Глава 1. Овечий Пастух и Окровавленный Небожитель

Милет. Пастбища у подножия гор. Закат. Бранх ненавидел закаты. Они не красили небо, они заливали его кровью. Всегда. Как кровь, пузырящаяся и липкая, на посиневших губах отца, когда тот корчился в лихорадке на жалком тюфяке из соломы, цепляясь костлявыми пальцами в амулет Посейдона. «Молитесь богам, сынок... Они милостивы...» Хриплый выдох. Пустой взгляд в потолок. Вечная тишина. Милостивы? Ха. Милость богов была остротой серпа и солнцем, выжигающим посевы. Посох с набалдашником из кремня свистел в воздухе, хлеща не столько по колючкам, сколько по пыльной, выгоревшей злобе в собственной груди. Бранх подгонял овец к загону. Кислый пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью в грязевые ручьи на лице. Шерсть овец пахла жирной немытой жизнью, пыль — удушливой тщетностью. Вдруг стадо, доселе покорное, взорвалось пронзительным, сливающимся в один ужас блеянием. Овцы метнулись в стороны, как горошины из лопнувшего стручка, сбивая друг друга, звонко сталкиваясь деревянными колокольчиками. В кустах колючего терновника, у самого края оврага, зашевелилось что-то темное и тяжелое. — Опять волк? — Бранх нахмурился, губы растянулись в оскал, не имеющий ничего общего с улыбкой. Из-за пояса, из грубой кожи, он выдернул короткий, тускло блестящий нож. Сердце глухо колотилось не от страха, а от привычной, мрачной ярости. Защищать. Убивать. Выживать. Он подошел осторожно, раздвигая посохом колючие ветви. И замер. Не волк. Человек. Или то, что от него осталось. Лежал ничком, облепленный пылью и засохшей грязью, как падаль. Одежда — не ткань, а лохмотья кроваво-бурого цвета, слипшиеся с телом. Лицо скрывала маска из грязи, синяков и запекшейся крови. Но на груди... Там была зияющая рана. Не глубокая царапина, а рваный, темный провал, из которого медленно, густо сочилась жидкость. Не красная. Золотистая. Как расплавленный металл под солнцем, но тусклый, угасающий. Бранх остолбенел. Колдун? Наговоренный на погибель? Или... демон, принявший облик страдания? Рука с ножом задрожала. — Эй! — Он толкнул незнакомца носком грубого башмака, без жалости. Тот застонал. Звук был сухим, как треск ломаемых веток. Потом... повернул голову. Глаза открылись. Слишком ясные. Слишком осознанные для полумертвого. Яркие, как сапфиры, вмурованные в грязь. Глаза, знавшие солнце и теперь видевшие только пыль. — Во... да... — Хрип вырвался из пересохшего горла, обрывок слова, больше похожий на предсмертный хрип. Бранх колебался. Демоны не просят воды. Это знал любой ребенок у моря. Но... люди не истекают золотом. Это он знал не хуже. Сердце стучало в висках молотом страха и... чего-то еще. Жалости? Нет. Не жалости. Любопытства к необъяснимому? Ненависти ко всему, что нарушало его скудый, предсказуемый ад? — Как звать? — спросил он, приседая на корточки, но нож не убирал. Готовый к прыжку. К удару. — Феб... — прошептал человек. Губы, потрескавшиеся и синие, едва шевельнулись. Ложь, — мгновенно пронеслось в голове Бранха. Феб. Имя Аполлона. Солнечного. Дальновержца. А боги... боги не валяются в пыли, истекая золотом у ног презренного пастуха. Не могут. Но он взвалил его на плечи. Тело было невыносимо тяжелым, как будто высеченным из цельной скалы. Мускулы Бранха напряглись до хруста, пота стало больше. Он пошел, спотыкаясь, к своей хижине. И по дороге, сквозь липкий пот и пыль, заметил: Кожа под слоем грязи и крови на руке незнакомца была... безупречной. Гладкой, как полированная слоновая кость. Без единого шрама, морщинки, пятнышка. Только свежая, ужасающая рана на груди нарушала этот странный покров вечной молодости. Из разорванного кармана грязного хитона торчал обломок. Не кость животного. Слоновая кость. Искусно вырезанная. Сломанная флейта. Дорогая. Непостижимая здесь, в пыли. Бранх шел, неся свою ношу, и мир вокруг расплывался в золотистой дымке заката и немых вопросов. Демон? Бог? Проклятие? Не важно. Это было что-то иное. И это что-то нуждалось в воде. А он... он нес это. Почему? Он не знал. Пока.