3. Ночное дежурство

      Ночь в Астрее была тяжёлой. Одри не помнила, как заснула. Последнее, что всплывало в памяти, — это её квартира-однушка, запах сырости и скрип кровати, когда она легла, всё ещё сжимая в голове слова Вики: «Ты тоже сломанная». Сон накрыл её, как волна, и вот она уже стояла в бесконечном коридоре больницы, но это явно была не Астрея. Или была? Стены пульсировали, словно живые, покрытые трещинами, из которых сочилась тьма. Свет ламп мигал, отбрасывая длинные, изломанные тени, а воздух был густым, пропитанным чем-то сладковато-гниющим.       Кларк посмотрела на себя. Её белый халат исчез. Вместо него — чёрный латексный костюм, облегающий тело, как вторая кожа, блестящий в тусклом свете. Длинные латексные перчатки соединялись у указательного пальца и тянулись до локтей, гладкие, как змеиная чешуя. В руках она держала металлический поднос, на котором звенели склянки с таблетками, их разноцветные оболочки мерцали, как драгоценные камни. Она не знала, зачем идёт, но ноги сами несли её вперёд, по коридору, который, казалось, не имел конца.       Двери палат слева и справа были приоткрыты, и из каждой доносился шёпот, стоны, смех — звуки, которые ввинчивались в её разум. Она не хотела смотреть, но всё равно не контролируя себя поворачивалась. В первой палате она увидела старика, сидящего на полу, его руки были покрыты кровью, а глаза — пустые, как у куклы. Он вырезал что-то на своей коже, бормоча: «Они велели, они велели». Одри прошла мимо, её шаги гулко отдавались в тишине. Она не чувствовала страха — только холодное равнодушие, будто это было не её тело, не её разум.       Следующая дверь. Двое пациентов, сцепившихся в углу, их тела извивались в каком-то диком, животном танце. Один был в маске собаки, другой — в кожаном костюме с шипами, их движения были одновременно страстными и пугающими. Их глаза поймали её взгляд, и один из них, срывая маску, оскалился, показав зубы, испачканные чем-то красным. Одри не остановилась. Поднос в её руках звякнул, но она продолжала идти, её каблуки стучали по плитке, как метроном.       Ещё одна дверь. Женщина в рваном платье, с волосами, спутанными, как паутина, танцевала в одиночестве, прижимая к груди невидимого партнёра. Её губы шептали: «Он обещал, он обещал». Но когда она повернулась, её лицо оказалось пустым — без глаз, без рта, только гладкая кожа. Одри отвернулась, её дыхание оставалось ровным, но внутри что-то сжалось.       Коридор изгибался, стены становились всё темнее, а звуки — громче, хаотичнее. Смех, крики, стоны сливались в какофонию, но Одри продолжала идти, её латексный костюм скрипел при каждом движении. Она чувствовала, как он сжимает её, словно пытается стать частью её кожи. Поднос в руках становился тяжелее, склянки звенели громче, и она заметила, что таблетки внутри них шевелятся, как живые.       Внезапно перед ней возникла медсестра. Её ярко-красные губы растянулись в улыбке, но в глазах не было привычной игривости — только что-то хищное, почти звериное. На ней был тот же откровенный халат, но теперь он казался неуместно роскошным, в отличие от отличия героини. Мими шагнула к Одри и протянула ей одну таблетку — чёрную, блестящую, как обсидиан.       — Это твоя.       Одри хотела отказаться, но её рука сама потянулась к таблетке. Она положила её на язык, и та растворилась мгновенно, оставив горький, металлический привкус. Мир вокруг дрогнул. Стены заколыхались, как занавески на ветру, а звуки коридора превратились в рёв, будто тысячи голосов кричали одновременно. Одри почувствовала, как её колени подгибаются, и рухнула на пол, поднос с грохотом упал, склянки раскатились, их содержимое шипело, как кислота.       Она поползла. Пол был холодным, липким, стены, казалось, пульсировали при каждом движении. Ее латексные перчатки волочились по плитке, оставляя полосы на грязи. Ее зрение затуманилось, коридор растянулся до невозможности, и все же она знала, куда идет — в его кабинет. Заведующий отделением.       Голоса в ее голове становились громче, шепча обрывки слов, которые она не могла понять — сломано, страх, огонь. Она пробиралась вперед, ее дыхание было прерывистым, ее разум скользил между сном и чем-то более глубоким, чем-то, что казалось слишком реальным.       Дверь в кабинет Малека маячила впереди, ее темное дерево было покрыто резными узорами, которые, казалось, двигались и корчились. Она потянулась к ней, ее пальцы дрожали, но прежде чем она успела коснуться ручки, дверь распахнулась. Там стоял он сам. Его силуэт был резким на фоне тусклого света кабинета, его темные волосы слегка падали на глаза. Он был одет в черное, не в обычный белый халат, а в сшитый на заказ костюм, который делал его похожим на фигуру из другого мира — демона, бога, что-то среднее.       Присел, рука нашла ее подбородок, поднимая ее лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза были бесконечными, черными озерами, которые, казалось, затягивали ее, топив ее.       «Все еще пытаешься играть в героя, Кларк?» — пробормотал он. «Или ты наконец видишь, кто ты есть?»       Одри улыбнулась, хотя ее зрение угасало, а сознание сыпалось сквозь пальцы, как песок крупинками. Последнее, что она увидела, было его лицо — прекрасное, жестокое и невозможно знакомое — прежде чем тьма поглотила ее целиком. Его глаза горели, как угли, а улыбка была жестокой, но невыносимо притягательной.       Она хотела ответить, но вместо слов из её горла вырвался стон. Смола текла между ними, соединяя их, и его руки — сильные, испачканные чёрным — скользнули по её телу. Он сжал её грудь, его пальцы впились в кожу сквозь расползающийся латекс, и Одри вскрикнула, её тело выгнулось от боли и наслаждения. Её руки потянулись к нему, царапая его грудь, скользя по кубикам пресса, вниз, к изгибу живота, где смола сливалась с его кожей.       Кадры мелькали, как в лихорадочном сне. Его губы на её шее, зубы, едва кусающие кожу. Её пальцы, впивающиеся в его спину, оставляя красные следы. Смола, заливающая их, как чёрная кровь, связывающая их тела в одном ритме. Её крик — громкий, надрывный, полный отчаяния и желания — эхом отдавался в пустоте, где не было ни стен, ни времени. Его руки сжимали её бёдра, притягивая ближе, и она чувствовала, как её разум растворяется, как она тонет в нём, в смоле, в этом безумии.       — Кровь кажется почти черной при лунном свете…       Одри не знала, хотела ли она этого. Её тело отвечало ему, подчинялось, но где-то в глубине её разума кричала другая она — та, что хотела проснуться, убежать, спастись. Но смола держала её, его взгляд держал её, и она падала всё глубже, её крики становились стонами, её сопротивление — капитуляцией.       И тишина наступила внезапно. Их тела замерли, сплетённые, покрытые смолой, как статуи в забытом храме. Его глаза всё ещё держали её, но теперь в них было что-то новое — не только власть, но и тень сожаления. Он наклонился, его губы почти коснулись её, и прошептал:       — Ты не можешь уйти, Одри. Ты уже часть этого.       Её улыбка была слабой, сломанной, полной боли и желания. Смола заполнила её горло, её разум, и тьма вернулась, утаскивая её в пустоту.       Электрический свет в коридоре мерцал, как будто раздумывая — погаснуть ли окончательно или ещё немного побороться. Одри продолжала дремать, уронив голову на согнутую руку, прикрытую листом с вечерними сводками. Где-то за пределами её сна тикали часы, шуршал кондиционер и скрипел чей-то шаг за стеной.       Крик разорвал ночь резко и неестественно — женский, сорванный, словно вырванный из глотки криком зверя, у которого отняли последнее. Одри вскочила, сбросив с колен бумаги, и, не раздумывая, бросилась в сторону звука.       Она знала, откуда.       Дверь была закрыта, но крики слышались отчётливо: бессвязные слова, мольбы, страх, переходящий в истерику. Одри распахнула створку и шагнула внутрь.       В тусклом свете ночной лампы Вики билась на кровати, стянутая смирительной рубашкой, её волосы спутались, лицо залито слезами и потом. Она дёргалась всем телом, ногти с силой царапали воздух, будто пыталась разорвать не ткань, а реальность, которая держит её в ловушке.       — Вики… — приблизилась осторожно, как к раненому животному. — Слышишь меня? Это я.       — Он был здесь… он смотрел… я видела! — всхлипывала, её голос срывался. — Я не хочу снова, я не буду, прошу…       Одри подошла ближе, присела, положила руки на её плечи. Сейчас она была уверена что в безопасности сама.       — Всё в порядке. Здесь никто тебя не тронет. Я с тобой.       Вики вжалась в подушку, дрожа как от холода, и ещё пару раз дёрнулась, прежде чем, наконец, замереть, будто в ней что-то оборвалось. Её дыхание начало сбиваться в ровный ритм, лицо залилось слабым румянцем — то ли от слёз, то ли от облегчения.       — Всё хорошо, — шептал врач. — Ты дома. Всё прошло.

≻───── ⌘ ─────≺

      Следующее утро выдалось молчаливым. Одри стояла у стойки медсестёр, обхватив ладонями чашку с остывающим кофе, и не отрываясь смотрела, как Мими что-то заполняет на планшете, постукивая ногтем по экрану.       — Она снова кричала, — наконец нарушила тишину Одри. — Всю ночь.       Медсестра кивнула, не отрывая взгляда от монитора.       — Вики? Да. У неё такие срывы бывают… особенно по пятницам.       — Почему по пятницам? — обернулась. — Она что-то вспоминает?       Мими задержалась. Затем отложила планшет и тяжело вздохнула. Её плечи опустились — впервые за всё время, что Одри её знала, кокетливый изгиб бровей исчез, а губы не держали привычную полуулыбку. Она выглядела… просто женщиной, уставшей от чужой боли.       — Потому что по субботам её навещает отец.       Мими взяла чашку, сделала глоток и уставилась в никуда, будто пыталась что-то разглядеть сквозь серые стены больницы.       — Он приезжает каждую неделю. Старый, лысый, с портфельчиком и термосом. Сидит рядом, говорит ей тихо, будто она слышит. Рассказывает, как кошка дома линяет, как цветы в саду распустились… Как будто она всё ещё та же девочка.       Одри прижала чашку к груди.       — А мама?       — Маму она потеряла в шесть лет. Болезнь. Тогда отец сам её на ноги ставил. Всё сам: школу, кружки, репетиторы, потом архитектурный. Она была его гордостью… настоящая. Я однажды видела, как он вытащил из кармана крошечную фотографию — Вики в мантии, с дипломом в руках, улыбается, будто весь мир у её ног.       Мими провела пальцем по краю стола, будто вытирала невидимую пыль.       — Она ехала домой, после вручения. Молодая, счастливая, свободная. И лобовое столкновение. Скорая, кома, затем… наша палата.       — Она… запомнила? — не решалась спросить.       — Не знаю. Иногда кажется — да. Иногда она смотрит на него так, будто вот-вот узнает, а потом вновь уходит куда-то в свой мир. Там, где ангелы, демоны… и то, что она видела, прежде чем разбилась машина.       Мими посмотрела на Одри. Глаза — живые, внимательные, с теплом, которое не часто встретишь за этими стенами.       — Он до сих пор называет её своей маленькой дочерью.       Тишина между ними была не гнетущей, а какой-то почти священной. Одри кивнула, чувствуя, как где-то внутри поднимается что-то тёплое и болезненное — то, что невозможно выразить словами. И то, что, возможно, делает её чуть ближе к тем, кого она пришла лечить.       — Мы были знакомы, — вдруг тихо добавила Мими, глядя в чашку, будто что-то увидела в её мутной глубине. — Даже довольно близко.       Интерн обернулась, молча слушая.       — Когда я училась в десятом, ходила в театральный кружок. Мечтала поступить в актёрский… Тогда Вики уже была на первом курсе архитектурного. Смешная, яркая — такая вся из света. Худенькая, с большими глазами, которые всегда горели, когда она говорила о зданиях, о линиях, о будущих проектах. А потом выходила на сцену и читала монолог Катерины из «Грозы» так, что все мурашками покрывались.       Мими усмехнулась, чуть прикрыла глаза.       — Мы вместе участвовали в одной постановке. Я — романтическая роль, она — драматическая. Всегда говорила, что сцена ей не нужна, она и так рисует свой театр в камне. А я… я потом просто не прошла по баллам. И всё. Подала документы в медицинское училище. Сказала себе, что здесь тоже нужно играть, просто немного по-другому.       Её голос стал тише, будто она говорила уже не Одри, а самой себе:       — А потом… прошло пару лет. И однажды я увидела её здесь. Волосы спутанные, губы в ранах от постоянного кусания, глаза… такие же, но пустые. Только плечи всё ещё запоминали старую осанку. Вики — моя подруга из театра. А теперь — пациентка в смирительной рубашке.       Мими резко выдохнула, как будто прогоняя от себя эмоции, и даже чуть улыбнулась, слишком быстро, слишком натянуто.       — Вот такая ирония. Я мечтала о сцене, а теперь перебираю таблетки. А она мечтала строить мир, а теперь живёт в своём, вымышленном.       Кларк не знала, что сказать. Только стояла, чувствуя, как глухо ноет внутри — от обрывков чужой судьбы, от невозможности изменить прошлое и бессилия перед тем, как всё может рухнуть в один момент.       Мими обняла себя за плечи, будто от холода:       — Не всегда ты попадаешь туда, куда шёл. Но, может, мы просто становимся нужными там, где нас ждут больше всего.       Разговор оборвался резко, по коридору, не оборачиваясь, стремительно прошли Анна и Малек. Белые халаты развевались за ними.       — Что-то случилось, — тихо выдохнула Мими, вставая.       Одри, не дожидаясь объяснений, метнулась за ними, чувствуя, как внутри всё сжалось в ледяной комок.       Они свернули в левое крыло, и уже у самой двери палаты №9 Малек, не сбавляя шага, толкнул дверь плечом. Анна сразу пристроилась у кровати, склонившись над Лэйн. Девушка лежала на спине, её тело казалось восковой фигурой, только дрожь пробегала мелкой рябью по коже. Глаза распахнуты до предела, взгляд остекленевший, губы приоткрыты — будто она хотела что-то сказать, но голос её оставил.       — Кататония, — коротко бросила Анна.       — Принесите диазепам. Быстро, — голос Малека не дрожал, но в его лице читалась сосредоточенность, граничащая с отчаянием.       Он опустился на колени у кровати, взял Лэйн за запястье, проверяя пульс, и другим движением убрал выбившуюся прядь со лба. Не как врач. Как отец.       — Слышишь меня? — прошептал он, едва касаясь её щеки. — Я здесь. Всё хорошо. Ты не одна.       Губы Лэйн чуть дрогнули, но ни звука не последовало. В её глазах стоял застывший ужас.       Кларк застыла в дверях, прижав ладони к груди. Только теперь она заметила, насколько тяжёлой может быть тишина. Как ужасно видеть в койке родного. Тот, кого Малек называл «дочерью». Тот, чьё безмолвие было сейчас громче любого крика.       Анна уже что-то готовила за её спиной, шприц блеснул в её руке, словно последняя надежда.       — Ты с нами, Лэйн. Слышишь? — продолжал Малек, не отрываясь от неё ни на секунду.       И тогда Одри впервые увидела: этот человек, этот холодный, раздражённый, почти жестокий преподаватель… сейчас действительно переживал. Потому что сердце его не в груди — оно лежало перед ним на больничной койке, обнажённое, дрожащее, и в этот момент — совершенно беспомощное.