Пролог: Гнев Зевса

Небо над Олимпом не просто содрогалось – оно рвалось на части. Лазурь, вечно сиявшая самоцветным куполом, искривилась в судороге, пронзенная молниями. Не стрелы, а ядовитые корни гнева, жилистые и ослепительные, разрывали ткань небес, оставляя шрамы дыма и паленого эфира. Воздух гудел, как натянутая струна перед разрывом, пропитанный едким запахом озона, обжигающим горло до слез. Аполлон стоял в сияющем зале. Не согнулся. Не отступил. Спину держал прямо, как стрела лука, но под безупречным золотым хитоном пальцы впились в ладони до крови. Его собственная, божественная, еще не пролившаяся. Взгляд, цвета летнего неба в час, когда солнце касается моря, был гладким льдом, отражающим не страх, а бездонный, мертвенный холод. Холод решения, за которое он заплатит. — Ты убил моих циклопов! — Голос Зевса обрушился не звуком, а катастрофой. Грохот, раскалывающий саму твердь, потряс основание Олимпа. Трещины, тонкие, как паутина, но смертоносные, поползли по мраморным колоннам, сбрасывая крошки золотой инкрустации. Пыль вечности закружилась в лучах падающего света. — За что?! Аполлон не опустил взор. Его голос, когда он ответил, был чистым, как горный ключ, и острым, как обсидиановый нож, врезавшийся в грохот: — Они украли моего сына. Асклепия. — Пауза, в которой слышался шелест крыльев ужаса, облетевший зал. — Замуровали его в пещере живым. — Каждое слово падало на мрамор тяжелыми каплями расплавленного свинца. — Разве смерть... разве быстрый конец не был милостью после этого? Разве не был он... спасением? Ответом был не гром. Это был взрыв. Раскат, сотрясший кости мира, заставивший вздрогнуть даже Гермеса, притаившегося за массивным троном Геры, как испуганный фавн. Его крылатые сандалии на миг коснулись пола, потеряв дар полета перед яростью Отца. — Ты — бог света! — Зевс поднялся с трона. Его фигура, и до того исполинская, затмила источники сияния, накрыв зал тенью первозданной ночи. Холод и безумие веяли от него. — Не палач! Не сеятель смерти! За твою дерзость... — Голос стих до смертоносного шепота, от которого кровь стыла в жилах, — будешь смертным. Год. Без лучей. Без песнопений. Без бессмертия. Познай, каково это — быть муравьем под колесницей судьбы. Чувствовать пыль. Голод. Боль. Страх конца. Удар молнии пришел не сверху. Он родился в ладони Зевса — крошечный, искрящийся шарик чистой ярости — и вонзился в грудь Аполлона. Не жег. Рвал. Разрывал саму ткань его божественности, выдирая корни силы, света, вечности. Боль была... абсолютно новой. Не огненной, а ледяной. Жгучей унизительной пустотой, заполняющей место, где секунду назад билось солнце. Золотые искры — частицы его сущности — вырвались из раны, погасли в воздухе. Он рухнул на колени, не в силах сдержать стон. Первые капли золотой крови, густой и сияющей, упали на безупречный мрамор, оставив клеймо падения. — Пади, — прошипел Зевс сверху, и в этом шипении был хруст ломающихся крыльев. — И молись, чтобы ничтожные черви земли оказались милосерднее богов. Ибо я — не милосерден.