и назад, вперёд и назад, вперёд и назад. Зелёные глаза изподлобья сверлят в голове Бакуго дыру. Так вот, невероятная новость номер два заключалась в том, что Кацуки заметил то, чего больше замечать не хотел. Ой как не хотел. Расширенные зрачки, едва заметно дрожащая челюсть, дёрганые движения ботаника — всё это оставило Кацуки наедине с новым знанием. А он даже не знает, что именно чувствует по этому поводу Деку под гиацинтом. Опять. Сегодня Серо здесь нет. И он без понятия, будет ли приходить после всего, что услышал. Значит никто кроме Кацуки об этом не знает. Не может знать. В моменте это становится их с Деку личным секретом, в котором не было ничего хорошего. Но кому из них двоих вообще нужно это «хорошее»? Вот именно. Сейчас же, Деку своими гляделками словно хочет показать ему, мол: смотри, Каччан, я ещё не закончил. Это ещё не всё. И Кацуки остаётся лишь схавать это, да ещё и не подавиться. В студии повисает напряжённое молчание. Деку, видимо почувствовав на себе взгляды людей, быстро выпрямляется и прокашливаетсяв кулак. От его наигранности Кьёка хмурится, а Денки выгибает бровь, ища ответа у своей девушки. — Мидория, у тебя всё в порядке? — аккуратно спрашивает Тодороки, стоя ближе всех к нему. Деку вздрагивает, поворачивает к нему голову и активно кивает. Его рот занят нижней губой, которую он едва не жрёт, словно подсознательно заставляет себя держать рот на замке. — При этом… — подхватывает Кьёка, встряхнув головой. — Есть более негативная сторона. Во первых: теперь Лига будет настроена всерьёз, — резкий вздох Деку остаётся проигнорированным. — Вам придётся превзойти самих себя. Во вторых… — она закатывает глаза, стараясь сдержать раздражение. — Появились некие шипперы, которые жаждят подробностей отношений между Бакуго и Мидорией. И я не думаю, что вам нужно видеть это. Кацуки тяжело вдыхает через нос. Это какой-то ёбаный цирк. Всё внутри него кричит от негодования. Это совсем не то, чего он хотел. Но какой-то единичный процент его подсознания готов признать всю ироничность ситуации. — Это, блять, отвратительно, — тихо шипит он себе под нос, но конечно же остаётся услышанным Деку, который снова сверлит его повеселевшим взглядом. — О, нет, — Деку качает головой, ухмыляясь. Кацуки бросает к нему хмурый взор, а у него глаза чернющие, блестят только так. — Это, блять, замечательно, — он подпирает щёку кулаком и двигает бровями. «Издеваешься? Ты на репетиции, ебланище», — хочет сказать Кацуки, но не говорит. Слишком двусмысленно, слишком палевно. Слишком… честно? Он ещё не решил, что ему делать теперь. Как вести себя. По факту, он мог бы воспользоваться своим положением в группе и выпереть его отсюда. Но хочет ли Кацуки, чтобы все знали о том, что произошло после концерта? Хочет ли Кацуки, чтобы все знали о том, что гиацинт начинает овладевать их новым вокалистом, которого все так жалели? Кацуки не знает. Не знает, поэтому и молчит, поджимая губы. Из горла едва не срывается злостный рык. Всё внутри него кипит от желания встать и разъебать всё, что движется и не движется. Просто взять и подорвать эту студию к хуям собачьим. Разнести нахуй инструменты, комбики, колонки. Желательно швырнуть их всех в Деку, а потом и самому повеситься прямо на проводах от колонок. Да, было бы неплохо. Он абсолютно не обращает внимания на то, с каким интересом остальные наблюдают за ним и Деку. Да и так наплевать уже, ну, ей богу. Главное, что он промолчал. С весёлого Деку хер возьмешь. Главное, чтобы про случившееся между ними не проболтался. А он ведь может. На секунду земля Кацуки уходит из-под ног. Благо, он сидит, так что ему остаётся лишь смотреть на Деку, стараясь вернуть себе прежнее самообладание. Это трудно, когда Деку смотрит на него как на дерьмо, уже совсем не улыбаясь, и опять, падла, разглядывает его синяки на шее, которые Кацуки уже какой день тщательно скрывает тональником. — А мне вот стало действительно интересно, — подаёт голос Тодороки, не сводящий пристального взгляда с Кацуки. Мина тут же начинает копаться в своём телефоне. — Они делают разборы. Судят по видео с репетиций, которые я заливала на ваши странички в социальных сетях. Но в этом есть и хорошее! Они делают эдиты! Рисуют фанарты! Пишут фанфики! — объясняет она, переставляя ногу на ногу, пока Киришима кладет ей голову на плечо, чтобы посмотреть в экран её смартфона. Денки лопочет что-то сдавленным голосом, пытаясь не заржать, и Кацуки даже не понимает, что он хотел сказать. — Вы серьёзно не видели всего этого? — удивлённо спрашивает Кьёка, оглядывая всех пятерых парней в студии. Киришима качает головой, зажимая рот, не отводя шокированного взгляда с телефона. Денки подходит к их дивану, чтобы тоже посмотреть. Следом идёт и Къёка. Краем глаза Кацуки со своего места тоже видит вырезку с их выступления, что переходом сменяется на драку закулисами. Ситуацию ухудшает их собственная песня на фоне, а именно припев последней, что они пели на последнем концерте. With my hands around your throat I know you′ll choke Когда мои руки обхватывают твое горло, я знаю, что ты задохнешься Don't say I need you ′cause I don't Не говори, что ты мне нужен, потому что это не так Фак... Что посеешь, то и пожнешь? Деку подходит последним, наклоняется над чужим телефоном, и явно прилагает огромное усилие, чтобы сфокусироваться на экране. Кацуки начинает раздражать его намеренно ровное шумное дыхание, которое веснушчатый едва контролирует. Мина пролистывает ленту, в то время как вокруг неё собрались абсолютно все, и натыкается на ещё один эдит с интервью Роди Соула после первого концерта. Благо здесь акцент был не на Деку и Кацуки, а на словах Половинчатого о том, что «мой отец гей», после чего на экране появляется много вопросительных знаков, а как всегда невозмутимое лицо Тодороки растягивается на весь экран мобильника. Мина, Денки и Киришима в истерике ржут, как гиены, пока Шото просто смотрит на них, как на идиотов. Всё это время на лице Деку сияет безумная улыбка, которая отчётливо говорит о том, что он не до конца выкупает, что происходит. Затем они смотрят ещё один, где Кацуки рычит вступительную речь на отборочном этапе о том, что они победят. «В общем, я буду предельно краток. Хоть мы и новички здесь, не стоит недооценивать нас, статисты. Потому что мы победим» — собственный голос раздаётся из динамиков, и Кацуки морщится от смеси разных эмоций. Дальше на видео начинает играть какая-то тупая музыка с переходами фотографий каждого участника Плюс Ультра. И ещё один, где на втором концерте они выходят на сцену, чтобы представиться, и Кацуки уже позабыл, насколько жалко они выглядели в тот момент. Когда Мина находит арт, где Кацуки с Изуку целуются прямо на сцене, Дерьмоволосый почти взлетает с протяжным и слишком высоким для него «бро-о-о!». Вся рожа Безмозгового Денки красная, и, кажется, он разучился дышать, издавая нечленораздельные звуки. Он выпускает такой дикий ржач, словно внутри него проснулся демон. Кацуки хватило секунды, чтобы увиденное запечаталось в его голове навечно. Он отворачивается с перевёрнутой от гнева и стыда рожей, пока Деку издаёт высокий писклявый звук, после чего смеётся ещё более отвратительно, чем грёбаный Каминари. — Это можно считать за нарушение личных границ? — осторожно спрашивает Къёка, не отрывая взгляда от фанатского арта. В отличие от своего ебанутого парня, выглядит она совсем не весёлой от увиденного. — Ладно эдиты и безобидный шиппинг, но рисунки? Они даже не знают свободны ли вы… — Только если они не предугадали будущее, — все головы поднимаются к Тодороки, который лишь пожимает плечами в ответ. — Шутка. — Это аморально, но вам, ребята, придётся смириться, — говорит Мина, наконец убирая телефон в задний карман шорт. Киришима возле неё вздыхает, откидываясь на спинку дивана. — Люди разные, дальше может будет и хуже. Просто будьте готовы к этому, хотя… — она замирает, оглядывая парней. — Походу вы настолько не в теме, что все интернет новости будут доходить до вас только от третьих лиц. Все вновь расходятся по разным углам студии, занимая прежние места. — Так даже лучше, — небрежно взмахивает рукой Джиро по пути к дивану. — Не видеть это ради нашего же блага. — Никто не говорил, что популярность это легко, — бормочет Киришима, еле сдерживающий улыбку. — Никто её ещё и не осознал до конца, — Шото усаживается на пол, держа в руках синтезатор. Он кладет его к себе на колени, проверяет подключенные провода и нажимает на кнопку включения. Каминари расстегивает чехол от гитары, стоя возле колонок и барабанной стойки. Когда Денки достаёт свою синюю электро, он поворачивает голову, чтобы посмотреть сначала на Кацуки, а затем на Деку. — Нет, а если серьёзно, вы хоть раз думали, что ваши разборки действительно походят на любовные сцены? Кацуки теряет терпение и встаёт с места так быстро, что едва не подпрыгивает. — Пошёл ты нахуй, — хриплый от молчания голос срывается быстрее, чем он успевает подумать. Он сверлит взглядом удивлённое лицо Каминари, что вздрогнул ещё на первом слове. Деку удивлённо наблюдает за этим со своего места, прежде чем закрывает рот рукой, стараясь не засмеяться. Кацуки жалеет, что заметил это, подавляя растущее желание пнуть его в живот. — Боже мой, я ведь просто пошутил! — пищит Денки, когда к нему возвращается дар речи. — По идее, нам бы использовать это, — Ашидо закидывает голову назад, придаваясь своим чокнутым идеям. — Удержать интерес, но не перегибать палку. — Устроить шоу, — с кривой улыбкой Деку отрывисто кивает. Он вытягивает перед собой руки, сцепленные в замке и хрустит шеей с удовлетворённым мычанием. — Кстати говоря, — начинает Къёка, внезапно выглядя более напряженно. — Денки сказал, что на прошлой репетиции что-то было не так. Мидория? Бакуго? В чём, чёрт возьми, дело? Сегодня текста хоть есть? — Ну наконец-то! — Деку счастливо падает спиной на пол со всё ещё вытянутыми руками. — Да! — хмурясь, он начинает беспечно считать на дрожащих пальцах. — Много текстов. Множество, целая куча! А что насчёт тебя, Каччан? — он поворачивает к нему голову, его чёрные глаза горят нетрезвым вызовом. Он явно смотрит на Кацуки свысока. Он думает, что лучше него? И чем же? Кацуки чувствует, как вены на его лбу вздулись. Возможно их и не видно под его растрепанной челкой, но зато прекрасно видно его перекошенное от гнева лицо. — Бакуго? — он едва слышит оклик Ушастой где-то на фоне. — Бакуго? — Блять, да, есть! — Когда ты уже наконец возьмёшь всё в свои руки? — Джиро запускает свою любимую шарманку, от которой его уже понемногу начинает мутить. — Сегодня шестое июня, а третий концерт уже тридцатого. Через двадцать три дня и… — Я в курсе, — отрезает он, не отводя взгляда с лежащего на ковре Деку. Словно если он потеряет его из виду, словно если он хоть на секунду отвлечется, то произойдёт что-то ужасное, что-то страшное. — А я не только тебе говорю, — с большей настойчивостью давит девушка. — Ты ведь не позаботился о том, чтобы направить группу в нужное русло. Значит не перебивай и слушай, — она встаёт с дивана и делает шаг к Кацуки, поправляя ремень на рваных джинсах. В какой-то момент она загораживает весь вид на задрота, вынуждая Кацуки раздражённо цыкнуть. — Полуфинал назначили на тридцать первое июля. Финал на последний день лета. К последнему концерту вы писали две песни два месяца, — она показательно выставляет два пальца перед его лицом. — В этот раз у нас всего один, — Къёка убирает палец, чтобы перед Кацуки остался маячить гордый средний. Кацуки лишь рычит, с презрением вскидывая подбородок. Он не может ничего сказать в ответ. Слова перемешиваются, теряют свой вес и смысл быстрее, чем он успевает придумать что-то цельное и умное. Джиро раздражает. И раздражает даже не тем, что командует, а тем, что права практически во всем. Но она не знает. Ни черта она не знает, как и все остальные. — Так как многие аранжировки уже готовы, нам остался лишь текст, детка, — Безмозговый аккуратно разворачивает её к себе, положив руку на плечо, и Кацуки снова может дышать свободнее. — Подстроить под него готовый материал будет не сложно. Мы должны успеть! — он улыбается, закрыв глаза, и наклоняет голову как ручной щенок Джиро, которым он и является. — Если вы выбьетесь в полуфинал, — непреклонно твёрдо заявляет Джиро, и Кацуки даже расстраивается, что эта умная стерва не поддалась манипуляции Денки. — Да выбьемся, — легко отвечает Каминари. — Удачи. Если вы выбьетесь в полуфинал, к нему вам нужно подготовить уже три песни. В финале та же история. — Три песни… — медленно повторяет Деку. Он вскакивает с пола и пересекает всю студию, в поисках своего рюкзака. Найдя жёлтый блокнот, он принимается активно его листать, переходя в режим бормотания. Три песни в полуфинале и ещё столько же в финале. Заебись. Даже если Деку не сторчится к этому времени, Кацуки не имеет ни малейшего представления о том, как они это сделают. Сейчас им нужно написать две песни меньше чем за месяц, что уже просто сводит с ума. Когда он подписывал себя и свою группу на этот чёртов фестиваль, Кацуки понятия не имел, во что ввязывается. Понятия не имел, чем это всё обренется. Когда смотришь издалека, всё кажется таким до жути простым. Кацуки вспоминает, как без задних мыслей согласился участвовать, как заявил на отборочном этапе, что они победят. В конце февраля он, сам того не осознавая, принял два самых переломных решения за всех в Плюс Ультра: взять в группу Деку и заявить о себе на Рок Фестивале. Очевидно как минимум одно из них было ошибкой. Теперь на дворе июнь, а нервных клеток становится всё меньше и меньше. Он не знал. Нет, он просто не думал о том, чем всё это, блять, обернётся. И всё же… Что вообще он имеет помимо всего этого? В его жизни больше ничего нет. Ничего кроме этих людей, кроме этих отвратительных драм и проблем, которые преследуют его по его собственной вине. Ему просто ничего не остаётся, кроме как стиснуть зубы и принять вызов от этой блядской жизни. Кацуки коротко вздыхает. — Плевать, сделаем это. Къёка внимательно смотрит на него, словно пытается разглядеть в его глазах ответы на все её вопросы. Но он знает, что там ничего нет. В его глазах пустота и это единственная правда, которую он может себе позволить. — Чуваки, мы справимся! — добродушный Дерьмоволосый вскидывает руки. У него всегда всё так просто, чёрт возьми. — Ну вы видели? Нас любят! Нас запомнили! Что ещё нужно? Мы буквально сделали то, чего хотели больше всего: привлекли внимание! — И никого не смущает каким именно образом? — вмешивается Тодороки. — Наша репутация будет строиться на том, как у нас всё плохо? — Это хайп! — смеясь, восклицает Денки под одобрительный галдёж Мины. — Это отстой, — одновременно отвечают Кацуки с Тодороки. На секунду кажется, что всё не так ебаное. Всего на секунду, пока Деку не открывает свой рот. — О, а меня всё устраивает! — веснушчатый начинает ходить кругами по комнате, рассеянно перебирая смятые страницы в блокноте. — Всё равно после феста меня выгонят отсюда, терять мне нечего. Ща, короче, подождите, — он захлопывает блокнот и возвращается обратно к рюкзаку. По пути он бормочет: — Я… Я тексты. У меня до хера текстов, — Деку лезет в рюкзак, вытаскивая смятые листы, салфетки, обрывки чего-то. — Я писал их… сутки, — бросает он, запинаясь. Первая стопка летит на ковер прямо под ноги Кацуки. Затем вторая. В третьей вообще рисунки цветными мелками со странными фразами поверх них. Остальные, те, что были без рисунков, усыпаны строчками, корявыми схемами рифм, какими-то безумными стрелочками. Почерк скачет, то печатными, то заглавными, что в целом было чем-то привычным для всей группы, особенно для Кацуки. Если бы это было не в таком огромном количестве. — Во, на! Он сует Кацуки в руки лист, начинает быстро говорить, объяснять, напевать что-то про какую-то карму, но Кацуки его не слышит. Кацуки залип на его зрачки. На хаотично бегающие взгляды. На его мимику. На его опущенные уголки губ, на его мешки под глазами. На его пятна у подмышек на той же фиолетовой футболке. Он серьёзно так и не переоделся? С того дня? Тётя Инко совсем не смотрит за ним? От него неприятно пахнет, хотя запах пота перебивает запах сигарет и тот самый едва ощутимый шлейф цинта. В этот момент Кацуки больше не понимает, кто стоит перед ним на самом деле. — Воу-воу, чувак, притормози-ка, — с расширенными глазами Киришима подходит ближе и опускается на корточки. Он берёт один из листков. —…А где тут начало? — Да нет никакого начала. Это поток, — быстро объясняет Изуку с нажимом. — Просто ощущай! Не надо искать структуру. Слушай между строк, типа… Дай-ка сюда, — он выхватывает лист и начинает петь, покачиваясь всем телом и топая левой ногой. Киришима пытается уловить мелодию, которой там не было и в помине. — Мидория, у тебя всё в порядке? — Къёка подаёт голос, с выгнутой бровью переводя тревожный взгляд к Кацуки. — Ты словно выпил десять энергосов подряд, дружище, — кивает Денки, неуверенно откладывая гитару. Деку тупо смотрит на них, зависнув на месте, пока не оживает с беспечным: — Да-да, со мной всё в порядке, с чего бы это у меня всё может быть не в порядке? Изуку начинает нервничать. Он жестикулирует, сбивается, сразу перескакивает на другой, ещё более ебанутый текст. Бежит в другой конец студии, стучит по барабанами, словно это может помочь донести его сумасшедшие мысли. — Давайте просто сыграем! Кацуки, находясь в каком-то своём пузыре, слышит это уже на фоне. Он опускает голову, вспоминая о смятом листке в руках, который всучил ему Деку. На одной стороне написан едва разборчивый текст. Цветные буквы скачут на бумаге почти закручиваясь в спираль. They say karma is a bitch Говорят, карма — сука But you haven't met her yet Но ты с ней еще не встречался And I know I shouldn′t be saying this И я знаю, что мне не следует этого говорить Он переворачивает его, чтобы взглянуть на другую сторону. Его пальцы мгновенно вздрагивают от увиденного. Дешевыми мелками на весь лист нарисован рисунок. Кривой и неаккуратный, со слишком хаотичными линиями и вырвиглазными цветами. В композиции всего два человека. Деку и сам Кацуки. Правда Кацуки здесь кажется истекает кровью с дырами вместо глаз, с множеством красных линий на шее и груди. Изуку стоит над ним и держит в своих руках высоко поднятый меч. Вокруг них полно фигур разных форм и размеров, но разобрать их значение у Кацуки не выходит. В самом низу красными мелками есть надпись, завершающая текст с лицевой стороны. But you′d look so beautiful dead Но ты бы так красиво выглядел мёртвым Кацуки хмурится, стараясь держать под контролем мгновенно сбитое дыхание. Всё вокруг словно размывается, голоса ребят превращаются в белый шум. Сердце стучит в ушах, ноги едва его держат. Прилив таких эмоций он не может объяснить ни себе, ни, тем более, другим. Он злится, но это не первостепенное. В первую очередь он растерян. В голову так и лезут новые мысли, догадки, подтверждения. Я его не знаю, — наконец понимает Кацуки. Я его не знаю и не знал никогда. Во внешний мир его возвращает истеричный возглас Деку, что в этот же момент вскидывает стопку листов в потолок. Они разлетаются по всей студии, как пугливые голуби, пока Къёка возмущенно окликает его. Деку не обращает внимания. — Я приношу вам свои внутренности, а вы… морщитесь? Вы хотите простоты? — выплёвывает он, стоя перед Тодороки, Киришимой и Денки. Мина осторожно отходит назад, за спину Эйджиро, с широко раскрытыми глазами. Къёка стоит позади него, перед Кацуки. Тодороки фыркает и это самая искренняя эмоция, которую Кацуки когда либо от него видел. — Подожди. Мидобро, остановись, — а Киришима всё старается разрулить ситуацию, словно это спасёт их от неизбежного. — Притормози, ладно? — он выставляет руки вперёд, вскидывая брови. — Сейчас мы во всём разберёмся. Бакубро, ну, с чего начнём? Чё делать будем? Кацуки тупо моргает, не успевая ничего ответить, прежде чем Деку отвечает за него сам. — Да какая вам нахрен разница, что скажет Каччан? — сухой смешок заставляет всех заткнуться. И тогда его прорывает. — Вы что, все какие-то рабы теперь, а? У вас вообще есть своё мнение по поводу всего, что я показал? Или пока ваш дорогой Бакубро не одобрит, вы даже рот свой не откроете? Знаете чё?.. В первые дни я был так рад, что общаюсь с вами. Думал, вы все как семья. Но-о… — он смеётся, делая круг на месте. — Это же Каччан, да? И, конечно же, это я. Там, где есть мы — там всегда всё, — он качает головой и показывает большим пальцем вниз. Сердце Кацуки падает куда-то в пропасть, и это страшное ранее чувство кажется уже до жути привычным. Возможно, оно всегда было там, на самом дне. И тут Деку весь замирает. Его глаза мечутся по лицам, словно в поисках понимания и поддержки, но в конце концов встречает одну осторожность и шок. Никто не решается ни согласиться, ни оспорить. И от этого становится ещё хуже. Кацуки не может поверить, что всё это время в их студии был настолько огромный слон, которого в конце концов рассекретил лишь Деку. Кацуки всегда искренне считал, что его жизнь не была бы такой дерьмовой, если бы в ней не было Деку. Теперь же он смотрит на все эти лица, и внутри всё разваливается в очередной болезненный раз. — И вы просто молчите? — улыбаясь, он весь дрожит то ли от злости, то ли от напряжения. — …А может, проблема в вас? Вы позволили ему поступать с собой так. Управлять собой. Позволили ему врать вам. Вы ведь даже не знаете, что произошло после концерта, да? В его словах не остаётся никакой логики. Никакой связи. Речь превратилась в сплошной поток, к которому никто из них готов не был, а сам Кацуки опасался. Возможно Деку и сам понимает, какую чушь он несёт, а возможно настолько унёсся куда-то в себя, что забылся и отдался на произвол нефильтрованного бреда. Это глупо. То, как всё к этому пришло. Этого не должно было произойти. Ни сейчас, ни потом. Это дерьмо касалось только их двоих. Разве нет? Кацуки уверен. Был уверен. — Может это ты нам расскажешь? — складывая руки на груди, говорит Тодороки, пронизывая Деку взглядом насквозь. — Это ведь ты ушёл, даже ничего и не сказав нам, — напряженно добавила Къёка, обходя его и вставая рядом с остальными ребятами. — А я вам ничего не должен. — вот так просто. — Я вам никто, — Кацуки сводит брови к переносице, пока Деку быстро и по несколько раз щёлкает пальцами. — Когда он сказал, что вышвырнет меня отсюда, хоть кто-то из вас заступился за меня? В ответ все так же молчат. Конечно, они молчат. — Так почему я должен считать вас своими друзьями? — он показательно проходится взглядом по всем, не забыв обернуться. Деку внимательно изучает застывшего Кацуки долгие секунды, прежде чем, шмыгнув, говорит дерзкое: — Каччан, что с лицом? Карма, сука, а? Я его не знаю. —…Чувак, — почти ровным тоном зовёт Киришима. — Ты, кажется, вообще не с нами сейчас. Изуку замирает. Его взгляд становится стеклянным. Потом — новый хриплый смешок. — Да. Не с вами. Никогда не был, наверное, — он достаёт из заднего кармана пачку сигарет, открывает, достаёт одну штуку и вставляет её между сухих губ. Отстранённо сверля пол, он чиркает зажигалкой несколько раз, прежде чем поднимает голову на чужой голос. — Здесь нельзя курить, — Денки поджимает губы сразу после. — А я и не собирался. И тогда он берёт рюкзак и просто выходит. Не хлопает дверью — просто уходит. Но от этого гул в ушах становится только сильнее. Судя по всему, обратно он не вернётся. Репетиция подошла к концу, так и не успев начаться. Уже во второй раз за эту неделю. Минуту в студии царит мёртвая тишина. Прервать её осмеливается лишь Къёка, которая, кажется, начинает понимать что-то. —…И что это всё значит? — она смотрит ему в глаза, как и все остальные, пока Кацуки смотрит в ответ без всякого выражения. Что всё это значит — Кацуки знать не знает и ответить на этот вопрос не может. Единственное, о чем он думает это внезапное воспоминание из детства. Маленький пухленький Изуку, стоящий у пианино и поющий его любимую песню перед другими учениками. — Ты отнял у меня мою мечту! — он вспоминает свой детский крик полный ненависти и обиды, которая кажется, всю жизнь лилась из него бесконечным потоком. Это ведь тогда всё и началось, да? Вот так просто? Вот так просто всё стало рушиться как карточный домик. Медленно, но с каждым разом масштабы всё серьёзнее, с каждым разом всё хуже и хуже, хуже и хуже. И, наверное, давно пора было сообразить, что здесь попахивает дерьмом, причём смотреть стоило себе под ноги. Он вспоминает о том, как познакомился с каждым из стоящих в комнате, и не понимает, почему стыд ощущается таким липким и грязным. — Бакубро. Тогда, после бара… — тихо начинает Киришима. — Ты ведь поехал не домой, да? Опешив, Каминари слегка отшатывается, сначала посмотрев на Эйджиро, затем на самого Кацуки. — Чего? В смысле? — Ты поехал к нему, — догадывается Киришима. Скорее даже убеждается вслух после того, как подслушал его разговор с Серо и Тодороки в тот день. — Но куда? Кацуки переводит взгляд к Шото. Он не знает насколько он жалко выглядит, насколько очевидно, но в моменте это действительно всё, на что он способен. Тодороки требуется всего пару секунд, чтобы понять безмолвную просьбу. Коротко кивнув, Половинчатый говорит: — Мидория поехал к Лиге. Бакуго поехал за ним. Там был гиацинт, — Кацуки хочется зажмуриться и стиснуть зубы, словно в ожидании пощёчины. На деле он лишь старательно сохраняет ровное дыхание. Прямо как Деку ещё пятнадцать минут назад. Реакция как ни странно у всех одинаковая. Удивительно быстро каждый сопоставляет все факты и пытается что-то сказать, переварить, отрицать. Никто из них понятия не имел кто заправляет всем этим гиацинтовым дерьмом. Историю Кацуки и Серо, которые были там до выпускного знал только Шото, который по случайности оказался знаком с проделками Лиги из-за своего старшего брата. О брате Тодороки тоже никто из них не знал и знать не должен. Вмешивать в это этих придурков себе дороже. Но чёртов Деку решил иначе. —…Что? Что за бред? Он бы не… Почему ты не сказал нам? — Каминари выглядит таким нервным, словно не знает, как выразить гнев. Так оно и было — вместо гнева у безмозгового всегда, абсолютно всегда, был страх. — Блять, нет, подождите… он всё это время был… — Кьека потрясённо хватает ртом воздух, словно её ударили прямо под дых. Осознание отражается на её лице куда лучше других, и Кацуки уже заранее знает, что Деку, как и сам Кацуки, отхватит от нее больше всех. — Г-гиацинт? Серьёзно? Мидория и гиацинт? — всё не унимается Каминари, приложив ладонь ко лбу. — Бакубро? Это правда? Ты его не остановил? — но искренне расстроенное лицо Киришимы бьёт сильнее всего, заставляя Кацуки тут же отвести взгляд. Горло сдавливает невидимая веревка. — Скажи им, — одними губами говорит Тодороки. Тогда Кацуки понимает, что он всё знает. Очевидно от кого. Но это уже и не важно вроде. Важнее суметь выговорить в ответ хоть слово, пока веревка не затянулась на совсем. — После концерта я поехал за Деку, — он чувствует, как всё внутри сопротивляется его натянутому тону. Каждый в комнате может почувствовать его напряжение в голосе, в его позе. Да, он защищается, но от чего именно? — В итоге я остался там вместе с ним. Что дальше? Никому не нужно словесное подтверждение случившемуся. Правда была на ладони: они оба употребляли. Каждый осознаёт это окончательно, стоит лишь вспомнить прошлую репетицию и сегодняшнего Мидорию. И теперь Кацуки чувствует себя загнанным в угол животным. Уродливым животным, что мутировал в нечто едва похожее на привычные очертания привычного зверя. Ему начинает казаться, что всё кончено. Вот он — Бакуго Кацуки — во всей своей грязной красе. И ведь они даже не знают, что это был не первый раз. Они смотрят на него с недоверием и смятением, и Кацуки может поклясться, что каждой клеточкой тела чувствует ещё кое что. Разочарование. Оно ползет по их лицам как страшная тень. Оно в складке меж бровей Киришимы, в поджатых губах Тодороки, в побелевших костяшках Кьеки, в дергающейся ноге Каминари, в опущенном взгляде Мины. Нет, Кацуки ведь не жертва, совсем нет. Правда ведь? Это не так, ни в коем случае. Но от чего становится так жалко себя? От чего становится так противно, что с языка едва не срываются самые страшные слова, которые он мог бы сказать. «Вы, блять, не понимаете, какого мне» Но они ведь прекрасно понимают. В этом и дело. В этом и дело, что теперь все предельно ясно. Кацуки пустил всё коту под хвост и как поезд, летящий в пропасть, всё знает, но не может остановиться. В голову приходит пугающая мысль: с ним явно что-то не так. Он не может вымолвить и слова, пока они все смотрят, смотрят, смотрят. А ему отчего-то даже хорошо от этой драмы. От того, что Изуку наконец раскрывает всё своё дерьмо, от того, что сам из-за него раскрывает и своё собственное. Словно так и должно было произойти. Это отвратительно больно, но Кацуки кажется, что так должно быть. Он заслужил этих взглядов. Он заслужил этого пиздеца. И плевать он хотел, заслужили ли этого пиздеца они. Плевать, разумеется ему плевать. — Так, я проебался, ладно? Но это касается только меня и Деку. И сейчас важнее чёртов задрот. Он не послушает ни меня, ни уж тем более вас. Вы не знаете всего, не знаете, и даже не спорьте с этим. Мы соберемся здесь завтра и будем репетировать, как обычно. Я что-нибудь придумаю. — Ты сам веришь своим словам после того, что он наговорил? — спрашивает Дерьмоволосый. Его погрустневшие красные глаза навсегда остаются в памяти. — Это было не самое худшее, — отвечает Кацуки, снова отводя взгляд. — А что насчёт нас? — внезапно спрашивает Денки, выходя вперёд. — Он ведь в чем-то прав, Бакуго. Мы друг друга даже по имени не называем. Мы для тебя вообще кто? Что они хотят услышать сейчас? Слово друзья? В голове Кацуки звенит, словно в него шмальнули оглушающей гранатой. Он молчит, просто смотря на каждого из них. Так и не дожидаясь ответа, первой уходит Кьёка, потащив следом за собой Каминари. Она лишь на миг пересекается взглядом с Кацуки и пихает его плечом. Толчок сильный, но он ничего не чувствует. Каминари даже не смотрит на него, голова опущена, а лицо такое виноватое, что выглядит это жалко. Затем сдаётся Киришима. Он берёт Мину за руку и пытается улыбнуться, мол, а что ещё здесь скажешь? Он действительно пытался больше всех. Хотя и бесполезно это на самом деле. Мина смотрит на Кацуки, как на чужака, но ему плевать, что у неё на уме. Он её даже не знает. Впрочем, как и никого, кто был в этой комнате. Кацуки впервые понимает, почему не может назвать их друзьями. Потому что он не позволял им вести себя как друзья. Они были как шестеренки в механизме. Часть группы. Сообщники в исполнении общей мечты. Люди, которых он видит почти каждый день и принимает как должное. Не то, чтобы он никогда не задумывался об их отношениях в группе. Об отношениях с Серо. С Къёкой. Но он никогда не считал себя их другом. Не потому, что он лидер. Не потому что с ними что-то не так. Просто… Это было настолько личным, настолько уязвимым, что Кацуки не мог позволить себе проявлять слабость в виде привязанности. В виде дружбы. В виде доброты. Потому что страшно признавать вслух, что тебе что-то дорого. Потому что тогда ему будет чего бояться. В студии с Кацуки остаётся один Тодороки. Дверь за ними не закрывается, словно они уже знают, что Тодороки тоже уйдёт. Возможно они все даже его ждут. А Кацуки просто стоит. Навязчивая мысль сожаления о том, что Деку не видит всего этого начинает его раздражать всё больше и больше. Как назойливый зуд, на подсознании мелькают мысли о том, что Изуку понравилось бы видеть то, как все от него отврорачиваются. Изуку хотел этого. Изуку хочет этого. Изуку насладился бы этим. А Кацуки всё больше и больше понимает, что он ебанутый на голову. Потому что он тоже наслаждается. Потому что он готов захлебнуться в этом дерьме так, как ему и следует. — Кацуки, — он вздрагивает от звука собственного имени, впервые услышав его от Тодороки. Он с трудом переводит к нему взгляд и ждёт продолжения. — Прислушайся к Ханте. Не отрицай — тебе нужна помощь. И сейчас она нужна тебе куда больше, чем ему. Иначе, как ты собираешься его спасать? Как ты собираешься спасать себя? Шото спокоен как удав, но всё же его выдают едва дрожащая левая бровь. Он проходит мимо Кацуки, едва задевая его рукой, и складывает синтезатор, начиная говорить о том, что дома попробует наложить что-то на мелодию, которую ему напел Изуку. Кацуки просто слушает, даже не оборачиваясь назад. Когда Тодороки тихо прощается, а железная дверь за ним закрывается, кажется, потолок этой студии должен вот вот упасть прямо Кацуки на голову. И самое смешное — он всё ещё держит этот несчастный листок с этим дерьмовым рисунком, с этим отвратительным, безвкусным текстом, но слишком поздно замечает, что держит его как нечто большее. Кацуки держит его, словно это сокровище.

***

Изуку сдерживает ярость с ледяной точностью — негодование прорывается в каждом его движении, но лицо остаётся непроницаемым. Он отступает от студии, быстро и решительно, отдаляясь не только физически, но и внутренне — будто вычёркивая это место из своей реальности. Он знает, что делает. Почти. Изуку всегда чувствовал, как на самом деле он был далёк от всех них. Выговорившись, становится на мгновение легче, но чем дальше он бредет вдоль улицы, тем больше новых невысказанных слов крутятся прямо на языке. Он бормочет как сумасшедший всё, что не успел там сказать, уткнувшись стеклянным взглядом в асфальт. Изуку, вроде бы, и оставляет всё позади, но бежать не получается, как в принципе и всегда. Магнитом мысли возвращаются в комок тревог и обид, которые поселились в его груди ещё за долго до прихода в Плюс Ультра. Его грудь сжимает, словно её сдавило, едва не перекрывая дыхательные пути, но Изуку жмурится, стряхивает конечностями, лишь бы прогнать это мерзкое чувство как можно дальше. Рука в кармане джинс успокаивающе поглаживает всё ещё наполненный пылью зиплок, приводя в чувство, заставляя почувствовать едва осознанное облегчение. Он знает, куда идти. Здесь, на студии, ему явно, блять, не рады. Его текста плохи? Он какой-то странный? Какой-то не такой. Чёрт возьми, Изуку бы с ними поспорил. Ох, ещё как поспорил бы. Но вместо этого ему затыкают рот, тычат пальцем в осуждении и непонимании. Словно они вообще имеют право на это. — Бакуго, Бакуго, ну что скажешь? Что делать? Мы ведь такие беспомощные, мы не можем быть честными с ним, а уж тем более с тобой, но может быть ты разберешься с этим, ты ведь так любишь управлять нами, словно мы ничего не стоим! И этот убитый взгляд Каччана. Он правда рассчитывает, что Изуку его пожалеет? Что Изуку будет хорошим послушным мальчиком на побегушках, как в средней школе? То, что Каччан лидер, ещё не значит, что он имеет право командовать им, как каким-то рабом. А они пусть делают что хотят. Пусть сами возятся с этим дерьмом. Изуку им больно не всрался, вот только на фестивале записано его имя, уйти он не может, пока это всё не закончится. И пока это не закончилось, Изуку воспользуется каждым моментом для того, чтобы насладиться этим по полной. В самом уёбищном смысле этого слова. Но Изуку всё равно чувствует. Чувствует, чувствует некую власть над Каччаном. На самом деле фронтмен сейчас такой беспомощый. Как котёнок, оставленный в коробке у моста, не знающий путь домой и не смеющий спросить у других дорогу. Мысли о страданиях скрим-вокалиста помогают прийти в себя. Не успевает Изуку моргнуть, как он уже оказывается на территории своего университета, что на данный момент закрыт на время летних каникул. Смс было прочитано ещё когда Изуку только ушёл с репетиции. Значит, он уже должен быть здесь — живёт ближе. Изуку аккуратно пролезает через ограду, что была сломана еще до его поступления. Вытягивается в полный рост и втыкает перед собой, жмурясь от яркого света. Задний двор с граффити и заброшенным футбольным полем встречает его душной солнечной тишиной. Обычно на всю слепую зону падает большая тень, скрывая все преступления студентов, но в дневном июньском свете вся площадь озаряется пёстрой зеленью. Приходится много моргать, чтобы понять, что где находится, а тело движется уже само по себе, так как Изуку больше его не чувствует. Ему требуется как минимум минута, чтобы осознать, что вдалеке, в самом углу стоит фиолетоволосый юноша и наблюдает за ним, прислонившись к стене. Наполовину стлевшая толстая сигарета торчит из губ, а усталый взгляд — с как всегда огромными мешками — уставлен прямо на Изуку. Глупая кривая улыбка ползет по веснушчатому лицу сама по себе. — Шинсо, — говорит он, в развалочку подходя всё ближе. Теперь он может разглядеть его получше, почётче. Шинсо одет в джоггеры и футболку, что впервые за всё время обнажает его предплечья. Что-то внутри Изуку сжимается при виде посветлевших со временем шрамов от порезов. Но голос внутри говорит о том, что это не что-то удивительное. Шинсо Хитоши всегда был маленькой депрессивной загадкой, и Изуку знал, что прямо сейчас ему нужен такой же фрик, как и он сам. Несмотря на жару, его волнистые фиолетовые волосы не собраны в хвост, но зачесаны назад, полностью открывая бледное лицо, на контрасте которого выделяется пирсинг нижней губы, а точнее змеинный укус. — Мидория, — не вынимая сигарету изо рта, парень оглядывает его с головы до ног терпеливо и сдержанно. И даже в таком состоянии Изуку видит скрытый интерес в его глазах. Возможно потому, что прямо сейчас Изуку выглядит как минимум неадекватно, как максимум, как эмо-бомж. От вспышки стыда он инстинктивно и дерганно убирает грязные волосы набок, слепо надеясь, что это что-то изменит. — Как твои летние каникулы? — Это действительно то, что тебя интересует? — невольно усмехнувшись, спрашивает Изуку, наклоняя голову. Он внимательно изучает Шинсо, ожидая момента, когда сдержанность наконец победит любопытство. — Ха, разве что помимо того, что ты пришёл сюда объебанный в говно. Смышлённый. Его сиреневые глаза мерцают пониманием, словно он смотрит на своё отражение, на себя из прошлого. Изуку ухмыляется, подходя ближе. — Я просто… вдохновлён. Он садится прямо на землю. Рядом. Бросает рюкзак под ноги и откидывается на руки. Шинсо не двигается, но Изуку чувствует, как он напрягся. Почти незаметно. Только плечо чуть сдвинулось. Взгляд остался прежним. Шинсо загораживает палящее солнце и Изуку довольствуется живой тенью, облегченно закрывая уставшие от яркого света глаза. Какое-то время они просто варятся в этой тишине. Изуку комфортно. Он открывает один глаз, наблюдая за тем, как Хитоши всё ещё изучает его. Внимательно, словно обдумывает что-то. — Мне казалось, что твои глаза зелёные, — лениво фыркает Шинсо, вынимая сигарету. Густой дым красиво вырывается из его губ. — Но, видимо я ошибся, Черноглазка. — Мне идёт, правда? — сладким голосом отвечает Изуку, нарочно поднимая голову так, чтобы его глаза можно было увидеть получше. — Я теперь — как испачканный холст. Молчание. Шинсо тушит сигарету о кирпич. У него трясутся руки. Изуку не уточняет почему. Он не спрашивает вообще ничего. Просто, когда тишина тянется чуть дольше, чем нужно, он тянется к заднему карману и достаёт зиплок. Показывает, будто между делом. — Гиацинт. Шинсо не отвечает. Просто смотрит. Долго. Молча. Очень внимательно. Так, как будто в Изуку сейчас отражается вся его личная вина. И весь его голод. — Хочешь? — Ты мудак, — ровно говорит Шинсо, не отводя взгляда. — Может быть, — легко кивает Изуку. — Но я не враг. Мы же просто друзья, да? Помнишь наш разговор перед концертом? «Осторожнее с этим «плевать», иначе мы с тобой слишком хорошо подружимся», бла-бла-бла… Шинсо опирается плечом о стену и тяжело выдыхает. Он не говорит «нет». Он не говорит «да». Он просто засовывает руки в карманы и молчит, как будто борется внутри с демоном, которого сам же и вырастил. На губах играет горькая ухмылка. — Тебе ведь хреново. Всегда было, — Изуку говорит спокойно. — Ты держался, потому что надо. Потому что тебя любят. Потому что ты обещал. Но, по-честному? Это их ожидания. А не твоё спасение. Где-то глубоко внутри Шинсо шевелится. Веки чуть опускаются. — Ты думаешь, я не знаю, каково это — быть тварью в образе человека? Молчание. — Ты же знаешь, кто я, Мидория? — его голос становится глухим, почти шепотом. — Я тот, кто обещал. Кьёке. Нейто. Самому себе. Я обещал, что никогда. Ни за что. Ни при каких условиях. — Так не говори. Просто сделай. — Изуку вытягивает руку, протягивая зиплок. — Потом можешь снова быть хорошим. Если захочешь. Ну же, дава-ай, Шинсо, — он ерзает на месте, словно уже не может терпеть. — Это будет круто. Ты и я, да? Прямо как когда мы познакомились. — Это была трава. Не гиацинт. Шинсо долго смотрит на зиплок. Очень долго. Потом садится рядом. Просто сидит. Как будто нужно ещё несколько секунд, чтобы позволить себе утонуть. Спустя время он наконец говорит: — Не хочешь поесть мороженное? Изуку открывает рот и не может сказать ни слова. Спустя двадцать минут они оказываются у ларька с мороженным, выглядя на фоне маленьких детей как два идиота. Это подтверждают косые взгляды прохожих и сомнение в глазах продавца, который принимает заказы в окошке. — Вам с каким вкусом? — спрашивает он. Усталость в его глазах может посоревноваться с Шинсо. Изуку не сразу понимают, что обращаются к нему, и просто продолжает залипать на мужчину, пока не чувствует как Шинсо пихает его в плечо. — А? Вы мне что-ли? Я не буду, Шинсо, выбирай сам, я на диете, — рассеянно отвечает Изуку, делая два кривых шага назад. Шинсо лишь закатывает глаза. — Классная диета, — он устало смотрит на продавца. — Мне пожалуйста два шарика ванильного мороженого в маленьком стаканчике. — Ванильное мороженое? Шинсо… — Изуку чуть ли не издевательски улыбается, словно чувствуя себя как дома. — Это последнее, чего я мог ждать от тебя… Ладно бы ещё шоколадное, ягодное, пепельное, конопляное, я… Шинсо просто игнорирует, расплачиваясь за покупку. — Благодарю. Молча они отходят от ларька на несколько шагов в сторону тротуара вдоль жилых кварталов. — Ты просто не выкупаешь, — наконец заговаривает Шинсо, прерываясь между потреблением ванильного мороженого. — Это действительно вкусно. Нейто говорит, что я жалкий. — Я могу с ним согла- — Обычно после таких слов он сосёт мой член, — перебивает его Шинсо, невозмутимо засовывая в рот пластмассовую ложечку. — Ты уверен, что я должен был узнать об этом? — Ты всё равно это не запомнишь, Черноглазка, — они заворачивают за угол, уходя в глубь района. — Я запишу это куда нибудь, — уверяет Изуку, продолжая улыбаться. — Монома Нейто любит жалких мальчиков, которые едят ванильное мороженое. Подожди, зачем мы сюда пришли? — он наконец обращает внимание на окружение и застывает на месте как вкопанный. Оглядываясь по сторонам, он не замечает протянутой руки перед собой. Изуку поднимает взгляд. Шинсо сверлит его твердым просящим взглядом. — Ты серьёзно? — шёпотом спрашивает Изуку, мгновенно понимая всю суть. Адреналин от предвкушения внезапно зашкаливает, а руки уже сами тянутся к зиплоку. Протягивая его Шинсо, Изуку смотрит на его лицо, которое сейчас необычно бледное. Он крутит в его руках всего пару секунд, прежде чем взять пластмассовую ложечку для мороженого и окунуть её в зиплок с порошком. Изуку смотрит на это как на величайшее открытие человечества. Что-то внутри него жжется, когда Шинсо подносит ложечку к левой ноздре и ловким быстрым движением снюхивает всю порцию. Так легко. Так, словно когда-то это было его рутиной. Испытал ли Хитоши чувство дежавю? Зачем он это делает? Изуку не спрашивает. Изуку не спросит об этом никогда. Вместо слов, он забирает зиплок с ложкой и спустя тридцать секунд делает тоже самое. — Так всё-таки мороженое было фейком? — вытирая нос, бормочет Изуку. — Мне действительно оно нравится, — Шинсо не сдерживает улыбки и Изуку на секунду кажется, что вот вот должен заиграть рокерский трек в качестве музыки окончания серии. — Это будет замечательный день, — бормочет он, не утруждаясь больше стоять на ногах и плюхается обратно на землю. Снизу вверх он смотрит на друга напротив. Шинсо смотрит на него без единого намёка на отвращение и это подкупает, заставляя довериться и почувствовать дружеское тепло. Стоп. Неужели у него появился друг? — Поклянись, что это останется между нами, — делая шаг навстречу, говорит Хитоши и протягивает оттопыренный мизинец в качестве клятвы. — Клянусь, — без лишних раздумий отвечает Изуку и протягивает мизинец в ответ. Без капли злорадства. Просто… как будто так и должно быть. — Добро пожаловать в клуб черноглазых.

***

Кейго Таками. Младший агент полиции Шикецу. Выслан на разведку к Лиге Злодеев. В частности — к Тойе Тодороки, подозреваемому как дилеру с кличкой Даби. Замечательное задание. Ястреб чувствует себя так, словно словил главный джекпот в своей жизни. Раскрыть главную загадку отдела с первого раза стоит отдельного преимущества, но что главнее — так это сам демон империи, что пустил свои корни в городе словно вирус. Тойя Тодороки. Это просто смешно. Как отреагировал Енджи Тодороки, — глава отдела Кейго — узнав, что его агента трахал главный разыскиваемый человек в городе. По совместительству — его сын. На данный момент представлять не особо хочется. Не то, чтобы страшно. Просто чувство аморальности происходящего на данный момент перевешивает. Короче, знать об этом старику не обязательно. Пока. Но зато сколько плюсов тут же открылось Кейго. Сколько всего можно узнать через постель. Да и грех жаловаться, Даби как назло один из самых сексуальных мужчин, которых он видел за свои двадцать четыре года жизни. Возможно у него был какой-то пунктик на фриков, но так ведь интереснее… Позволить себе отдохнуть никогда не было грехом, да? А Кейго решает совсем немно-ого насладиться своей внезапной интрижкой, так как Тойя Тодороки был острым на язык не только в переносном смысле. Изначально он не должен был с ним спать. Изначально он вообще не должен был сближаться с ним настолько сильно. Его миссия и задача были контрастными, так что Кейго с самого начала приходилось подстраиваться на ходу. Импровизировать. Что ж, вышло похвально. Отдел поперхнётся собственной слюной, когда узнает, чем он занимается. Кейго уже и не мечтает о своём жалком повышении, премиях, почёте. Не-а. Всё внимание будет устремлено к Даби. Старший Тодороки сойдёт с ума, когда узнает все грязные подробности про своего сынишку. Но это всё уже потом… Сейчас Кейго отыгрывает роль совсем другого человека. Его связь с отделом почти полностью оборвана, и единственный способ общения — зашифрованные сообщения, которые он отправляет время от времени. Все уже знают, кто такой Даби, знают, что Кейго «в гнезде», но эта миссия лежит целиком на его плечах — от начала и до самого конца. В арсенале его новой личности есть: однокомнатная квартира, которую он раньше никогда не видел; фейковые связи, которыми от и до заполнен его телефон; железное алиби на прошлое и репутация в преступных кругах — и всякая прочая херь, которая заставит Даби и остальных поверить, что он свой, и никак иначе. Инструктаж вышел достойный: команда подошла к делу ответственно, хоть и делает всё исподтишка. Но всё же, это действительно смешно. Хотя бы то, с какой лёгкостью всё вскрылось уже при первой встрече — стоило Кейго лишь назвать его прозвище. Дилер, не ожидавший подвоха в настолько проверенном месте, без задней мысли откликнулся. Рыскать на них компромат таким способом — практически смертный приговор. Но его не отпускает ощущение, что всё именно так и должно быть. Кейго смел, но не дурак. Возможно, немного чрезмерно любопытен. И всё же — поверить в то, что не прошло и недели с момента их знакомства, а его уже ведут на базу Лиги, — немного трудно. Так или иначе, он уже здесь. Заброшенный боулинг на окраине города оказался не таким уж и заброшенным, учитывая количество людей, что отдыхают здесь, как у себя дома. Да и само место особо не прикрывалось — ещё у входа горящая вывеска и приемлемый вид выдавали себя с головой. Очевидно, что здесь постарались хорошие связи с вышкой, что не особо удивительно. Полиция Шикецу давно разнюхивает дела Лиги Злодеев, но доказательств на них просто не находилось. Одними догадками их не повяжешь, а запросы расследовать дело открыто в верхушке отклонялись, так как все считали, что в этом нет смысла. Все За Одного — продюсер группы Лиги Злодеев — также был чист перед законом, но лишь на вид. Отдел Шикецу уже несколько месяцев точил зуб на его овечью шкуру, но никак не мог добраться до главного. Так и настал час Кейго. Юный, ещё особо нигде не светившийся работник, своей миссией мог принести неплохой результат, убив два зайца одновременно. С самого начала они не могли быть уверены в том, что Лига вообще причастна к наркоторговле и созданию Гиацинта. Тем не менее, у них было достаточно много моментов, за которые можно было зацепиться и потянуть, как за хвост. И, как и было сказано, у Кейго — птенчика — Таками случился мощнейший джекпот. Отдел оказался прав как минимум в одной из догадок. И что-то подсказывало, что во всей их компании Даби далеко не единственный в группе, кто промышляет всем этим. Как и продюсер наверняка в курсе об их продажах и сделках, совершаемых на регулярной основе. Всё уже ведёт к тому, что Лига Злодеев действительно является не просто музыкальной группой, но и нелегальной империей, что представляет серьезную опасность. Даби не самое главное звено здесь. Над ним есть люди повыше. Тем не менее, Даби — одно из самых значимых лиц, одна из самых главных шестерёнок в механизме. А это то, что Кейго как раз и нужно. Тем не менее, сегодня ему не повезло. Почти все ребята либо отсыпаются, либо вообще совсем в другом месте. Насколько понял сам Кейго — в основном живёт группа здесь же, на верхних этажах. Но кое что всё-таки было. С самого прихода на базу перед Кейго постоянно мелькает знакомое лицо — и не потому, что он лично его знал. Оборо Ширакумо. Пропавший без вести почти четыре года назад. Музыкант из старого трио VOID.CALL. «Ушёл в закат после развала группы. Предположительно мёртв». Кейго прищуривается. Ну да. Конечно, мёртв. И теперь он тут, в «заброшенном боулинге», наливает ему и Даби виски. Как мило. Вот и первый камушек в копилку. А ещё говорят, чудес не бывает. Он делает ментальную пометку, но виду не подаёт. Он ведь не на службе, верно? Он просто ещё один пижон в куртке с крылышками. Просто смеётся, шутит, трёт коленку о чужую — и собирает данные. Дружелюбно. Ненавязчиво. С улыбкой. Взглянув на Даби, непринужденно потягивающего виски рядом, Кейго едва не ухмыляется. — Я тебе не доверяю, — ровный немного грубый голос доносится до Кейго, как только он отворачивается от него к бару. Таками неохотно поворачивает голову обратно и встречает внимательный цепкий взгляд. Острые голубые глаза приковывают к себе так, что Таками начинает верить в его сверхспособности. — Как мне это исправить? — легко отыгрывает Кейго, разглядывая изрисованное чернилами лицо. Металл пирсинга блестит в синем свете барных лампочек. Одежда свободная и простая, не учитывая кулона на шее и множества колец на пальцах с чёрным маникюром. И на удивление мишура и чернила умудряются скрывать некую часть правды о нем. Видеть слабости жертвы, которая даже не подозревает, что по ней уже ведётся протокол — просто блаженство для Ястреба. И это подкупает больше, чем должно. Некое ощущение власти, а лучше сказать — игры. В общем. Дело в том, что… Этот Даби довольно суицидальный тип. Только вот проявляется это весьма странно. Пиромания. Одержимость огнём. Возможно влияние ПТСР. Хроническая депрессия. Сомнительный образ жизни. Употребление наркотиков. Ожоги по всему телу. Кейго не обязательно хорошо его знать, чтобы заметить всё это. Кейго не обязательно хорошо его знать, чтобы трахаться в его же квартире. Даби молчит, изучает его медленно, пытаясь разглядеть больше, чем ему позволено. Кейго не поддаётся. Бесполезно. Даби смотрит ещё немного, прежде чем лениво переводит взгляд к бармену, — тому самому Оборо Ширакумо — что ставит перед Кейго такой же стакан с виски. — Эй, разве не ты сам пригласил меня сюда? — спрашивает он непринуждённо, с неким вызовом. — Пригласил, — Даби кивает. — Но уже жалею. Ты слишком нормальный для такого места. — Думаешь, я не вписываюсь? — Думаю, ты врёшь чаще, чем улыбаешься. Он не теряет лицо, но внутри его триггерит. Какого черта? Он не должен был почувствовать что-то, но он почувствовал. Словно Даби задел не подставную личность Кейго, а ударил прямо в душу, которая тщательно скрывалась, но, видимо, недостаточно хорошо. Кейго не строит себе маску. Он позволяет другим думать, что маска — это всё, что у него есть. — Это невозможно, — его губы автоматически растягиваются в улыбке, когда он прищуривается и наклоняет голову. Кейго берёт стакан с виски и слегка качает его круговым движением. Лёд звонко бьётся о стеклянные стенки. — Я улыбаюсь практически постоянно. — Вот и я о чём, Птенчик, — Даби не сводит с него своих глаз. И с каждым разом Кейго всё лучше и лучше понимает что значит этот его взгляд. Слишком спокойный. Слишком… уставший. Как будто внутри этого тела кто-то давно уже умер, но по привычке продолжает курить, торговать, трахаться и выдавать розовый порошок оптом за нал. Даби живой. И это пугает. Потому что он единственный, кто здесь по-настоящему дышит. Остальные — как мебель. Как декорации в его пьесе. Таками даже не обратил внимания на других обитателей боулинга — они были пустыми, серыми. И Кейго впервые чувствует, как это — быть просто зрителем. Стук в дверь. Кейго поворачивает голову и видит, как вваливается зелёный безумец. Следом за ним — мрачный фиолетоволосый тип. Оба выглядят как персонажи из наркоманского клипа. Даби неохотно переводит на них взгляд, обернувшись. — Это кто? — роняет Кейго, кивнув на зелёного, что уже во всю махал Даби рукой. Присмотревшись внимательнее, внезапно для себя Кейго узнает в мальчишке Мидорию Изуку — вокалиста группы Плюс Ультра, что разбомбила своими выходками всё музыкальное комьюнити в городе. — Да не… Неужели Плюс Ультра? — Да он чокнутый, — бурчит Даби. — Талантливый, но ебанутый. И, видимо, решил, что это место его спасение. И что я буду слушать его философские речи, не имеющие смысла. Не проходит и двух минут, как чокнутый Мидория подходит к ним и окупирует бар своей персоной жалобами на свою же группу. Затем он наконец представляет второго парня, которого зовут Шинсо. В отличие от зелёного, этот парень сидел и молчал, бесконечно куря сигареты и посмеиваясь со своего друга. В следующую секунду Мидория уже клянчит у Даби синтезатор. Даби… даёт. Чего чего, но такого Кейго точно не ожидал. Но по всей видимости Тодороки проникся к нему какой-то симпатией. В своём стиле конечно. Но за неделю знакомства Кейго впервые видит человека, к которому Даби отнесся бы не как к дерьму под ногами. Мидория с Шинсо уходят за синтезатором, а когда возвращаются, Кейго с Даби уже развалились на кожаном диване, лениво болтая о всякой бессмыслице. С ним приятно разговаривать, — ловит себя на мысли Кейго. Каждый их диалог льется естественно, но красиво. — Слишком юный, чтобы так умирать, — смотря на то, как Мидория орёт в микрофон, вставляет Кейго, потягиваясь всем телом. — Слишком глупый, чтобы жить долго, — добавляет Даби. Они оба замолкают. Звук клавиш и смеха заполняют паузу. И на удивление, молчание между ними ещё ни разу не было неловким. С Даби было легко от того, что всё было до жути естественно. Им не нужно было знать тайны друг друга и предысторию, чтобы чувствовать притяжение. Но что-то внутри подсказывало, что они оба хотят найти в друг друге то, чего не находили больше ни в ком. Доверие. И в этот момент Кейго понимает: он уже не просто агент. Он не считает. Он — наблюдает. Он вовлечён. Но он не воспринимает всерьез почти ни одного человека в этом месте. Для него они все просто часть одной большой головоломки, которую Кейго ещё предстоит разгадать. И какого-то черта, несмотря на это, Даби его интересует. Даби кажется ему самым живым среди всего этого. Потому что он чувствует, как Даби на самом деле скучно здесь находиться. Но он словно не видит другого выхода. Как будто бы он смирился и просто находится, варится в этом. Словно это его судьба, словно он так решил, и это его принцип, а не искреннее желание. А что до их связи, то всё становится ещё сложнее. Потому что Даби все еще ему не доверяет, но при этом Даби, кажется, хочет ему открыться. И как будто бы они оба закрывают глаза на какие-то лишние подозрения. Они озвучивают их вслух, но почему-то позволяют всему этому происходить. Даби в этот момент смотрит не на него. Скучающе смотрит на этого чокнутого зелёного, который жмёт клавиши с видом гения, сбежавшего из дурки. А Кейго смотрит на Даби. И ловит себя на мысли, что начал наблюдать не ради протокола. Он уже не пишет отчёты. Он просто пытается понять, чем всё это закончится. И знает: запах гари, скорее всего, будет последним, что он запомнит.

***

Асфальт плавится под кроссовками, солнечные лучи врезаются в веснушчатого лицо. Воздух густой, как сироп. Даже машины на дороге кажутся сонными. Изуку плюёт на кепку и на солнцезащитные очки — он всё равно почти ничего не видит, потому что глаза ещё не привыкли к дневному свету. Он спускается по лестнице и подходит к красной железной двери. Она чуть скрипит, когда он открывает её, и тёплый воздух подвала встречает его не с облегчением, а как глухой вздох: ты опять здесь? А внутри тишина. Никого. Кроме одного. Он не сразу замечает его здесь. Каччан. Растянувшийся на диване, закинув одну руку за голову, другую — сжимая край плоской декоративной подушки, словно собирался кого-то ударить даже во сне. Его безрукавное худи с капюшоном задралось, обнажая кусочек подтянутого живота. Рядом валяется пустая бутылка воды и крошки от чего-то, что он ел на ночь. Волосы взъерошены, нос немного сморщен — он явно не рассчитывал, что кто-то увидит его вот в таком виде. Изуку восторженно замирает в проходе, даже не решаясь войти. Он не думал, что придёт первым. Он вообще не знал, придёт ли. Но вот он здесь. Стоит посреди полутёмной студии, где пахнет проводами, пылью и запахом Каччана, — и не может оторвать взгляда. Каччан тихо сопит. Изуку снимает рюкзак, ставит его у стены. Тихо. Почти на цыпочках. Его пальцы тянутся включить вентилятор — Олега — но он замирает: шум может разбудить его. В горле першит. Он не хочет говорить с ним. Он точно не хочет будить его. И всё же… он хочет, чтобы Каччан знал, что он его видел. Что он пришёл. Что он здесь. Что всё не закончилось. Что всё только начинается. Изуку присаживается на пол рядом с синтезатором, вытаскивает блокнот, перелистывает страницы. Кацуки на диване тихо шевелится, хмурит брови. Изуку скользит взглядом по его профилю. Потом — по синякам на шее, которые проступают даже сквозь тень. Его рука замирает на бумаге. Почему ты здесь, Каччан? Почему ты всё ещё здесь? Он хотел бы спросить это вслух. Но пока просто молчит. И начинает выводить кривые линии, вырисовывая подобие портрета. Он не знает, сколько проходит времени. Пять минут? Десять? Больше? Кацуки всё так же спит, не двигаясь. Только грудная клетка поднимается и опускается в такт ровному дыханию. Изуку заканчивает цветной набросок и смотрит на него. И чем дольше он смотрит, тем сильнее ощущает, как внутри что-то ноет. Не от нежности — скорее, от злости. От непонимания. От проклятой привязанности, которую никак не вытравить. Кацуки внезапно дёргается. Веки подрагивают. Он резко открывает глаза, будто вынырнул из кошмара, и на секунду смотрит на Изуку с таким испугом, словно перед ним привидение. Изуку даже не двигается. Сидит всё в той же позе, руки на коленях, голова наклонена. Каччан моргает. Его дыхание медленно выравнивается, и теперь он просто сверлит Изуку сонными, чуть затуманенными глазами. Несколько секунд проходят словно целая жизнь, когда Изуку изучает этот вкусный расфокусированный взгляд. Но затем Каччан нехотя садится, поёживается и торопливо дёргает худи, натягивая его ниже, будто что-то прячет. Потирает лицо ладонью и выдыхает. — Доброе утро, спящая красавица, — лениво говорит Изуку, не меняя выражения лица. — Пошёл ты, — сипло отвечает Кацуки, даже не взглянув на него снова. Он встаёт, шаркая босыми ногами по ковру. Волосы торчат в разные стороны, плечи опущены, но тело всё равно держит напряжение. Как будто даже просыпаясь, он уже готов к драке. Изуку наблюдает за ним, упираясь локтями в колени, подбородок на сцепленных ладонях. Его губы скользят в тень ухмылки. Кацуки на автомате открывает мини холодильник, достаёт бутылку с водой, откручивает крышку зубами. Пьёт жадно, как будто борется с похмельем, хотя Изуку знает, что он не пил. Просто вымотан. — Чем же ты занимался здесь всю ночь? — спрашивает он после паузы, будто невзначай. Кацуки ставит бутылку обратно на стол, не поворачиваясь. — Работал, — бросает он. Потом медленно оборачивается, щурясь. — Сегодня доделаем первый трек. Я добавил своих строчек к нескольким твоим дерьмотекстам, будешь знакомиться с материалом. — Не могу дождаться, — тянет Изуку, приподнимая бровь. — Заткнись, — бурчит Кацуки, но уже без яда. Он подходит к комбикам, проверяет провода, подключает что-то. Всё движение в нём — сдержанная злость и выученная сосредоточенность. Изуку продолжает наблюдать. Не двигаясь. Молча. И они оба знают, что между ними ещё ничего не проговорено. Ни слова. Ни извинения. Ни признания. Ни вопросов. Только грязная сцена в боулинге, которой ни один из них пока не готов касаться. Только общая задача: не проебаться на фестивале, хотя бы потому, что они оба слишком много выёбывались. И вот они здесь. В этой душной студии, под гудение Олега, снова вместе. Наедине. Изуку всё ещё под цинтом, но сейчас это только ему на руку. — Кстати, я наконец переоделся! — Отлично, правда несет от тебя почти также. Следующий час проходит на удивление спокойно. Относительно. Каччан показывает новые строки. Два из трёх текстов — его правки и добавления своих партий поверх вчерашнего бреда Изуку. Он искренне удивляется его выбору, но это те строчки про карму, которые он вроде бы всучил Каччану на вчерашней репетиции. Теперь к ним были добавлены партии Кацуки, что он уже даже и записал, и склеены с другим текстом Изуку, который превратился в куплет. Он включает демку — сырой барабанный бит, наслаивающийся на электронную подложку Тодороки, и устало говорит: — Что-то вроде этого. Мне нужно чтобы ты пропел под это свой текст. Изуку кивает, будто и вправду слушает. На деле же он выловил из этой демки только его голос. Глухой, хриплый, злой. Он соскучился по его скриму так, словно не слышал его уже целую вечность. Они спорят. Конечно, спорят. О длине куплета, о смысле строчек, о хлесткости формулировки. Каччан заводится с пол-оборота, Изуку язвит в ответ, наслаждаясь моментом. Пару раз кажется, что репетиция может и состояться, будто всё норм, но это только отголоски. Никакого «всё норм» не существует. Каждое движение — на грани драки. Каждое замечание — как будто с прицелом. — Каччан, Каччан… — когда Кацуки заканчивает скримить под черновик песни, Изуку мечтательно болтается возле него, потягивая чужой вейп. — Ненавидишь ли ты знать о том, что эта песня о тебе? Сначала Кацуки молчит с микрофоном в руках, сверля его взглядом, но затем выдаёт: — В этом уже давно нет ничего удивительного. Волна необьяснимого удовольствия прокатывается по всему телу Изуку, прежде чем они продолжают репетировать. Внезапно дверь в студию открывается, впуская жар с улицы вместе с Тодороки. Он с порога уставился на двоих, будто чувствует остатки их споров в воздухе. — Здравствуйте, — хрипло говорит он, делая шаг вперёд. Если Изуку и расстроился, что их милому свиданию помешали, то не подает виду. С Тодороки дело пошло ещё быстрее. На удивление, Шото действительно постарался и написал дома мелодию, которую ему напел Изуку. На слух это было настолько идеально, что даже Каччан не выдержал и стал качать головой под проигрыш после куплета. — Карма сука, потому что под гиацинтом Мидория, а страдают все, — шутит Тодороки. Хотя, зная его, эти слова могли быть сказаны и на полном серьёзе. Следом подтягиваются остальные: сначала Каминари с Джиро, потом Мина с Киришимой. Кто-то пытается посмеяться, кто-то зевает, но общее настроение — натянутое. Изуку всё чувствует. Чувствует на себе взгляды. Скользкие, щадящие, оценивающие. Как будто он зверёк, сбежавший из клетки — не факт, что не укусит. Он чувствует, что Каччан что-то им рассказал. Не всё, но достаточно, чтобы лица поменялись. Чтобы стало не так. Они молчат. Изуку тоже. В студии повисает тяжёлое напряжение словно воздух стал плотнее, а жара в подвале придавила к полу. Кацуки не смотрит на Изуку. Тот не смотрит ни на кого. Остальные переглядываются. Никто не говорит, но все всё поняли. И, будто вишенка на этом дерьмовом торте — им нужно начинать работать. Скоро концерт. Скоро сроки. Скоро пиздец. И, в целом, самому Изуку нормально. Ну, точнее, ему вообще заебись. Под гиацинтом он может всё, что угодно, а портить себе настроение он не желает, стараясь игнорировать дикие взгляды в его сторону. Сегодня у него хорошее настроение. Вчерашний день был великолепен. Начало этого тоже. — Ну что, начнём? — глухо говорит Киришима, словно выталкивает эти слова силой. — С чего начнём? — первым отзывается Денки, почесывая затылок и бросая взгляд то на Кацуки, то на Изуку, как будто ищет у кого из них безопаснее просить разрешения говорить. — Может, начнём со слона в комнате? — резко вкидывает Къёка, скрестив руки на груди и сверля Изуку тяжёлым взглядом. В голосе — раздражение, но под ним отчётливо слышна тревога. — Прежде чем притворяться, что мы можем работать как обычно. — Мы только что репетировали, — откликается Шото, сидящий с синтезатором на коленях. — Всё… относительно нормально. — «Относительно», — передразнивает Изуку с издёвкой, бросая в его сторону взгляд, в котором искрит что-то тревожное, почти звериное. — Отличное слово. Всё, что со мной происходит, теперь «относительно». — Мидория, мы все переживаем за тебя, — спокойным, но предельно искренним тоном говорит Тодороки. Его лицо остаётся каменным, но голос дрожит, выдавая напряжение. — Лучше не надо, Мидория, правда, — вмешивается Киришима, глядя куда-то в пол. Изуку вводит в ступор то, что он впервые называет его фамилию правильно. — Да, нахер это, — добавляет Денки, сжав губы и нахмурив брови. — Всё это… «поговорим», «поддержим»… Он же нас нахер пошлёт, и будет прав. — Надо попытаться. Ваша репутация может пострадать из-за этого, — добавляет Мина, глядя на всех с неуверенным выражением лица. — Мы все хотим, чтобы всё наладилось. Повисает тишина. Самое смешное это то, как они не называют вещи своими именами. Никто из них не сказал «гиацинт», «наркота». Никто из них не сказал «Мидория, нельзя нюхать! Ай-ай-ай!» Словно, если не произносить вслух очевидное, всем будет легче дышать. Легче не замечать. И тут Къёка вдруг говорит особенно тихо. Так, что приходится прислушаться: — Шинсо… он почти умер, из-за этих веществ, — она опускает глаза. — Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. То, через что он прошёл… Это, блять, не шутки, Мидория. Просто… остановись. Пока ещё не слишком поздно. Голос её дрожит, но она всё равно смотрит ему прямо в глаза. Изуку замирает. Не моргает. Не отводит взгляда. Его губы дёргаются, будто он вот-вот рассмеётся. Но не смеётся. Он вспоминает вчерашний день. Нет, всё-таки смеяться хочется очень сильно. Вспоминает, как Шинсо не сопротивлялся. Как глаза его стекленели, а губы улыбались. Словно он вернулся домой. Туда, где ему самое место. Вспоминает, как сам не чувствовал ни капли вины. И в этот момент вся забота в комнате звучит, как театральная постановка. Как же фальшиво. Он моргает и хмыкает, будто очнулся. — Как трогательно, — произносит он, глядя на Къёку. — Ты решила сравнить меня с Шинсо? Хочешь, чтобы я стал новым проектом для спасения? Боюсь, ты опоздала, — он проходит взглядом по всем. — Все вы опоздали. — Мы как будто не группа уже, — отзывается Каминари. — Мы просто… блять… комната с проблемами. — Прекрасно сказано, — бормочет Изуку с кривой усмешкой, не поднимая глаз. — А я — животное в зоопарке. — Да заткнись ты, — обрывает его Кацуки, снова выглядя как жертва аборта. Изуку становится ещё смешнее. — Да пошёл ты, — бросает он в ответ с широкой улыбкой на лице. — Да что вы вообще… Стук в дверь. Резкий. Как выстрел. Все замолкают. Головы поворачиваются к железной двери. Снова стук. — Вы издеваетесь? — шепчет Денки. — Кто ещё?.. Он встаёт с места и идёт открывать дверь, пока остальные замерли в ожидании. Дверь открывается. Денки отскакивает в сторону. На пороге — он. С раскрытыми от удивления глазами смотрят на него все семеро. Взрослый мужчина. Сильно потрёпанный жизнью. Чёрные волосы собраны кое-как. Он выглядит так, как будто вышел на балкон выпить кофе и обратно лечь спать. Каждый узнает в нем одного из «особых гостей» Летнего Рок Фестиваля. Изуку вспоминает: И правее всех отряд великих и ужасных замыкает… Подождите, кто это? Изуку его совсем не узнаёт. Это какой-то странный бородатый мужчина с чёрными длинными волосами. Он обёрнут в белый шарф, а на теле висит мешковатый чёрный комбинезон, что, будто бы, на несколько размеров больше него самого. В любом случае, мужчина выглядит так, словно сейчас либо убьёт кого-то, либо уснёт прямо здесь, на месте. — Ребята, а вы не знаете, кто это? — спрашивает Изуку у толпы у телека, не обращаясь к кому-то конкретно. — В первый раз в жизни вижу, клянусь. — В душе не ебу, может, бомж какой-то? — Как они бомжа на сцену пустили? Теперь этот бомж стоит в дверях их студии. Выражение его лица пренебрежительное и хмурое. Он оглядывает их в ответ и вздыхает. Как его зовут, Изуку понятия не имеет, как и все остальные. Чего он хочет — тоже. — Так, — произносит он, как будто заходит проверить подопытных в лаборатории. — Пахнет потом, грязью и безнадёжностью. Значит, я по адресу. — Чё?.. — выдыхает Мина. — Я — Айзава Шота. И с сегодняшнего дня я, по какой-то неведомой мне причине, беру вас под своё крыло, — он делает паузу, зевает. — Хоть кто-то должен вас вытащить из этой ямы. — Мы и без вашей помощи справимся, — без лишних раздумий, ляпает Каччан, и Изуку улыбается, так как это полная ложь. — Поверьте, — Айзава облокачивается о косяк, оглядывая их по одному, — если бы у меня был выбор, я бы сейчас сходил в котокафе и делал вид, что этой группы не существует, — он зевает снова. — Но, увы, теперь вы — мои. Повисает мёртвая тишина. До момента, пока Изуку не выдерживает. —…А вы вообще кто? Мужчина смотрит на него долго, словно оттягивает момент, как может, но спустя несколько секунд и его терпение кончается. — Я продюсер лейбла EraserHead. Внутри студии воцаряется полный, беззвучный шок. Изуку впервые за всё это время поднимает голову, и встречается взглядом с ним. Мидория убежден, что в ту же секунду его въебало ещё сильнее. Он поздно понял, что его рот открылся сам по себе, а глаза вот вот вылетят из орбит. Громкий вдох послужил стартом таких же вдохов остальных ребят. EraserHead — не просто лейбл. Это место, с которым ещё много лет назад подписала контракт самая величайшая глэм рок звезда в мире. Тошинори Яги. — Не может быть, — сипло проговаривает Кацуки, охрипнув от шока. Айзава щурится, словно приглядывается к какому-то особенно вредному таракану. — О, ещё как может.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!