Глава 10. Клыки в Солнечном Свете

Утро пришло с обжигающей ясностью. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в стенах хижины, резали глаза, высвечивая пыль, висевшую в воздухе, как мельчайшие алмазы над последствиями ночи. Бранх проснулся от спазма в животе. Глубокая, тупая боль пульсировала внизу, напоминая о грубом вторжении, о растяжении мышц, о густой, засохшей липкости между бедер, смешавшей его сперму с семенем Феба. Он лежал на боку, спиной к Фебу, но чувствовал тяжесть и тепло его тела, его руку, все еще властно лежащую на его бедре, пальцы впившиеся в кожу даже во сне. Шепот утих. Но не исчез. Он отступил в глубокие, темные складки его сознания, как ядовитая змея в нору, оставив после себя липкий осадок страха и стыда. Картины пыток были размыты, но ощущение – когтей под кожей, червей в кишках, предательского холода отвержения – висело в нем, как туман. Он глубоко вдохнул, пытаясь уловить запах кожи Феба, солнца, земли – якоря реальности, которые тот вбил в него ночью. Но реальность пахла иначе: затхлостью хижины, кисловатым потом, спермой и страхом. Феб пошевелился за его спиной. Его дыхание изменило ритм – сонное, ровное сменилось бдительной тишиной. Бранх почувствовал, как пальцы на его бедре сжались сильнее – не причиняя боли, но утверждая присутствие, контроль. — Тихо, — прошептал Феб, его голос был хриплым от сна, но абсолютно ясным. — Не шевелись. Напряжение, острое и звериное, мгновенно наполнило хижину. Феб не просто проснулся. Он застыл, слившись с подстилкой, его внимание было направлено не на Бранха, а вовне. Через щели. В утренний свет. Бранх замер, едва дыша. Он сосредоточился. Не на страхе внутри. На том, что снаружи. Сначала – ничего. Звон цикад. Далекий зов пастушьего рожка с соседнего холма. Потом… он уловил это. Скрежет. Как будто коготь провели по камню у самого порога. И запах. Новый, чужеродный, ворвавшийся в знакомую атмосферу хижины. Сладковато-гнилостный. Как разлагающаяся плоть, присыпанная сухими травами. От него свело желудок. Феб медленно, с кошачьей грацией, отодвинулся. Его рука убралась с бедра Бранха. Бранх услышал почти неслышный звук – Феб брал в руки свой посох, не простой, а тяжелый дубовый шест, который стоял у входа. Он повернулся, краем глаза уловив движение. Феб стоял на коленях, спиной к нему, лицом к низкой двери хижины. Его торс был напряжен, мышцы спины играли под кожей, покрытой старыми шрамами и свежими царапинами от их ночной схватки. В руке он сжимал посох, как копье. — Не выходи, — приказал Феб, не оборачиваясь. Голос был тихим, стальным. — Что бы ты ни услышал. Понял? Бранх кивнул, понимая, что Феб не видит этого. Он прижался к стене, стараясь стать меньше, чувствуя холод земли сквозь тонкую подстилку. Его дар, тот самый проклятый пророческий огонь, что Феб в него вложил, начал ползти по нервам, как ледяная вода. Он не видел, но чувствовал. Тени. Не те, что шептали в голове. Плотнее. Реальнее. Они двигались за тонкой дверью из неструганых досок. Две? Три? Бесформенные сгустки тьмы, излучающие тот самый гнилостный запах и… голод. Животный, неутолимый. Дверь хижины не была заперта на засов – только притворена тяжелым камнем. Камень сдвинулся. Не упал. Словно его толкнула невидимая лапа. Дверь со скрипом приоткрылась на палец. В щель хлынул яркий утренний свет и… холод. Ледяной, не от воздуха, а от самой сущности того, что было снаружи. Феб не двинулся. Он был как изваяние. Только его пальцы белели от силы, с которой он сжимал посох. Из щели, медленно, словно просачиваясь сквозь твердую материю, протянулась дымка. Не белая, а густо-черная, маслянистая. Она стелилась по земляному полу, цепляясь, как живая, за соломинки подстилки. И из этой дымки, прямо перед порогом, материализовалась лапа. Огромная. Покрытая слипшейся, свалявшейся шерстью цвета запекшейся крови. Когти – длинные, изогнутые, черные как обсидиан – впились в земляной пол, оставляя глубокие борозды. За ней появилась вторая. Потом морда. Не собачья. Не волчья. Вытянутый череп, лишенный глазниц, только две точки мертвенно-зеленого огня, пылавшие в глубоких впадинах. Пасть, усеянная рядами игольчатых, сгнивших на вид зубов, приоткрылась. Сладко-гнилостное дыхание волной накатило в хижину. Бранх зажал рот рукой, чтобы не застонать. Это был не зверь. Это была тень Гекаты. Один из ее верных псов – гончих, что бегают меж мирами, вынюхивая страх и разрыв в тканях реальности. Пес не зарычал. Он заскулил. Звук был пронзительным, леденящим душу, как скрежет ножа по стеклу, смешанный с плачем младенца. Он сделал шаг вперед, его когти глубже вонзились в землю. Зеленые огни-глаза уставились не на Феба. На Бранха. Прямо сквозь щель в стене, будто видя его сквозь камень и дерево. В этом взгляде был безумный, ненасытный голод. Голод не к плоти, а к страху, к пророческому дару, к самой душе. Феб двинулся. Молниеносно. Не вставая, он рванул рукой вперед, посох в его руке стал копьем ярости. Тупой конец с размаху вонзился не в пса, а в черную дымку у его лап. Раздался негромкий хлопок, как лопнувший пузырь. Дымка вздыбилась, завихрилась с шипением. Пес взвыл – на этот раз от боли и ярости. Его материальная форма дрогнула, стала прозрачнее. Зеленые огни пылали ненавистью. — Прочь! — прогремел голос Феба. В нем не было божественной силы – только чистая, сконцентрированная воля. Воля павшего титана, защищающего свое. — Ты незваный! Твое место – у ног старухи в тенях! Здесь – мой свет! Моя земля! Мой пастух! Он ударил посохом снова. В землю перед порогом. Удар был резким, точным. Казалось, несильным. Но от места удара по полу хижины разбежались тонкие, золотистые трещины света. Они были слабыми, как первые лучи рассвета, но очертили порог. Создали преграду. Нити солнца, сплетенные волей. Пес отпрянул. Его когти вырвались из земли. Мертвенно-зеленые глаза метнулись от Бранха к Фебу, полные бессильной ярости. Он зашипел, как котел со смолой, и его форма начала расплываться, таять обратно в черную, маслянистую дымку. Дымка отползла от порога, как отравленная вода от огня. Через мгновение за дверью не было ничего. Только утренний свет, звон цикад и сладковато-гнилостный запах, медленно рассеивающийся на ветру. Феб опустил посох. Его плечи слегка опустились. Он дышал глубже, чем обычно. Не от усталости. От напряжения воли, от сожженной силы, которой у него оставалось так мало. Бранх не выдержал. Он оттолкнулся от стены, подполз к Фебу, не обращая внимания на боль внизу живота. Он схватил его за руку выше локтя, чувствуя под пальцами напряженную мышцу и быстрый пульс. — Что… что это было? — его голос дрожал, но паники не было. Был шок. Холодное осознание. Феб медленно повернулся к нему. Его лицо было бледным, в глазах бушевала усталая буря – гнев, остатки концентрации, что-то похожее на тревогу. — Геката услышала зов Эриний, — сказал он просто. Его голос был глухим. — Ее псы… они ищут слабые места. Щели. Они почуяли тебя. Твой страх. Твой дар. — Он поднял руку, грубо коснулся пальцами виска Бранха. — Они не ушли далеко. Они вернутся. Когда стемнеет. Когда страх подточит твою стену. Он встал, его движения были тяжелыми, почти смертными. Подошел к порогу, посмотрел на выжженные светом трещины в земле – его временная защита. — Мы не можем оставаться здесь, — произнес Феб, глядя в солнечное утро, которое внезапно казалось полным скрытых теней. — Хижина – ловушка. Они знают, где мы. — Он обернулся, его синие глаза встретились с широко открытыми глазами Бранха. В них не было прежней уверенности хозяина. Была суровая решимость. — Собирайся. Берем только необходимое. Овец… овец придется оставить. Бранх почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Овцы… его стадо. Его единственное богатство, его жизнь до Феба. Оставить их? На растерзание волкам? Или… этим теням? — Но… куда? — спросил он, поднимаясь на дрожащих ногах, чувствуя, как засохшее семя стягивает кожу на внутренней стороне бедер. Феб взглянул на восток, туда, где холмы поднимались выше, сливаясь с предгорьями. — В горы, — сказал он. — К древним местам. К камням, которые помнят время до Олимпа. Где их власть… тоньше. — Он наклонился, поднял свой простой кожаный мешок, начал грубо совать туда кусок сыра, горсть сушеных фиг, нож. Его движения были резкими, лишенными прежней грации. — Быстро, Бранх. Солнце – наш союзник. Но оно клонится. Бранх посмотрел на пустую хижину, на солому, пропитанную их потом и семенем, на следы борьбы у порога. Потом на Феба – сильного, но раненого, божественного, но смертного, его единственную защиту в мире, который внезапно стал враждебным и кишащим тенями. Он не знал, что ждет их в горах. Не знал, выживут ли они. Но знал одно: бежать с Фебом – лучше, чем умирать здесь, в одиночестве, под шепот Эриний и с клыками псов Гекаты в горле. Он кивнул. Молча. Подобрал свой потрепанный плащ. Боль при движении была резкой, но он стиснул зубы. Его дар, тот самый, что привлек тени, теперь смутно покалывал, чуял опасность и… дорогу. Туманный образ тропы в скалах, пещеры, темной воды. Он не знал, было ли это видением или отчаянием. Но выбора не было. Они вышли из хижины в слепящее утро. Феб шел впереди, посох наготове, его взгляд сканировал каждую тень от камня, каждую ложбину. Бранх следовал за ним, хромая, чувствуя на спине незримый, тяжелый взгляд из чащи леса, где сладковато-гнилостный запах все еще висел в воздухе. Они оставляли позади дом, стадо, прежнюю жизнь. Впереди были только горы, тени и хрупкая надежда, зажженная в груди пастуха гневом и странной нежностью павшего бога. Бой продолжался. И они шли ему навстречу.