Глава 2. Запахи Хлеба и Тайн

Следующее утро ворвалось в хижину Бранха не привычной серой пустотой холодного очага, а чем-то невероятным. Воздух был густым, теплым, пропитанным таким знакомым, таким невозможным здесь ароматом – запахом настоящего, только что испеченного хлеба. Бранх, привыкший к запахам дыма, овечьей шерсти и земли, замер, не открывая глаз. Обман чувств, – подумалось ему сквозь сонную одурь. Остаток забытого сна. Но аромат не исчезал, он витал, настойчивый и манящий, как призрак давно утраченного уюта. Он приоткрыл один глаз, щурясь в полумраке. И увидел. На грубо сколоченном столе, еще хранившем зарубки от дедовского топора, дымилась лепешка. Золотистая, с трещинками на корочке, она источала тепло, словно маленькое солнце, упавшее с неба. А над потухшим кострищем, где вчера лишь тлели угли, склонился Феб. Его руки, которые еще вчера дрожали от слабости и боли, двигались теперь с уверенной ловкостью. Длинные пальцы переворачивали хлеб на раскаленном камне – движенье точное, почти ритуальное. Света от щели в стене хватало, чтобы разглядеть сосредоточенное лицо бывшего путника, тень усталости под глазами, но и странное спокойствие. — Откуда... мука? — Бранх поднялся, голос его прозвучал хрипло, как скрип несмазанной двери. Он мысленно перебирал запасы хижины: ячменная крупа, жесткая как камень, мешочек вяленой баранины, коренья... Муки не было. Не могло быть. Последний раз она была здесь, наверное, при жизни матери. Феб повернулся. И улыбнулся. В этот самый миг тонкий солнечный луч, пробившись сквозь щель в стене, упал ему на всклокоченные волосы. Они вспыхнули, превратившись в струящуюся, почти живую медь, обрамляя лицо, на котором боль уже уступила место тихому свету. — Нашел мешочек. За сундуком, в самом углу. Присыпан пылью. Прошлый хозяин, видно, забыл? — Голос его был теплым, как этот хлеб. — Прошлый хозяин... — Бранх медленно подошел к столу, не сводя глаз с лепешки. — Это был мой дед. И умер он десять зим назад. — Он осторожно, почти благоговейно, отломил кусочек. Корочка хрустнула звонко, обнажив нежную, пористую мякоть. Он поднес его ко рту. Тепло, хруст, а потом – таяние на языке, чистый, забытый вкус зерна и огня. Такой хлеб пекла мать. До того дня... Комок подступил к горлу. Он проглотил его вместе со слюной и воспоминанием. — Ты... — он посмотрел на Феба, — ...умеешь печь. Феб уже ставил перед ним грубую глиняную кружку. Оттуда поднимался легкий пар, неся с собой горьковато-сладкий дуэт мяты и чабреца. — Умею многое, Бранх, — тихо сказал он. — Столько, что сейчас кажется лишь ненужным грузом прошлого. Но печь хлеб... лечить раны... слушать, о чем шепчет ветер в ущельях... — Он провел ладонью по теплому камню очага. — Для этого не нужен дар богов или сила небес. Только руки. И внимание. Простое, человеческое внимание. Бранх молча поднес кружку к губам. Горячий отвар обжег рот, но он не отдернул руку. Он смотрел на Феба поверх глиняного края. Этот человек был как ручей в скалах – кажется, прозрачен до дна, а заглянешь – и видишь лишь бездонную глубину, скрытую под рябью. Золотая кровь... Такая живучесть, что смерть отступила за три дня... И взгляд. Этот взгляд! Слишком мудрый, слишком старый для лица юноши. Но его руки... Бранх разглядывал их. Ладони были шершавыми, в потертостях и мелких шрамах – руки человека, знавшего труд. А его хитон... не просто поношенный, а чиненный. Аккуратные заплатки на локте и по шву. Демоны не штопают одежду, – вдруг ясно подумал Бранх, отпивая горьковатый настой. – И не пекут хлеб. Не так. Не с такой... тихой любовью. Феб выздоравливал не просто быстро. Он выздоравливал вопреки. Уже на третий день, когда утренний туман еще цеплялся за склоны, он вышел из хижины следом за Бранхом – помогать с овцами. И Бранх наблюдал. Он видел, как Феб подходил к окоченевшим от утреннего холода и страха ягнятам. Не хватал, не пугал. Он склонялся, и из его горла вырывался тихий, горловой напев – не песня, а скорее утробный шепот земли и ветра. И дрожь в тонких ножках ягнят стихала, испуганные глазки успокаивались, они переставали жаться друг к другу, словно услышав голос давно потерянной матери. Он видел, как Феб бродил по склонам, казалось бы, бесцельно, а потом возвращался с охапкой невзрачных стеблей. "Душица," – говорил он, разминая листья пальцами, и терпкий аромат наполнял воздух. – "Для барашка с коликами. Дашь ему пожевать". Или: "Шалфей. Примочка для воспаленного копытца". Травы, о которых Бранх лишь смутно слышал в старинных песнях бабушек, Феб находил будто сам земля указывала ему путь. Он видел, как Феб взялся за развалившийся плетень. Пальцы его, все еще тонкие и бледные, не обладали прежней силой, но двигались они с сосредоточенной точностью мастера, знающего каждую ивовую прутину, каждое ее сгибание. Не спеша, вдумчиво, он вплетал новую лозу в старый каркас, будто восстанавливал не ограду, а нечто гораздо более важное. Напряжение копилось в Бранхе, как вода за плотиной. И однажды, когда они скребли засохший навоз в загоне, лопаты звенели о камень, а солнце жгло спины, он не выдержал. Отбросил скребок. Звук металла о камень прозвучал резко. — Кто ты, Феб? — спросил он прямо, глядя в спину тому. — Не колдун. Не разбойник с большой дороги. Уж точно не купец, торгующий блестящей мишурой... — Голос его сорвался. — Кто? Феб замер. Медленно, очень медленно, он обернулся. Лопата осталась торчать в куче навоза. Солнце стояло в зените, и его лучи падали прямо на лицо Феба. И в эти глаза – глаза цвета весеннего неба после грозы – пришла такая глубина, такое знание веков, что Бранх почувствовал, будто заглянул в горное озеро в самый жаркий полдень. Бездонное. Тихое. Хранящее все тайны мира на своем дне. — Я тот, — сказал Феб, и голос его звучал тихо, но каждое слово отдавалось в тишине между ними, — кого изгнали из родного очага. Кто совершил ошибку... и заплатил за нее сполна. Болью. Одиночеством. Потерей всего. — Он сделал шаг вперед. Солнечный луч скользнул по его заплатанному рукаву. — А сейчас... сейчас я просто благодарен, Бранх. Благодарен за этот запах овечьей шерсти, пропитанный солнцем. За дымок из твоей трубы на рассвете. За... вот этот твой хлеб, который ты делишь со мной. — Он поднял руку. Не для рукопожатия. Не для прикосновения к плечу. Его пальцы едва коснулись тыльной стороны руки Бранха – легчайшее прикосновение, как дуновение ветерка, как касание крыла бабочки, севшей ненадолго. — Можно я... пока просто буду Фебом? Твоим помощником? Ни больше. Ни меньше. Бранх почувствовал, как по его щеке, обветренной и грубой, пробежала волна тепла. Не от палящего солнца. Другое тепло, идущее изнутри, от этого тихого вопроса, от этого невесомого прикосновения, от глубины этих озерных глаз. Он не смог найти слов. Просто кивнул. Коротко, решительно. Отводя взгляд к далеким вершинам, где таяли последние снега. — Ладно, — выдохнул он. Голос был хриплым, но твердым. — Феб. Так и быть. Пока... просто Феб. Помощник. И в тишине гор, нарушаемой лишь блеяньем овец да шелестом ветра в траве, это прозвучало как клятва. Или как начало новой, еще не написанной главы.