Глава 5. Жар, Масло и Воля Феба

Полдень пылал над пастбищем. Солнце висело в зените, раскаляя воздух до звона в ушах. Пыль висела густым маревом над выгоревшей травой. Они загнали отару в тень старой, раскидистой оливы на краю выпаса. Овцы, тяжело дыша, сбились в кучу, их шерсть слиплась от пота и пыли. Бранх прислонился к шершавому стволу, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Каждый мускул горел от усталости после долгого утреннего перегона. Внезапно сильные руки легли ему на плечи сзади. — Стоять, — голос Феба прозвучал низко, властно, прямо у уха, перекрывая жужжание цикад. Бранх вздрогнул, но замер. — Ты задеревенел, как столб. Солнце вытянуло из тебя всю влагу. Пальцы Феба впились в закаменевшие мышцы его плеч и шеи. Сначала было больно, почти невыносимо, потом пошли глубокие, разминающие волны тепла, растекающиеся от точек давления. Бранх невольно застонал, выгибая спину навстречу. Феб работал молча, методично, с силой, превосходящей человеческую. Он разминал спину Бранха сквозь грубую ткань хитона, его движения были уверенными, знающими, будто он видел каждую зажатую связку сквозь лен. — Откуда ты так умеешь...? — пробормотал Бранх, опуская голову, покорный рукам Феба. — Тела... они похожи, — ответил Феб просто. Его дыхание обжигало шею Бранха. — Сними хитон. Приказ прозвучал так естественно, что Бранх повиновался, не раздумывая. Он расстегнул пояс и стянул запачканный потом и пылью хитон через голову, оголив торс. Вечерний знойный воздух обжег кожу. Пальцы Феба немедленно вернулись к его телу, но теперь они скользили по обнаженной коже, оставляя мурашки и дрожь. Потом Бранх услышал легкий хлюпающий звук. Феб достал из кожаной сумки у пояса небольшую глиняную лекрифу с оливковым маслом. Аромат – терпкий, землистый, с ноткой свежести – ударил в нос. — От сухости кожи, — пояснил Феб, но в его глазах горел иной огонь – темный, голодный. Он вылил щедрую порцию масла на ладони, растер их, согревая золотистую жидкость. — И для гибкости. Его горячие, маслянистые ладони легли на спину Бранха. И все изменилось. Это перестало быть просто массажем. Это стал ритуал обладания. Масло позволяло рукам Феба скользить по коже Бранха плавно, властно, охватывая огромные участки. Он втирал масло круговыми движениями в лопатки, спускался вдоль позвоночника сильными, разглаживающими движениями, проходил по пояснице, надавливая так, что Бранх едва сдерживал стоны. Каждое прикосновение было исследованием, заявлением на владение, обещанием большего. Масло пахло солнцем, оливой, и чем-то неуловимо диким. Бранх закусил губу, чувствуя, как волны нарастающего возбуждения катятся от каждого движения вниз, к животу, к паху. Когда маслянистые пальцы Феба скользнули под мышками, едва касаясь боков груди, Бранх не выдержал – тихо застонал. Феб услышал. Его руки замерли. Потом одна ладонь сползла с поясницы Бранха вниз, грубо сжав ягодицу поверх тонкой набедренной повязки. Бранх ахнул. Феб прижался всем телом к его спине. Бранх почувствовал твердый, недвусмысленный бугорок в паху Феба, упирающийся ему в поясницу. Губы Феба коснулись его уха, горячие и влажные. — Чувствительный, пастух, — прошептал он, голос густой, как смола, от желания. — От масла? Или от моих рук? Бранх не смог ответить. Дыхание перехватило. Феб отступил на шаг. Его глаза, синие, как глубины летнего моря, метнулись к стаду под оливой. Он выбрал старого барана Кербероса, чья густая, курчавая шерсть была особенно плотной. — Керберос! — его голос прозвучал командой. Баран поднял тяжелую голову. Феб щелкнул пальцами. — Ко мне. К удивлению Бранха, Керберос послушно подошел. Феб провел рукой по его мощному боку, что-то тихо проговорив на странном, мелодичном наречии. Баран лег на бок, покорный. Быстрым, точным движением Феб выхватил короткий серповидный нож (подарок Бранха для срезания веток) из ножен у его пояса. Прежде чем Бранх успел вскрикнуть, лезвие блеснуло – быстро, чисто, без крови. Феб снял с бока Кербероса большой лоскут густой шкуры, оставив самого барана лишь слегка остриженным, невредимым и явно спокойным. Он блеял, жуя жвачку. Феб бросил теплую, пахнущую овчиной шкуру шерстью вверх на густую, примятую траву в густой тени оливы. — Мягче земли, — заявил он, отбрасывая нож. Его взгляд вернулся к Бранху, пылающий, не оставляющий места для сомнений или отказа. — Сними повязку. Ложись. Команды лишали Бранха воли. Дрожащими руками он развязал шнурок своей набедренной повязки и стянул ее. Его член стоял твердо, тяжело, влажный на головке, полный предвкушения и страха. Он опустился на шкуру Кербероса. Шерсть была густой, чуть колючей, но нежной и живой, пропахшей овцой, солнцем и степью. Феб скинул свой хитон одним движением. Его тело в пятнистом свете, пробивавшемся сквозь листву, казалось отлитым из светлой бронзы – мощные плечи, рельефный пресс, сильные бедра. Его член, полный, толстый, с темно-багровой головкой, был готов. Он взял лекрифу с маслом, вылил остатки себе на ладонь и щедро смазал свой член, медленно проглаживая его снизу вверх. Зрелище было варварски прекрасным. Потом он подошел к Бранху, встал над ним, его тень накрыла юношу. — Ноги. Шире, — приказал он, голос хриплый от страсти. Бранх послушно раздвинул бедра, обнажая себя полностью. Стыд пылал на его щеках, но возбуждение было сильнее. Феб опустился на колени между его ног. Он взял еще масла, его пальцы, скользкие и горячие, коснулись промежности Бранха, затем круговым, настойчивым движением начали массировать напряженное, нетронутое отверстие. Бранх вскрикнул от неожиданности и незнакомого ощущения. Масло облегчало скольжение, но давление было интимным, пугающим, возбуждающим. — Откройся, — скомандовал Феб. Его палец, смазанный маслом, упёрся в тугой мышечный узел и надавил. Бранх застонал, впиваясь пальцами в шерсть шкуры, чувствуя, как его тело сжимается в сопротивлении. Боль была острой, но Феб не останавливался. Его палец, толстый и неумолимый, медленно, с постоянным давлением входил внутрь, растягивая, наполняя. Бранх зарычал сквозь зубы. Ощущение было непривычным, инвазивным, но по мере работы масла и настойчивости Феба, боль начала смешиваться с глубокой, странной наполненностью. Феб добавил второй палец. Растяжение стало сильнее. Бранх закинул голову назад, его тело выгнулось, член пульсировал от смеси боли и нарастающего возбуждения. Феб работал пальцами внутри него – раздвигал, массировал, искал. И нашел. Острая, сладкая молния ударила Бранха снизу вверх, когда пальцы Феба нажали на внутренний узел. Он взвыл, бедра дернулись сами по себе. — Да! Вот он, — усмехнулся Феб, целенаправленно массируя простату. Волны наслаждения заставили Бранха забыть о стыде и боли. Он застонал открыто, постыдно, его тело потекло навстречу пальцам. Феб вынул пальцы. Бранх почувствовал пустоту и предательскую влажность между ног. Феб взял свой смазанный маслом член, приставил широкую, горячую головку к растянутому теперь входу. — Прими, — было все предупреждение. Он уперся руками в бедра Бранха и толкнул бедрами вперед с силой, не оставляющей выбора. Боль! Острая, разрывающая. Бранх закричал. Его тело сжалось в спазме, пытаясь вытолкнуть захватчика, но Феб был неумолим. Он вгонял свой член глубоко, медленно, с нечеловеческой силой, преодолевая сопротивление мышц. Слезы выступили на глазах Бранха. Феб наклонился, его губы коснулись слёз, слизали их. — Прими меня, Бранх, — прошептал он, и в его голосе была не только власть, но и странная, глубокая жажда. — Дыши. Отдайся. Это станет сладким. Клянусь. Он не лгал. Боль уступала место невероятному чувству наполненности, подчинения, жгучей близости. Феб начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и вгоняя обратно до упора, позволяя Бранху привыкнуть к размеру, к ощущению растяжения и трения внутри. Каждый толчок достигал той самой точки, посылая искры наслаждения по позвоночнику. Бранх застонал уже по-другому – низко, протяжно, с оттенком отчаяния и восторга. Его руки обхватили мощные плечи Феба, цепляясь за потную кожу. — Да… вот так… — рычал Феб, его ритм учащался. Он поднял бедра Бранха выше, меняя угол, и следующий толчок ударил точно в простату. Бранх взвыл, его тело выгнулось дугой. Феб не давал передышки. Он вгонял в него свой член быстро, глубоко, грубо. Глухие, влажные шлепки их тел сливались в один ритм с их тяжелым дыханием и стонами. Запахи заполнили пространство под оливой: терпкое оливковое масло, сладковатый пот, мускусный аромат секса, овечья шерсть и пыль. Бранх потерял счет времени. Мир сузился до жгучего сладострастия внутри него, до темного, властного взгляда Феба, до ощущения своего тела, вздымающегося навстречу каждому толчку. Феб почувствовал, как тело Бранха начало сжиматься в ритме его движений, как его стоны стали выше, отчаяннее. Он опустил одну руку между их тел, сжал твердый, истекающий предэякулятом член Бранха и начал яростно дрочить его в такт своим мощным толчкам. — Кончай, — приказал он, его голос был хриплым от напряжения. — Кончай для меня! Сейчас! Приказ, совпавший с виртуозным натиском на простату, стал последней каплей. Оргазм смыл Бранха с невероятной силой. Он закричал, не сдерживаясь, его тело затряслось в судорогах, сперма горячими струями выплеснулась на его живот, грудь, забрызгав шерсть овечьей шкуры под ним. Сильные спазмы его внутренних мышц сжали член Феба внутри. Тот издал низкий, звериный рык и, вогнав свой член в Бранха до самого основания, замер, изливаясь в него пульсирующими потоками горячего семени. Наполнение было глубоким, бесконечным, меткой силы. Они рухнули на пахнущую овчиной шкуру. Феб тяжело дышал, его тело прижимало Бранха к земле. Вес был огромным, но Бранх чувствовал только опустошение, липкость, странный мир и запах масла, спермы и овцы. Сердце Феба билось часто, сильно, у его уха. Прошло время. Сумерки начали синеть на востоке. Феб медленно вынул свой член. Бранх почувствовал пустоту и тепло семени, вытекающего из него. Феб перевернулся на бок, обнял Бранха одной сильной рукой, притянул к себе. Его губы коснулись виска Бранха – легко, неожиданно нежно. — Ты принял меня, — прошептал он. В его голосе звучало глубокое удовлетворение и что-то похожее на признание. — Всего. Бранх молчал. Он чувствовал боль, липкость, усталость и необъяснимый покой. Он прижался к мощной груди Феба, слушая, как овцы мирно жуют траву в наступающих сумерках под оливой. На шкуре Кербероса, пропахшей их страстью, они лежали, не бог и смертный, а просто Феб и Бранх, нашедшие друг друга в пыли и зное этого мира.