2. Попытка номер два

      Утро началось с холода. Не в воздухе — в коже. Одри стояла у поста регистрации, пока пальцы Мими, с ногтями цвета бордо, небрежно ставили отметку в журнале.       — Доброе утро, сахарок, — протянула Мими, приподняв бровь. Её короткий халат был больше похож на коктейльное платье — подчёркивал изгибы, а не скрывал их. — Пережила первое крещение?       Кларк слабо кивнула, машинально подписываясь. В голове гудело, как и вчера. Только теперь — гул был глуже, как эхо от падения.       — Идёшь за кофе? — спросила медсестра, уже разворачиваясь.       Одри не успела даже подумать, как оказалась в сестринской, сидящей за узким столом с кружкой капучино в руках. Противоположно ей, устроилась сама Мими, положив ногу на ногу с театральной грацией.       — Ты знаешь, он не держит интернов, — вбросила она без всякой завязки. — Вообще. За десять лет — ни один не остался. Кто-то ушёл, кто-то сбежал, одна даже рыдала прямо у входа. Говорила, что у него глаза как у палача.       — Почему? — тихо спросила, обхватывая кружку пальцами.       — Потому что он не учит, — фыркнула Мими. — Он ждёт, когда ты или выживешь — или сломаешься. А ещё — он не просит. Ему всё равно, придёт ли кто-то в ординатуру. И тут ты. Новенькая, наивная, с глазами, как у оленя на шоссе.       Она сделала глоток, прищурилась:       — Знаешь, если хочешь хоть как-то выправить свою репутацию — возьми дело. Самостоятельно. Выбери пациента, разберись, попробуй наладить контакт. Не лезь к Вики, не вляпайся в муть. Что-то попроще. А потом покажи Малеку, что ты не пустое место. Может, не вышвырнет через неделю.       Девушка молча кивнула. Это звучало почти как план. Хотя голос внутри шептал, что она уже опоздала.

≻───── ⌘ ─────≺

      Она стояла у панели, уже выбрав этаж, когда двери с мягким скрежетом раскрылись и внутрь вошёл сам психиатр. Тот же тёмный костюм. Та же прямая осанка. Та же атмосфера, будто он сам — продолжение больницы, её холодный, наблюдающий разум.       — Признаться, я ожидал, что вы просто исчезнете, не обременяя себя прощальными словами, — начал он, откидываясь на стену. Его голос был мягким, почти ленивым, но в этой вкрадчивости сквозила угроза — как в тоне врача, сообщающего смертельный диагноз с улыбкой.       — Я… хотела объясниться, — начала Одри, заранее чувствуя, как провалиться даже тут.       — Объясниться, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Очаровательно. Какая редкая самонадеянность после первого же срыва.       Он встал. Не рывком — с грацией, пугающей своей размеренностью. Как змея, разминающаяся перед броском.       — Вам повезло, Кларк, что всё закончилось лишь синяками и парой капель крови на линолеуме. И то кровь из носа уже реакция вашего тела. В следующий раз — труп. Ваш. Или чей-то чужой. И угадайте, кто понесёт ответственность?       Он подошёл ближе. Расстояние между ними стало опасно коротким, и воздух загустел.       — У вас задокументированный посттравматический синдром, импульсивные реакции, нарушение концентрации — и всё это с такой красочной историей предыдущей практики, что мне стоит только намекнуть — и уберу вас отсюда по щелчку пальцев.       Он щёлкнул. Тихо, будто бы в насмешку.       — Но я этого не делаю, — продолжил он, склонив голову набок, — знаете почему?       Она подняла взгляд. Её дыхание сбилось, и это не укрылось от него.       — Потому что интересно. Любопытно, сколько слоёв у вашей псевдоуверенности. Сколько дней вы сможете держать спину ровно, пока не прогнётесь. Сколько — пока снова не начнёте слышать свои голоса.       Одри не ответила. Просто стояла, стиснув зубы, впитывая его слова, как губка. И, разумеется, он наслаждался этим зрелищем.       — Я не… уйду, — наконец добавила она, ровно, почти шёпотом.       — Верю, — отозвался он, обойдя её. — Но не обольщайтесь. Это не доблесть. Это упрямство, граничащее с глупостью.       Он вновь взялся за бумаги будто всего сказанного и не было.       — Я был почти уверен, что сегодня вы пришлёте заявление по почте. Любопытный экземпляр… Жаль, я не ставлю на проигравших.       Он развернулся к двери, не проронив ни слова больше. Лифт продолжал ехать вверх, а в груди Одри снова росло ощущение, будто она собирается не в смену, а на суд.

≻───── ⌘ ─────≺

      Общая палата встретила Одри затхлым воздухом и приглушённым гудением вентиляции, прячущимся где-то под потолком. Пахло чем-то сладковатым — вроде сиропа или старых духов, смешанных с дезинфицирующим раствором. В помещении стояли пять кроватей, разделённых занавесками, но только одна из них была распахнута — возле неё, на краю, сидела пожилая женщина с идеально причёсанными серебристыми волосами и пряжей в руках.       — Миссис Хоуленд? — осторожно уточнила, делая шаг внутрь.       — А вы, должно быть, актриса? — бабушка подняла на неё ясные, чуть поблёкшие глаза. — У вас такие длинные пальцы. Пианистка? Вы — из тех, кто играет на сцене?       Кларк улыбнулась, садясь рядом на пластиковый стул. Та отреагировала тепло — протянула руку, коснулась запястья. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём было что-то странное: рука оставалась неподвижной чуть дольше, чем нужно.       — Нет, я ваш новый врач. Хотела просто поговорить… — старалась сохранять мягкий тон.       — Врач? — бабушка озадаченно нахмурилась. — Я уже говорила с врачом. С тем хорошеньким, у которого глаза… как васильки.       — Миссис Хоуленд, мне просто нужно уточнить кое-что для вашей карты…       — Вас не должно быть здесь, — внезапно перебила та. — Это вы зажгли свечи? Это вы шептали им имена?       Одри растерялась. Она не успела ничего ответить, как тон женщины стал угрожающе пронзительным:       — Прочь! Прочь, ведьма! Вы… подменили мою сестру! Где Марианна?! Что вы с ней сделали?!       И в следующую секунду всё произошло слишком быстро — клубок пряжи отлетел в сторону, бабушка схватилась за край стула и, несмотря на возраст, дернулась вперёд, вцепившись в рукав халата Одри, задыхаясь от собственного крика:       — Верни её! Верни её! Я знаю, что ты одна из них!       Молодой врач-интерн повалилась на пол вместе со стулом, больно ударившись локтем. Крик разрывал палату. Но прежде чем паника успела её поглотить, послышался короткий, сдавленный хрип — и тело женщины резко обмякло.       Над ней опять стояла Анна. Без лишних слов, без суеты. Одной рукой придерживая пациентку, другой — всё ещё с зажатым в пальцах шприцем.       — Всё в порядке. Я здесь, — спокойно произнесла она, наклоняясь к женщине, чьё лицо всё ещё искажала ярость. — Всё хорошо, миссис Хоуленд. Тсс…       Двое санитаров молча вошли в палату. Один кивнул Анне, и вместе они аккуратно подняли её с кровати, унося прочь. На всё ушло не больше минуты. Тишина вновь вернулась в комнату, как будто ничего не случилось.       А где-то за стеклянной перегородкой, в коридоре — наблюдали.       Малек стоял, скрестив руки на груди. Его профиль был высечен безразличием. Рядом с ним, едва касаясь его плеча, стояла Лэйн. Её волосы — распущенные, тёмные, гладкие — мягко спадали вперёд, закрывая часть лица. Но видно было, как она прижалась щекой к его руке, почти по-детски. Он коснулся её головы — спокойно, без эмоций, но не отстранённо. Его пальцы скользнули по волосам, как по страницам книги, которую читал тысячу раз.       — Ужинаем сегодня? — спросил он негромко, не отводя взгляда от сцены за стеклом.       — Можно, — отозвалась Лэйн.       — Ты не против чего-нибудь японского?       — Не против. Всё равно давно не выходила.       Они помолчали. За стеклом, в палате, Одри всё ещё жалкими попытками пыталась встать с пола, поджав колени и тяжело дыша. Её глаза были полны бессильной ярости, стыда и чего-то ещё — того, что Малек знал слишком хорошо. Он, наконец, повернулся к Лэйн.       — Что думаешь о ней?       Та чуть пожала плечами.       — Скучная. Такие всегда стараются угодить. Но быстро ломаются.       Профессор кивнул. Пальцы его ещё раз коснулись её виска — теперь чуть дольше, медленнее. Жест, который можно было бы назвать отцовским, если бы не лёгкое напряжение в нём, как у человека, который привык дрессировать хищников, а не воспитывать детей.       — Возможно, — только и сказал.

≻───── ⌘ ─────≺

      — Второй раз, — резко, почти шипя, бросила Анна, захлопнув металлическую крышку утилизатора. — Второй, мать его, раз за неделю. И всё ради неё. — она указала шприцем в сторону двери, за которой только что унесли пациентку.       Дыхание всё же выдавало усталость. Одри, всё ещё не оправившись от происшествия, сидела, опершись на руки. Она чувствовала, как краснеют щеки — от стыда, от унижения, от собственного бессилия. Хотелось что-то сказать, но язык не ворочался.       Анна подошла ближе, но не с угрозой — скорее, с тяжёлым раздражением, накопленным от дежурств, потраченных нервов и… может быть, от воспоминаний о себе на этом же месте.       — Надеюсь, ты хотя бы запоминаешь, что мы вкалываем, — процедила она, бросив взгляд на карточку пациентки. — А то в следующий раз, может быть, меня рядом не окажется.       — Хватит, — раздался голос за её спиной.       Мими.       Она вошла в палату, не спеша, будто это просто очередная остановка на пути к автомату с кофе. Лицо её было привычно спокойным — с той фирменной полуулыбкой, в которой всегда смешивались добродушие и лёгкая насмешка. Не торопясь, она подошла к Одри и мягко, большим пальцем, погладила её по щеке, как взрослые иногда утешают ребёнка, чья гордость не позволяет показать, что ему больно.       — А помнишь, как мы первый день сюда пришли? — проговорила Мими, обращаясь к ней, но глядя на Одри. — Смены были адские. Кровь, крики, всё это «добро пожаловать в Астрею». Я пыталась флиртовать с доктором Малеком, — она усмехнулась, качнув головой. — Честно, худшая идея из всех, что были в моей жизни. А у меня были очень плохие идеи.       Анна хмыкнула, скрестив руки на груди.       — Не думала, что ты об этом вспомнишь.       — Ещё как, — Мими подмигнула. — Он тогда даже не удосужился сделать вид, что понял намёк. Просто… проигнорировал. А потом ещё три месяца общался со мной исключительно по делу. Хотя нет. Когда однажды я спросила, почему он так себя ведёт, он ответил: «Мими, я предпочитаю женщин, чьи диагнозы я не пишу сам».       Анна фыркнула. Одри опустила глаза, но губы её чуть дрогнули — почти в улыбке.       — Мы все облажались в первый день. У кого-то это был Малек, у кого-то — выбитые зубы от пациента, — продолжила Мими. — Но ты жива. И у тебя есть мозги. А это тут, поверь, редкость.       Анна тяжело вздохнула, но уже без злости.       — Всё равно. Это не детский сад. Тут никто никого нянчить не будет.       — Не будет, — согласилась Мими, мягко, но с нажимом. — Но помочь — это не то же самое, что нянчиться.       Она ещё раз посмотрела на Одри — уже внимательнее. Потом взяла со стола халат, накинула ей на плечи и тихо добавила:       — Привыкай. Здесь слабость не скрыть. Но и силу, если она есть, — тоже. Так что покажи, что у тебя есть хоть капля злости на себя. И используй её правильно.       Она развернулась, направляясь к выходу, оставляя после себя только запах кофе и нотку поддерживающей дерзости, которая казалась настоящей роскошью в коридорах Астреи.       Анна задержалась на мгновение, взглянула на Одри и сухо кивнула — не то чтобы одобрительно, но уже без желания задеть.       — Ладно. Не умирай в третий раз. Просто возьми следующую, если сможешь.

≻───── ⌘ ─────≺

      Смыла с лица остатки стыда. Заправила волосы назад. Выдохнула. Шагнула в коридор, как на каторжный путь, где никто не встретит аплодисментами, но каждый запомнит, если споткнёшься.       Медленно, чувствуя, как со стены на неё смотрит блеклый свет неоновых ламп. Они здесь всегда будто выжидали. Оглянулась — взгляд скользнул по стеклянным вставкам в дверях палат. В одной пожилой мужчина смотрел в потолок, в другой санитарка поправляла капельницу. Монотонная рутина замкнутого мира, где всё крутится вокруг чужого страдания.       — Попробуем ещё раз, — тихо прошептала она себе, сжав в руках планшет с электронной картой пациента.       Третья попытка. Последняя на сегодня. До конца смены оставалось меньше часа, а обещание, данное себе — и Малеку — всё ещё висело петлей на шее.       Именно в палате №12 она остановилась. Тихо. Сначала просто посмотрела через стекло: пациентка сидела на кровати, закутавшись в плед, обнимая подушку как живое существо. Молодая, с неуверенными жестами — казалась потерянной, но не опасной.       Одри вздохнула. И вошла.       — Здравствуйте, — голос был мягкий, почти ласковый. Она присела на край стула у кровати, оставив между ними достаточно пространства. — Меня зовут Одри. Я бы хотела немного с вами поговорить… если вы не против.       На этот раз всё сложилось иначе. Без срывов, без крика, без страха в глазах. Медленно, но уверенно Одри вела беседу, делая пометки, проверяя давление, аккуратно спрашивая о снах, о боли, о тревоге. Пациентка отвечала. Тихо. Неуверенно. Порой сбиваясь. Но отвечала.       Минут через двадцать, выходя из палаты, Одри впервые за день почувствовала: внутри стало чуть легче.       Она открыла планшет, внесла изменения в схему. Прописала корректировку медикаментозной терапии. И нажала «сохранить», указав, что в конце смены лично передаст доктору полную информацию.       И впервые — не с чувством обречённости, а с тихим упрямством и неким маленьким триумфом.       — Ты чего такая сияющая? — лениво протянула Лэйн, облокотившись на стойку медсестринского поста и не отрывая взгляда от капельницы, что стояла за стеклом палаты напротив.       Одри слегка вздрогнула от внезапного голоса, но тут же выпрямилась, крепче сжав планшет.       — Просто… получилось. Всё получилось, — тихо, но с явной гордостью сказала она. — Я справилась.       Девушка кивнула, будто с ленцой, но в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — может, признание, может, просто интерес. Она только коротко хмыкнула:       — Впервые вижу, чтобы кто-то улыбался после общения с нашими жильцами. Осторожней, так можно и поверить, что здесь есть надежда.       В этот момент к ним подошёл заведующий отделением — строгий, уставший, уже без халата, с растрёпанными волосами и бумагами под мышкой. Он шёл с видом человека, мысленно уже вышедшего за пределы больницы, но всё же остановился у поста. Лэйн на автомате выпрямилась, подняла голову, и он мельком коснулся её руки — незаметный, почти отеческий жест, тёплый, несмотря на всю сдержанность.       — Доктор Синнер, — сказала интерн и протянула планшет. — Пациентка из 12-й палаты. Симптоматика, реакции, корректировка терапии. Всё согласно протоколу.       Он пробежал глазами по экрану. На его лице не дрогнуло ни мышцы, но через мгновение он кивнул.       — Молодец, Кларк.       И уже повернувшись, добавил:       — Остаёшься на дежурство.       — Что?.. Но я же… всё правильно сделала.       Он не остановился. Просто взял Лэйн за руку и не оглянувшись, повёл её к выходу из клиники. Кларк осталась стоять, глядя им вслед, в полном недоумении.       — Что значит «остаюсь»? — выдохнула она и повернулась к медпункту, где Мими как раз размешивала кофе в одноразовом стаканчике, прищурившись на неё с привычной полуулыбкой.       — Сегодня больше нет вариантов, милая, — пожала плечами. — Он ужинает с дочерью.       Одри хлопнула ресницами, как будто не расслышала.       — В смысле… дочерью?       Медсестра поставила кофе на стол, подошла ближе, смахнула рукой невидимую пылинку с её плеча и тихо сказала:       — Лэйн… Она здесь с детства. У неё никого нет. База исследовательская ее родителей, «Сибирь», та, что в горах — ты могла слышать. В день обрушения она осталась единственной выжившей. Спасатели вытащили её из-под обломков — в крови, с рассечённым лбом и глазами, полными… того, чего лучше не видеть в пятнадцать. Психиатрическое отделение для трудных подростков. Она долго не говорила. Думали, она навсегда осталась в себе. Но потом появился он.       Мими замолчала на пару секунд, будто вспоминая.       — Малек пришёл сюда как раз в то время. Забрал её к себе в отделение. Неофициально. Он никогда не говорил, почему. Но с тех пор она — его. И он — её. Не как мужчина и женщина, — добавила она с лёгкой усмешкой, — а как человек, который понял, что если не возьмёт ответственность за этого ребёнка, она просто исчезнет.       Одри всё ещё смотрела в сторону закрывшейся двери. Словно в первый раз видела их иначе. Не странную тихую девушку в чёрном и не холодного, язвительного врача. А двух людей, которых свела одна общая бездна.